Над судьбой. Том 4. Глава восемьдесят пятая

 

-Маланья! Маланья! Ну, где же эта окаянная плутовка?  - в сердцах, в который раз  прокричал Аристарх Никодимыч, с досадой теряясь в  догадках.
- Бегу барин, бегу!  - издалека послышался приятный   голос, и тут же дородная рыжеволосая девица в латанном-перелатанном зипуне, и до крайности заношенной шали, будто ветер ворвалась в избу. Румяная, кровь с молоком, красивая, она тут же  принялась за дела,  которых хватило бы и на десять мастериц.



- Ну что, бездельница, баня готова?  - строго взглянув на дворовую девку, важно спросил Аристарх Никодимыч.
 -Готова, готова, -  подобострастно запричитала   Маланья, - ох хороша, барин, баня – то!
- Ну, тогда в добрый час!




Капитан Свиридов слыл большим любителем и знатоком пара, да и с веником был на короткой ноге. Оно ведь дело богоугодное раз в неделю праздник устроить. С  крепким квасом, да с можжевеловым духом, ну и чтобы в сугробе от души поваляться.



К тому же Пульхерия Вениаминовна такие шанежки готовит,  ну прямо сил никаких нет.  А Малашке - то разве доверишь шанежки?   Да смех сразу и  пробирает,   ежели  только о том подумать! Сказано дура – дурой, сколько не учи. А баню всё же знатно истопила. Иной раз и посечь, чтоб не ленилась, на пользу идёт. 


Нещадно нахлёстывая себя можжевеловым веником, капитан пребывал в наилучшем расположении духа. Его рассуждения были откровенны, а помыслы чисты.


Солдатский сын Аристарх Свиридов с детских лет не понаслышке знал   тяготы военной службы и с младых ногтей вкусил все прелести   гарнизонной жизни. Впервые отличился он на прусской, когда в битве под Цорндорфом спас знамя полка. За что и получил капрала. В Берлин  он входил уже унтером. А к  турецкой имел офицерское звание и личное дворянство. Женился  на  бесприданнице, но в браке был счастлив.




С самим Суворовым громил Свиридов бунтовщиков, а под Черным Яром чуть было лично не схватил самозванца Емельку  Пугача. Да вот  прошлась острая казацкая сабля, и лишился верный слуга Отечества левой руки почти по самое плечо. Но недолго  горевал бравый солдат, потому как сам Александр Васильевич Суворов ходатайствовал о назначении капитана Свиридова комендантом пермского острога.



За  недолгий срок службы в остроге его так разгражданило, верно  замашки эти   барские имел он  прямо с рождения.
Был капитан не богат, смешно сказать владел  лишь одной  крепостной девкой. Однако и не бедствовал, порой кое-что  к рукам прилипало.    Общественное устройство он признавал справедливым, а матушку – императрицу просто обожал.



 С каторжанами обходился строго, но по чести, скорее считая их заблудшими овцами, чем хищными зверями.
Ссыльные были углежогами, готовя  в лесу на делянках древесный уголь для домны, что стояла в двадцати верстах, ближе к Перми. Работами руководили двое вольнонаёмных мастеров. 




 К нужному сроку за углём приезжали мужики на подводах. Для порядка имелось в остроге два десятка солдат, но настоящими конвоирами были тайга да зверьё. От хищников и от   башкир, что того и смотри,  созоруют, и приходилось охранять работников.




Пятеро старых солдат, что не одного фридриховского молодца, а то и янычара, на штыке подержали, были все инвалидами. Но в большом хозяйстве Аристарха Никодимыча   без них ни шагу. Один вот повар, у другого ключи от амбара, а третий, ты посмотри,   даже писарь. Ну а остальные служивые сплошь новобранцы. Не то, что в живого человека не стреляли, так и пороха – то толком не нюхали. А другие, тут у чёрта на куличках, и не нужны. Воевать – то с кем?




Острог был  не особо велик: одну избу занимал капитан, две – мастера с семьями. Солдаты жили в казарме, а каторжане в бараке. Имелось так же несколько амбаров, бани, да ещё кое – какие службы. А кругом, куда ни кинь взгляд – тайга.




Уже второй день стоял превеликий мороз и капитан, добрая душа, работников в лес посылать не стал. Ну, какая у них обувка да одежа? Известное дело! Перемёрзнут, как пить дать и начнут  дохнуть  точно мухи. А у начальства спрос строгий. И работа чтобы не стояла, и мужичками разбрасываться никто не позволит. А ты, капитан Свиридов, вертись здесь как белка в колесе. На то и поставлен: интерес государственный  блюсти!





Размышляя о своей нелёгкой доле, Аристарх  Никодимыч, фырча и крякая, крепко извалялся в снегу и  сразу же приступил к омовению грешных телес.



