Над судьбой. Том 5. Глава девяностая

 

Попытка Фэнда Уэсда добраться до родной деревни Файв Сайдз  летом семьдесят шестого года оказалась неудачной. Преисполненные мятежного духа, а иными словами революционного энтузиазма,  жители Нью-Йорка реквизировали лодку Фэнда для нужд войны аккурат в дни принятия Декларации Независимости.




Но, едва унеся ноги от английских собак и переведя дух в горах вместе  с индейцем Ветром в Волосах, Уэсд вновь вернулся к полузабытой теме. Обтяпать это дельце Фэнди намеривался самое большое за неделю. Брать с собой Бена он вовсе не собирался, тайник – это слишком  личное. Попрощавшись с приятелем, Уэсд пообещал вернуться в назначенный день.
* * *
    Тяжело судить, стали ли полузабытые переживания первопричиной. Но, несомненно, одно — впервые за долгие годы Фэнд  думал  не о роме и  виски. Из глубин памяти выкристаллизовался  образ Сары,  первой и почти чистой любви.  Его кузина явилась из бесконечно далёкого прошлого, приятно томя душу сладостными воспоминаниями.



…Девушка плескалась в реке, на поросшей ивами излучине. Она не сомневалась, что рядом никого нет, и, выбравшись на берег, осмелилась снять мокрую рубаху, в которой вошла в воду. Кругом, куда ни кинь взгляд, будто рассыпанные добрым волшебником драгоценные камни, радовали глаз всеми оттенками радуги яркие, сочные цветы. Их аромат  волновал  воображение, насыщая тело томящей негой, даря ему невиданную легкость, тут же самым непостижимым образом переходящую в непереносимую тяжесть во всех членах.



Фэнди долго выслеживал двоюродную сестру, предвкушая миг блаженства. Его детские фантазии, наивные мысленные конструкции были лишь  жалкой, бесконечно далёкой от реальной жизни попыткой познать сводящую с ума тайну. Действительность, как безудержный ураган, разметала все эти, ставшие в один миг стыдливым укором, плоды пылкого юношеского воображения!



Кузина стояла перед ним   совершенно нагая во всём блеске своей неземной красоты. Фея, русалка, богиня - в лучах заходящего солнца она была неотразима. Её упругая, румяная кожа, слепила глаза своей чистой белизной. Бодрость и здоровье бурлили в каждой частице возбужденного водой, солнцем и ветром молодого тела.   



Сара грациозно вскинула руки ввысь, картинно изогнув длинные, гибкие кисти, подставив солнцу изящные, будто  точёные из слоновой кости   запястья. Она была совсем одна, ее ласкали лишь солнце и ветер. Но и здесь природное женское кокетство, словно молодой побег тростника, пробивалось сквозь каменные плиты и железные оковы пуританской морали.



Ее упругая, крепкая грудь приподнялась вверх, живот втянулся, талия очертилась. Она вздернула подбородок, на губах заиграла сладострастная улыбка. Девушка провела ладонями по грудям и бедрам и тут же легкая истома волной  окатила плоть, дав пищу для томительных мечтаний. Из груди вырвался тихий, переполненный страстью и желанием стон.



Затем она повернулась к солнцу спиной. Ее длинные, стройные ноги и тугие ягодицы лишили Фэнда остатков рассудка. Не отдавая отчета своим действиям, он, словно завороженный, вышел из укрытия, с безумным вожделением, будто язычник на бога-истукана, смотря на обнаженную девушку — живую и почти доступную! Томление нарастало, казалось еще миг и неимоверное, ни с чем несравнимое напряжение на мелкие кусочки разорвет  его изнутри.



Как порыв горячего, обжигающего ветра, страстный взгляд доведенного до отчаяния юноши ударил в спину Сары. Она полной грудью вдохнула в себя могучий поток мужских желаний и от того ее нега сделалась невыносимой. Словно по чьей-то команде девушка оглянулась и от неожиданности  вскрикнула. Затем, быстро схватив юбку, она беспомощно прижала ее к груди и, стараясь выглядеть как можно строже, тихо сказала,  рдея от срама: «Фэнд, уходи, немедленно  уходи!»



Стыдясь порочности своих желаний,  Сара вся покраснела и, не найдя себе места, от страха закрыла глаза. Ее беспомощность, беззащитность и стали последней каплей, переполнившей пылающую чашу  мужской страсти.



