Над судьбой. Том 5. Глава восемьдесят шестая

 
 

Платон Громов всё больше убеждался, что   человек, да и человечество в целом, как ни прискорбно это осознавать, есть лишь орудие, рабочий инструмент, в руках Провидения.



Как в судьбах человеческих, так и уделах целых народов время движется очень неравномерно,  с удивлением осознавал  Платон. Вот оно течёт словно застывшая смола по еловой коре. Будто навеки замерло, разве разглядишь с первого взгляда его непрерывный, безвозвратный ход?


Лишь рождение и смерть людей говорят о том, что время не стоит на месте. Однообразное, абсолютно точное повторение жизненных циклов предшествующих поколений – от рассвета до заката, от лета к зиме, от рождения к смерти – и есть вся суть существования огромного числа разнообразнейших народов, находящихся на задворках цивилизации. Это аборигены  северной Сибири, австралийцы, папуасы Новой Гвинеи, народы Чёрной Африки, многие племена Америки.



Бывает,  польётся время журчащим ручьём, сбросившим с себя гнёт ледяных оков. Мчится поток, не вмещаясь в ставшие вокруг тесными границы, увлажняя почвы, даря прохладу. А по берегам живительного ручья взрастает Цивилизация, будто малое дитя, вскормленное переполненной соком жизни материнской грудью.



Но идут годы, и мелеет поток времени. А то и вовсе иссякнет. И тогда приходит беда: плодороднейшие долины древней Месопотамии поглощает пустыня, величайшие, возникшие тысячи лет назад города загадочной Индии пожирают джунгли. И в муках умирают  народы, одно лишь имя которых вызывало трепет и восхищение.  Как и порождённые ими государства, растерзанные хищными соседями. Так пали Вавилон, Карфаген, Эллада, Рим, Византия.




А то вдруг спрессуется время в неимоверной плотности сгусток и тут же выстрелит пушечным ядром, насквозь пробивая, что невесомый воздух, что каменные стены неприступных крепостей. И  будто за грехи тяжкие  на людей обрушивается Бич Божий.


И уже безжалостные викинги, выйдя из покрытых туманами фьордов,  обрушиваются на потерявшую от страха волю Европу, упиваясь насилием. А следом монголы, вырвавшиеся из бесконечно далёких бесплодных пустынь Азии, всё сметающей волной растекаются до самых окраин Ойкумены.


* * *


Последователи обновленного учения о Великом Духе Гичи – Маниту упругим прыжком могучей пумы ворвались в ряды цивилизованных народов. Но было бы серьёзной ошибкой считать, что сокрушающая мощь этого исторического прыжка определяется всеобщим отставанием краснокожих. Отнюдь нет!


Желание догнать, а то и перегнать, вовсе не обязательно присуще тем, кто отстал. Нередко состояние недоразвитости, а порой и убогости воспринимается вполне комфортно. «Мы не такие как они, мы просто другие. Мы не можем делать и понимать многое из того, что доступно им, и поэтому они плохие»! Подобные рассуждения столь распространены, что поведение другого типа весьма часто становится исключением из общих правил.



Вступить  в гонку со временем и выиграть её стремится лишь тот, кто чувствует в себе достаточно сил для непримиримой борьбы. Хронология жизни  алгонкинов ещё недавно мерилась столетиями. Теперь же месяц – слишком большой срок. Важен каждый день, и даже час.



 Громов лучше кого-либо понимал, какую роль должна сыграть паровая машина в истории человечества. После первых же бесед с Ивлевым, мысль о том, что гениального учёного Михаила Ивановича Головина надо вызволить из острога и вывезти в Америку пришла как бы сама собой.



Весь Штаб Армии,  в первую очередь сам Текумсе, без малейших колебаний, согласились с Громовым.  «Машина способна заменить воинов. Им не придётся стоять у домен и горнов, когда наступит час великой битвы. И пусть множество машин станут стальными мускулами нашего народа. Воины готовы идти на край света, чтобы добыть машину. Поведи их, Неистовая Рысь,   и Гичи - Маниту укрепит твой дух».-


Эти, в общем-то, незамысловатые слова Текумсе были далеко не так просты, как казались на первый взгляд. Платон сразу уловил, что жесткий и точный расчёт вождь тут же переводит в религиозную и даже мистическую форму.