Но тут, тихо поскрипывая,  открылась дверь,  и в предбанник вошли  несколько человек, сильно раскрасневшихся с мороза. Все они были в странных одеяниях, в каких, пожалуй, разгуливают    лишь ненцы  или  коми. 
Вперёд выдвинулся щупленький, юркий мужичок небольшого роста. Но взгляд  его был колким и цепким, видно   цену себе знает.
- Ну,  здоров будь, барин, - произнёс он спокойно и уверенно.



Выговор с головой выдавал непрошеного гостя. Был он если не малороссом, то, верно, из области Войска Донского. Но не это изумило коменданта: за спиной «казачка», как он успел окрестить незнакомца, стояли самые настоящие тунгусы. Ещё в ранней молодости имел он случай лицезреть таковых в Енисейском Городке.




Бравый вояка,  суворовский чудо – богатырь сразу сообразил,  что дело – дрянь. Не  для того пришли тунгусы, чтобы поздороваться. Но тут только дай слабину! Положи, как говорится палец в рот – откусят за милую душу по локоть. Уж ему – то, Свиридову, два раза не надо повторять: пуля – дура, а штык молодец. Он – то не хуже самого Александра, Господь ему в помощь, Васильевича знает – смелость, она города берёт! И не робкого десятка русский солдат, чтобы перед каждым тунгусом колени  гнуть!
Свои рассуждения капитан завершил суровым командным рыком. 
- Кто такие?


***      



- Ты смотри, разорался!   - глумливо улыбнулся Ванька Рваное Ухо, - дядь, а самому – то не страшно?
. Подойдя ближе к коменданту, Ефремов уткнулся пальцем в большой округлый живот и с изумлением присвистнул.
-Вот те раз! Поди ж ты, на казённых- то харчах уже и пузеньку  сноровил отрастить. Небось озоруешь, государыню обворовывая?




- Да как ты смеешь…? – уже к концу фразы Аристарх Никодимыч    сбросил с себя напускную спесь, понимая, что взял совсем не ту ноту и  деловито   добавил, - говори, зачем пришли.
- Ну вот, а дядька-то сообразительный оказался,  - довольный первым успехом,  проговорил себе под нос Иван, для индейцев его слова были просто шумом,  и тут же, всматриваясь в Свиридова, с изумлением произнёс, - слушай, служивый, а ведь я тебя уже где-то видел.



-Видел, мошенник, - сквозь зубы процедил капитан, - ужо я под Чёрным Яром без малого Емельку Пугача за бороду не ухватил, так ты, разбойник, моего верного товарища изрубил, а мне вот руку отсёк. И он задрал культю, с ненавистью сверкнув глазами.




-Ладно, кто старое помянет, тому глаз вон, - примирительно рассудил Иван, - ты за императрицу воевал, а я за государя. У каждого своя судьбина! Тебе вот наш царь  самозванец, да душегуб. А мне он больно люб, потому как сирых и убогих привечал.   Но правда, барин, она всегда на стороне сильных. Вот ты брюшко какое нажрал! Но ведь бравый солдат был. А моих верных товарищей да братов гноишь в остроге и хоть бы глазом моргнул.




А мне, мил человек, государь покойный, Пётр, так сказать, Третий Федорыч, завещал дело праведное до конца довести. Вот по этому – то делу я здесь   и оказался. Мудрить не буду, каторжан я с собою заберу. Тебя и солдатиков трогать не  станем.  Живите, зла на вас нет. Ну а коли перестанет кто слушаться, так того и гляди, башку в миг срублю!
И Ванька недвусмысленно потянулся к сабле.




- Дайте одеться, - пробурчал Свиридов. Он решил не спешить, потянуть время. Враги должны сами подсказать выход.
-Вот и ладно, - обрадовался Иван, - а то ведь просто страсть как греха на душу брать не хочется. Разошлись бы с миром, да дело и к стороне! А у меня пять сотен настоящих храбрецов, ежели что, так мало не покажется.  Вот ты и выбирай, служивый.





И откуда окаянные свалились, -  недоумевал Аристарх Никодимыч, -   насчёт пяти сотен казачина, ясное дело, загнул, но    полторы – то уж  наверняка, будет. А  бежать-то из острога некуда! Вот в чём оказия! Ежели только в киргиз – кайсацкие степи? Но это же, сколько вёрст, упаси Господь! К тому же через башкирские земли.



 Погоня из Перми, да из Оренбурга десять раз успеет злодеев настичь. Ну а как и  ускользнут, в степи – то что делать? А уж  киргизы  поживе    обрадуются, будь здоров! Переловят всех, как баранов разбежавшихся, и в Бухару. А там каждому рабу рады, всем дел  хватит! А то ещё возьмут степняки, да и отправят   беглецов назад в Россию. Задаром возвратят!  Вдруг, какой хан или бек перед матушкой – государыней вину имеет?  А тут не повод ли загладить?