Прорвав плотину из запретов и условностей, волна ни с чем несравнимого, еще ни разу, не изведанного блаженства,   потоком раскаленной лавы безудержно хлынула наружу. Невообразимое наслаждение тут же сменилось долгожданным облегчением и приятной слабостью во всем теле.  Фэнд постоял немного, еще не понимая, что же с ним произошло, а затем, шатаясь от бессилия, побрел прочь…


* * *




Да Фэнду было, что вспомнить о Саре. Разве можно забыть тот далёкий полдень, когда он впервые изумился красоте женского тела?! И воспылал страстью!
В следующий раз он застал Сару одну за конюшней. Уже вечерело. Стоял октябрь и холодный ветер пронизывал до костей. Накрапывал мелкий, противный дождь: в такие дни мало кто думает о чувственном. Но Фэнд как опытный охотник высматривал свою добычу. Огонь страсти уже опалил его изнутри. И  желание вновь ощутить это ни с чем несравнимое блаженство затмило разум. Другие дела и заботы сделались пустыми и никчемными.



Сара не кричала и не сопротивлялась. Она смело посмотрела в его глаза, а затем, обняв одной рукой в поясе, а другой за шею, подставила губы для поцелуя. Грубо навалившись, он придавил её к брёвнам сруба, сжимая и тиская горячее пылающее тело.
С крыши капало, и вода стекала прямо за шиворот. Но разве это могло, значить хоть что – то?! Уже никакая сила не в состоянии была  заставить Фэнда оторваться от женщины, дарящей ему безумное, непередаваемое наслаждение.



Его руки нервно скользили вверх и вниз, путаясь в складках юбок и кофточек. Но в тот миг, когда пальцы ощутили упругость кожи, Сара решительно отстранилась и твёрдо сказала.
- Не всё сразу, Фэнди! Приходи завтра в это же время. Я буду ждать.


Ещё раз, пронзительно взглянув в глаза кузена, Сара, слегка покачивая бёдрами, медленно удалилась прочь. Ошарашенный, он долго стоял на месте, не зная как поступить. А потом ринулся в сторону, помчавшись во весь дух.
Фэнд бежал по лужам,  разбрызгивая грязь. Усталостью, изнеможением он надеялся заглушить в себе крик плоти. Сердце вырывалось из груди, ноги и руки слабели, дыхание сбивалось. Постепенно ему становилось легче. Прислонившись спиной к одиноко стоящему на опушке дубу, Фэнди долго сидел на корточках, а затем встал и, пошатываясь от бессилья, медленно побрёл домой.



С раннего утра Уэсд не находил себе места. Он уже   знал, что доведёт дело до конца и был готов к этому. Ближе к назначенному часу Фэнди в нетерпении слонялся подле конюшни. Насвистывая бравурный марш, он не замечал вокруг себя ровным счётом ничего.
-Эй, приятель, ты что оглох? – донеслось, откуда – то сверху.



Уэсд поднял голову и с изумлением обнаружил, что окружен группой ярко разодетых всадников на великолепных скакунах. В  богатом офицерском седле грациозно восседал совсем ещё юный, вряд ли старше самого Фэнда, благородный господин. Одет он был в великолепный, ладно подогнанный по фигуре,   бархатный походный костюм, в котором можно блистать не только на пенсильванском бездорожье. Украшенная тонкими кружевами шляпа была щегольски, сдвинута на затылок, открывая красивое, слегка бледное лицо.




Нежной козьей кожи сапоги со шпорами, шпага с прекрасно отчеканенным эфесом, богато отделанные кавалерийские пистолеты в седельных кобурах – всё это просто ослепило Фэнди. Он стоял, выпучив глаза, удивлённо открыв рот.
«Ты смотри, какая важная птица, неужели лорд?» – с недоверием смотрел Уэсд на живую диковинку.



- Так как же всё – таки проехать к деревне Фор Хиллз?  Ты будешь отвечать невежа? – с нетерпением произнёс молодой аристократ.
Фэнди   с любопытством разглядывал невесть откуда взявшихся  наряженных богачей,  и никак не мог сообразить, что же всё – таки надо от него столь  достойным господам.
-Да, ты, я вижу, нахал, - возмутился благородный юноша, и хлестко  стегнул  деревенского увальня плетью по лицу.



Фэнди был свободным человеком: ни рабом, ни холопом. Он знал, что такое достоинство. Пусть графы, лорды и прочие герцоги наводят свои порядки в Англии. А Америка страна независимых и гордых людей.
Он мгновенно схватил пригоршню песка и кинул её в глаза скакуна. Конь заржал и взмыл на дыбы. Не ожидавший такого подвоха всадник вывалился из седла и при падении сильно ушиб спину. Он даже не смог подняться.