В эпитетах типа «стальные мускулы нашего народа» Текумсе  поднаторел ещё в те, теперь уже ставшие легендарными, времена, когда  рубил головы  «злым майянским богам».



Да, индейцы, среди которых жил Платон, были уже бесконечно далеки от того, чтобы с наивной радостью дикарей бросаться на разноцветные ленты. Млеть, разглядывая себя в зеркала. И испытывать ужас, увидев результат действия увеличительного стекла.
Но паровая машина?  Ведь это совершенно другой уровень!



И здесь за примерами, удивлялся Громов,  далеко ходить не придётся. В той же Европе, не говоря уже о других частях света, отнюдь не каждое техническое, а тем более научное открытие встречают с восторгом. Средневековый Икар, пытавшийся подняться в небо с помощью изготовленных им крыльев, был посажен на бочку с порохом. Чтобы всякими непотребствами народ с толку не сбивал! Случай банальный, но типичный.



А ведь были дела даже серьёзнее сжигания астрономов. Цеховые гильдии целенаправленно и совершенно осознанно боролись с прогрессом в развитии средств производства. Казалось бы, чего проще – изобрёл какое-нибудь веретено, что крутится быстрее, чем у соседа, нанимай больше рабочих, да знай себе барыши считай. Но вот это как раз и не происходило.



Мотивация к  повышению производительности общественного труда была крайне низкой и усамих мастеров,  и у королей, и у феодалов, и у купцов. Состояние статического равновесия удовлетворяло всех.


 Если мастер находил в работе, какой – то особый приём, это становилось личной тайной, передаваемой по наследству. Имея издержки производства ниже, чем у потенциальных конкурентов, можно жить вполне безбедно.


Но  делиться секретом с ближним было крайне неразумно.  Тут же возникали проблемы. Новшество   вскоре  начинали использовать  в королевских мастерских, а новатору приходилось навсегда забыть о нём. Если пытливый непоседа собирался дожить до старости.



Государей интересовали, прежде всего, новинки в изготовлении оружия. Но и здесь, в общем -  то, особо никто не спешил. Зачем? Главное быть не хуже вероятного противника. Поэтому переход даже в ручном огнестрельном оружии от примитивных фитильных замков к  колёсцовым и кремневым затянулся на столетия. Хотя путь этот был очевиден с самого начала.



Феодальная знать хорошо разбиралась лишь в  том, как содрать с мужиков три шкуры. Единственный выход, который здесь виделся, заставить их работать дольше и быстрее. Иными словами, просто усилить эксплуатацию труда.


Но труд этот, из-за несовершенства инвентаря и примитивности сельскохозяйственных орудий,  был очень малопроизводителен. Как ни  бились  сельские жители, будто рыба об лёд,  только вдесятером они могли прокормить одного горожанина. Да и то с огромным напряжением. Ведь, по большей части, крестьяне почти всегда жили впроголодь. Хотя из произведённой продукции девять частей селяне съедали сами, и лишь десятая отчуждалась с хозяйства, поступая на рынок. Вырастить больше просто не удавалось.



Поэтому горожане никак не могли составлять более одной десятой части населения любой европейской страны. А недостаток  свободных, не занятых в сельском хозяйстве, рабочих рук резко ограничивал  развитие промышленности, торговли, военного дела.



Но некогда могущественные азиатские деспотии были скованны цепями давно изживших себя общественных отношений. И, будто проказой,  поражены глубокой стагнацией. На этом фоне  положение дел в Европе вовсе не казалось удручающим.



Сравнение же с тем, что происходило на бескрайних просторах обеих Америк, Африки, Австралии и Океании, вовсе рисовало радужные перспективы. Народы, живущие ещё в каменном веке, как раз и являлись тем фоном, на котором во всей своей красе и величии рельефно вырисовывалась европейская цивилизация.

* * *

Да, хорошо понимал Громов, Европа двигалась к эпохе технологического взлёта, преодолевая массу препятствий. Но поклонники обновлённого учения о Гичи Маниту  с непостижимой, невообразимой лёгкостью приняли МАШИНУ! Соединив религию и науку,  алгонкины сделают колоссальный рывок в развитии. Ведь не останется уже ничего, что могло бы помешать движению в заданном направлении. А от этого выбора    зависит   судьба и  Объединённого Народа,  и североамериканского континента, да, пожалуй, и всей планеты.