 Да, - твёрдо решил капитан   Свиридов, - буйну голову   в неравной схватке  сложить, большого ума не надо. Дурное дело – не хитрое! Поживём – увидим. А от мёртвых, прости Господи, так ведь  только червям – то и польза!   


***      



Разоружение конвоя прошло без сучка и задоринки.  Солдат заперли в бараке   вместо выпущенных на волю каторжан. Радости освобождённых не было предела! Истощённые, больные, в тряпье и обмотках, они рыдали от счастья, лепетали незнающим ни слова по-русски индейцам слова искренней благодарности, хлопали их по плечам.



Когда же рядом находился Платон Громов, завязывался оживлённый разговор, наполненный шутками, смехом, весельем и неудержимым восторгом. Ивлев и Титов  тоже    переводили  с русского на  алгонкинский, видя  как, вовсе не склонные к бурному выражению чувств, индейцы не могут устоять от всеобщего опьянения свободой, захлестнувшего избавленных от рабства узников.





Когда волнение немного стихло, с короткой речью к каторжанам обратился Ивлев.  Первые же слова утонули в восторженных криках и стонах.
-Егор Нилыч! Ура! Егор Нилыч! Да здравствует государь! Слава Ивлеву! Слава! Слава!




- Браты! – громко и уверенно начал Егор, будто оглашал очередной пугачёвский манифест, - мы пришли спасти вас. Дело государя не сгинуло. Пока мы живы, борьба за свободу не прервётся. Но армия разбита, люди по острогам. Здесь в России нам с силой не собраться. Погубят нас всех подчистую. Но мы ещё ударим, да так, что мало не покажется.



Далеко за морем – океаном лежит земля, где ни бар, ни господ днём с огнём не сыщешь. Реки там полны рыбы, а леса дичи. Земля тучна, хоть на хлеб мажь! А живут на земле этой добрые и сильные люди, Егор обвёл рукой краснокожих воинов,  и зовут вас в этот благодатный край.



Вы и мы братья, говорят они, ваша борьба – наша борьба. И я, Егор Ивлев, верный соратник императора, поведу в эту далёкую страну тех, кто готов до конца блюсти его завет. Мы ещё вернёмся, чтобы довести до конца начатое дело. Но сегодня нет выхода и все, кто не может жить без воли, должны покинуть Россию. 

- Каждый, кто готов сделать это, -   как заклинание произнёс Ивлев, - шаг вперёд!




Будто на штурм неприступной вражеской крепости ринулись каторжане. Они крепко обнимали воинов, произнося сквозь слёзы радости одно – единственное, без перевода ставшее всем понятным слово
 – Браты! Браты!




А поп Иван на радостях снял, чтобы не мешал, зипун и, как был в лаптях и длинной изодранной рубахе, тут же пустился в пляс. Он хлопал себя костистыми руками по исхудавшим ляжкам и впалому животу, шёл вприсядку, визжал, дурашливо хихикал, а под конец, совсем измаявшись, весь извалялся в снегу с ног до головы. И нипочём ему были ни ядрёный уральский мороз, ни оторопелые взгляды невольных зрителей!



Каторжан было намного больше, чем предполагалось. В посёлке не хватало ни саней, ни лошадей, ни тёплой одежды. Решили, дождавшись непогоды, напасть ночью на купеческие склады и барские конюшни в Перми. Это была уже не просто прямая конфронтация с властями, а фактическое открытие военных действий. Но другого выхода не оставалось: занеся меч надо бить!


***      


А в это время Платон Громов и Франсуа Легран,    склонившись над мечущемся в горячечном бреду.  Мишей Маленьким,   вели  непростой разговор.
-Легран,   он не должен умереть, - впившись суровым взглядом в глаза  походного врача,  произнёс Платон, - этот человек пророк!
-Пророк? – с недоумением пожал плечами изумлённый француз.




-Сам государь велел беречь его как зеницу ока! Михаил Иванович не просто великий учёный, не просто гений.  Он посланник Гичи – Маниту!
-Громов, мы же цивилизованные люди. Ведь вы европеец, белый человек. Какой Гичи – Маниту?! Русский пророк индейского Бога? Это же чушь!



- Легран, сейчас не время для богословских споров. Если Головин умрёт, я не ручаюсь за вашу собственную жизнь,  поймите это. Индейцы пришли забрать своего  пророка,  все  остальные пойдут только заодно. И здесь нет никакой мистики. Бог краснокожих слишком реален, чтобы с ним можно было шутить. История не простит нам смерти учёного!