Вначале  все растерялись, изумлённые неожиданным поступком деревенского недоросля. А затем на Фэнда посыпались жестокие и беспощадные удары плетей. Прикрывая голову руками, он вырвался из окружения и метнулся к расположенному в сотне шагов лесу.
Ночью Фэнди прокрался домой. Дрожащий от страха отец, оглядываясь по сторонам, шепотом сообщил.
- Сынок, это был лорд Балтимор – младший, собственник всего Мэриленда. Да и здесь, в Пенсильвании у него немало земель. Не знаю, что теперь будет, надо тебе бежать. Богатым – то законы и переступать не надо.  Они об них ноги вытирают. Засудят тебя за нападение на благородного джентльмена как пить дать. Хорошо ещё,  если не повесят. Беги сынок, пока жив!



Старший Уэсд быстро достал чернильницу, лист бумаги, заточил перо и сел за стол. С непривычки пыхтя и отдуваясь, он с трудом выводил каждую букву. Наконец – то завершив дело, отец вручил письмо сыну и произнёс напутствие.
- Твой дядюшка Билл имеет кое-какие связи в Нью-Йоркском порту. Сумей понравиться ему, и он наверняка поможет устроиться на торговое или рыболовное судно. А как всё поутихнет, так и возвратишься под батюшкино крыло.



Глава семейства особенно подналёг на последнюю фразу, ясно давая понять, что и в такой критической ситуации непозволительно забывать субординацию. Долго объясняя маршрут, он, неумело пряча глаза, торопливо и сумбурно сунул в ладонь сына несколько изрядно потёртых фартингов и невнятно добавил.
- Надеюсь, Фэнд, ты поймёшь меня. Ведь и сам знаешь, как нелегко достаётся каждый пенс.




Заплечная котомка не очень – то тяготила молодого путешественника, и он  на прощанье решил тайно проникнуть в спальню Сары, чтобы взять с неё клятву верности. Но его встретила только свора разъяренных собак, которые порвали и без того далеко не новые гетры. Не особо отчаиваясь, Фэнд широким шагом направился на север, где в десяти днях пешего пути его ждал город Нью-Йорк.



Велик соблазн поверить в то, что на этом  беды и невзгоды юного повесы хотя бы на время сменились успехами. Увы, это далеко не так! Нью-Йоркский дядюшка во всех подробностях вник в проблемы родного племянника и принял Соломоново решение. Всё равно, трезво рассудил он, по такому пройдохе и прощелыге тюрьма плачет. Так какая разница – раньше или позже? Одним словом, дядюшка сдал Фэнда властям.

Не успел Уэсд и глазом моргнуть, как  оказался в громыхающей на всю округу телеге рядом с осуждённым на каторгу пиратом, один вид которого вызывал непроизвольную дрожь в коленях. К лодыжке Фэнда была  намертво прикована цепь, второй конец которой предназначался пирату. Посредине цепи располагалась гиря, весом, даже с учётом предвзятости  Уэсда, никак не меньше пятидесяти фунтов.



- Ха, парень! – обратился напарник к Фэнду, - да ты, я вижу, совсем повесил нос на квинту! Знай, дружище, знакомство с Томом Мясником,  самое большое везение в твоей жизни.
- Извините, мистер, - прикидываясь глупцом, ответил Фэнди, - но, к сожалению, я не знаком с этим уважаемым господином.
- Проглоти меня акула, - закатился в припадке хохота пират, - ты, оказывается,  ещё тот пройдоха! Такие парни мне по душе.  А если Том Мясник говорит, что ему  кто - то понравился, то это  серьёзно. Ну, давай, рассказывай, как заслужил такой чести.
И пират указал на цепь.


- Я, сударь,  помог спуститься с лошади лорду Балтимору - младшему, владельцу Мэриленда. Однако всё получилось весьма неудачно, и этот господин повредил спину.
-  И ты собираешься, все эти годы исправно рыть руду на королевских шахтах? – с чувством жалости спросил Том.
Фэнд тоскливо вздохнул, разведя руками.
- Эти ублюдки полагают, что из Тома может выйти рудокоп, - ухмыльнулся пират, - с таким же успехом они могут ждать конца света и второго пришествия Христа!



Начальник конвоя, старый грузный капрал, придержал коня и, поравнявшись с телегой, недовольно произнёс сквозь кашель.
- Мясник,  что – то ты больно весел. Ну, ничего, через недельку – другую спесь с тебя как ветром сдует.



В это время конвой въехал в чащу. Густой подлесок плотно обхватил дорогу, сузившуюся до размеров тропы. Том, было, попытался съязвить капралу, но в этот миг со всех сторон загремели выстрелы. Пират тут же повалил Фэнда на пол телеги с криком: «Замри!». Конвоиры едва успели потянуться к оружию.
- Мясник! – послышалось со всех сторон, - мы за тобой.
- А с этим что делать? – указал главарь шайки на Уэсда.
- Он мой друг и пойдёт с нами, - твёрдо ответил Том.


Пираты быстро обшарили трупы, забрали всё представляющее хоть какую-то ценность и тут же растворились в лесу.
Шёл первый год Семилетней войны. Волей случая избавленный от каторги, Уэсд попал к пиратам. Не то, чтобы к отъявленным корсарам. А к таким каперам,  что при случае и флибустьеров ремеслу обучат, заставив поделиться не только дальнего, но и самого ближнего!

* * *

Недолго пробыл  Уэсд в качестве протеже. Его всесильный покровитель  Том Мясник был убит в первой же стычке с французами. Тут – то у Фэнди и начались настоящие мытарства! С первых же минут на корабельного  юнгу стал косо смотреть судовой кок. Пока Том был жив, он жестко пресекал всяческие поползновения. Но, едва Мясник отдал Богу душу, кока будто прорвало.




Звали его Мерзавец Гризли. Если первая часть имени давала исчерпывающую характеристику  нравственного состояния, то вторая также точно указывала на физические возможности. Обладая огромным ростом и соответствующим весом, кок, благодаря контролю над камбузом, легко поддерживал форму.



О  Мерзавце  ходили самые несуразные слухи. Якобы, он долго жил среди дикарей. То ли в Патагонии, то ли ещё дальше где-то на островах. Сам он был нем, как рыба. Но на его теле не оставалось  и дюйма не покрытой татуировкой кожи.   Надписи вроде «Попутного ветра, на счастье» и даже мастерски изображенная виселица с болтающимся на ней человеком были сущей ерундой в сравнении с тем, что Гризли заполучил у дикарей. Они разрисовали его с головы до ног, даже щёки и лоб. А ведь это честь не ниже статуса  вождей!


Вернувшись в лоно цивилизации, Мерзавец очень изменился. Он стал, поедом есть людей. И далеко не в переносном смысле! Когда в его котелке обнаружили кисть руки недавно как сквозь землю провалившегося матроса Джефферсона, Гризли тут же  поволокли на виселицу. Лишь исключительное стечение обстоятельств позволило ему тогда остаться в живых. Он сменил круг общения, затаился. Но подлого занятия не бросил.




Кроме того, мягко говоря, некоторые вопросы, связанные с физическими потребностями, кок предпочитал решать не с женщинами.
И вот это исчадье ада стало нагло домогаться юного Уэсда. От угроз и беспрерывного духовного насилия, Мерзавец тут же переходил к похотливым намёкам, норовя распустить руки.


Фэнд твёрдо решил при удобном стечении обстоятельств окончательно покончить с этим. И случай не преминул подвернуться. После очередной небольшой победы команда  напилась до поросячьего визга, никто уже ничего не соображал. Однако кок держался на ногах весьма  основательно. Он застал Уэсда на шканцах и со словами «иди ко мне, мой мальчик» попытался схватить в охапку.
Более удобного момента вряд ли отыщешь. В тот миг, когда руки кока схлестнулись на спине Фэнда, он выхватил нож и вогнал в брюхо своего мучителя. Затем  перерезал глотку и выпустил из туши кровь. После этого Уэсд пошёл и завалился спать, безмятежно продрыхнув до обеда.




Когда обнаружили труп, убийцу искать не пришлось. Капитан одобряюще  похлопал Фэнда по плечу и выдал  тираду, которую юнга усвоил  навсегда.
- Запомни, дружок! Не должно быть в этом мире, да и в преисподней, человека, который,   взяв на себя смелость, перейти тебе дорогу, потом горько не раскаивался бы в содеянном.
- Мы все видели, какого цвета  кишки  у этого ублюдка, - ухмыльнувшись, добавил капитан и строго сказал, - выкиньте тушу за борт.


Случай с коком резко поднял статус Уэсда. Став матросом, он уже  смело после пяти унций рома мог заявить новичку на судне:
«Преисполнен изумления, паренёк, как это только твоей мамочке пришло в голову отпустить тебя в море?   Пожалуй, лучше бы тебе податься в  портные!»


После окончания Семилетней войны особой нужды в каперах не было, и Фэнди сообразил, что пришло время менять занятие. Здесь, прежде всего, сказались его непоседливость, тяга к перемене мест  и дел, нежелание останавливаться на достигнутом.
И работа с «чёрным деревом» открыла для него новые захватывающие перспективы.