-  Михаил Иванович, ты слышишь меня, - заботливо поправив рогожу, поп Иван склонился над Головиным.
- Ой, Господи, Пресвятая Богородица, - запричитал  поп, впервые за долгие дни, увидев  осмысленный взгляд человека, обречённого на, казалось бы, неминуемую гибель, - Егор Нилыч,  уберёг Господь праведника! Да и лекарства – то у французишки видно знатные!   




- Егор Нилыч! – с изумлением и испугом Миша Маленький смотрел по сторонам, силясь понять происходящее. Тут же его лицо исказила тревога, лоб покрылся испариной, в глазах запылал огонь. Он заговорил бегло, глотая окончания и целые слова.




- Государь! Где государь? Надо спешить! Машина. В ней  одной  наше спасение. Мы  должны. Егор Нилыч. Государь. Машина…
Блеск в глазах стал безумным, разобрать слова было уже невозможно. Мишу снова охватил горячечный бред. Воспоминания захлестнули сознание…


***      



Как только завьюжило, нанесли удар по сонной Перми. Грохот ружейных залпов прервал зимнюю спячку горожан. Город оказался весьма небедным: всего нашлось в достатке: и еды, и добротной одежды. Погрузив   припасы в трофейные сани, каторжане взялись за постромки  и,  скрываемый вьюгой,  отряд двинулся на север.



Всех солдат  и мастеров Палёный Тростник заставил выпить отвар трав, приготовленный по рецепту Познавшего Древо, чтобы их сон продлился не менее трёх суток. Сонных мужчин сложили в казарме. Бабам же строго – настрого приказали топить печи, а из острога никуда не отлучаться, не то не  ровен час… 



Снег падал хлопьями: сырой, мокрый. Было совсем не холодно. След от  саней тут же скрывался  под рыхлым снежным покрывалом,  и это бодрило, придавало уверенности. Отряд затерялся на безбрежных просторах Предуралья: поищи иголку в стоге сена, да если ещё взялся не за тот стог.





Преодолев водораздел, беглецы вскоре вышли к руслу Печоры, несущей свои воды к Ледовитому океану. Многие из каторжан обмораживались, болели, надрывались. Но никто, к счастью не умер. Ведь каждый жаждал своими глазами увидеть благодатную страну и пожить в радости и благополучии.





Постепенно теплело. Дыхание весны становилось   более ощутимым, морозы всё чаще сменялись оттепелями. Запасы еды – муки, круп, сала, мёда, были столь велики, что не возникало никакой нужды в охоте. Спешили к побережью, подальше от людей. К тому же торопились попасть к морю до начала мая. Лёд в верховьях Печоры  ломается недели на три раньше, чем в устье и надо было пройти весь путь до начала ледохода.





На берегах Печорской Губы ещё лежал толстый слой снега, а первые вестники весны небольшие птички пуночки уже прилетели в тундру. Следом за ними устремились лебеди и белолобые гуси. Они занимали промоины и полыньи на реке и в заливе, ожидая прихода настоящей весны.




Дичи было великое множество. Птицы совсем не боялись людей: этот страшный враг был им неведом. Все просто объедались мясом, не забывая благодарить судьбу за чудесное избавление, сытость и волю.




В конце мая затрещал лёд и в устье Печоры. Вода поднялась метров на десять, заливая низовья. Пришлось перенести лагерь на возвышенные гряды. Едва сошел лёд, река сплошь покрылась стаями гусей, казарок, бекасов, гагар: рачков, моллюсков, насекомых и  ягод хватало всем. Следом потянулись хищные птицы – кречеты, луни, орланы. А за ними и охотники посерьёзней – волки, лисы, росомахи. Наступил круглосуточный полярный день. На побережье забурлила жизнь.



Михаил Иванович Головин совсем окреп и уже успел сколотить группу единомышленников из каторжан. Ведь в основном это были мастеровые люди с уральских заводов, они вмиг загорелись идеей построить машину.               





Море вскрылось в первых числах июня. А вскоре на горизонте показался   «Любимец ветров» и с ним ещё одна великолепная шхуна не меньших размеров. Каторжане покидали Россию. Надолго  или навсегда? Отчизна была сурова и безжалостна с ними.  И кто возьмёт на себя смелость обвинить этих людей в том, что прощальная слеза оказалась скупой?



Одним из последних взошёл на шхуну поп Иван. Беспрерывно неистово крестясь, он пел в полный голос молитву о путешествующих  «кондаки  и   тропари».   А затем заплакал навзрыд и ещё долго долдонил: «Прости Господи душу мою грешную».  Едва поднявшись на палубу, поп Иван прочел на память молитву к Пресвятой Богородице от человека, собирающегося в путь,  и каторжане со слезами трижды перекрестились.



Ветер наполнил   паруса, земля  медленно отступила за теряющуюся в туманной дымке линию горизонта. Впереди лежало Баренцево море.    


КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОГО ТОМА.