Наёмник

Финн МакГрегор никогда не думал, что его жизнь повернется так круто. Еще два года назад он был обычным ирландским парнем из Дублина, владельцем процветающей фирмы по тонировке стекол. Его дни проходили в запахе винила, жужжании резака и довольных улыбках клиентов, чьи машины обретали стильный, затемненный вид. Боевой опыт? Максимум – отбиться от назойливых чаек на набережной. Но всё изменилось с началом полномасштабного вторжения на Украину. Финн, как и многие его соотечественники, следил за новостями. Но в отличие от большинства, его взгляд не просто скользил по заголовкам. Он впитывал. Ирландские СМИ, с их непоколебимой поддержкой Украины и резкой критикой России, стали для него окном в другой мир. Он видел кадры разрушенных городов, слышал истории о страданиях мирных жителей, читал о жестокости, которая, казалось, не имела оправдания. Финн тогда ещё не понимал, что многие, как и он в то время, в его родном Дублине находились в смятении, хотя прекрасно понимал, что всю медийную пропаганду контролируют из Лондона, а уж отношение короны к России всегда было ему понятно. Этот конфликт, по сути, оказался удобным и для политиков в британском парламенте, которые осуждая Россию, поднимали свои рейтинги и полностью исключали вопрос самоопределения Ирландии из общественной повестки. Все информационные ленты были буквально забиты информацией из Украины, большинство из которой просто выдумывались в редакциях по просьбе курирующих структур.
— Я самым решительным образом осуждаю неоправданное нападение России на суверенный народ Украины, — выступал тогда Премьер-министр Ирландии Михол Мартин. — Наши первые мысли связаны с ними. Мы будем работать с нашими партнерами по ЕС в ООН, чтобы привлечь президента Путина и его режим к ответственности. Россия заплатит высокую цену за этот возмутительный акт агрессии. Мы поддерживаем Украину.
Сначала у Финна это было просто сочувствие. Потом – возмущение. А затем, медленно, но верно, в его душе начало зреть нечто более сильное. Ненависть. Ненависть к той силе, которая принесла столько боли несчастным украинцам. Он начал проводить вечера, просматривая документальные фильмы, читая аналитические статьи, слушая интервью украинских солдат и волонтеров. Образ России в его сознании трансформировался из абстрактного геополитического игрока в конкретного, безжалостного врага. Его жена, Мэри, сначала пыталась отвлечь его, предлагала какие-то поездки, звала на вечеринки, но Финн был уже одержим. Он стал замкнутым, его взгляд часто блуждал где-то далеко, и с ним всё тяжелее становилось говорить. Странно, но он даже забросил свои любимые компьютерные «стрелялки» и больше к ним не прикасался. Мэри это, конечно, тревожило, но она терпеливо ждала, когда муж перебесится, и вся эта напасть с него скоро спадёт. Но, увы, украинское помешательство прогрессировало.
- Путин тиран и диктатор, - сказал в пабе Кит Маллиган. – Как и все русские.
- И многих ты русских знаешь? – спросил его Дьярмут О’Хара.
- Достаточно, - ответил Маллиган.
- И кого же? – не отставал О’Хара.
- Кого?
- Ага.
- Ну, Тэда Козловски, например.
- Он поляк, умник, - улыбнулся О’Хара.
- Да? А какая разница? Такая же сволочь, - не спасовал Кит, и все засмеялись.
- Путин уже показал в Грузии и присоединением Крыма, что ему насрать на договоры и международное право, - заявил Рори Гиллиган. - Влад выбрал самый плохой сценарий, в том числе и для самого себя, весь мир против него. Он не выстоит против нас.
- Однако в войне с Гитлером русские всё-таки выстояли и победили, - заметил  О’Хара.
- Если бы не союзники и США, хрен бы они победили, - ответил Шон Стэплер. – Это американцы и мы разнесли бомбардировками германские города к чёртовой матери. Русским лишь оставалось пройти по обломкам к Берлину. Если бы не наша доблестная авиация, Дьярмут, русские воевали бы ещё десять лет вхолостую.
- Ты уверен? – спросил О’Хара.
- Да, чёрт возьми! – ответил Гиллиган. – На канале ВВС об этом четырёх серийный фильм был. Мы тогда Дрезден с землёй сравняли.
- А что тебе так не нравится, Дьярмут? – спросил Финн. – Я Рори поддерживаю. Если бы не мы, русские проиграли бы эту войну.
- Может, наоборот, Финн? – сказал О’Хара. - Сталин несколько раз просил Черчилля высадить во Франции морские десанты и открыть в Западной Европе второй фронт, чтобы тем самым вынудить Гитлера разделить войска. Но Черчилль и пальцем не пошевелил, протянув с открытием второго фронта до августа 1944 года. А когда всё же сподобились на подвиг, то США и Англия в первом же серьезном сражении с уже ослабленным Гитлером получили по морде и свалились в нокаут. И вот тогда Черчилль тут же жалобно запросил помощи у Сталина, чтобы он выручил горе-союзничков от неизбежного краха и позора. И знаешь что, Финн?
- Что? – удивился МакГрегор.
- Сталин помог, - сказал О’Хара и отхлебнул пива. – И это после того, что англо-американцами было взято на себя обязательство открыть второй фронт в Европе ещё в 1942 году. Но второй фронт не был нами открыт ни в 1942 году, ни в 1943 году. Черчилль и Рузвельт просто тупо наблюдали, чем закончится матч между русскими и германцами.
- И правильно сделали, - улыбнулся Гиллиган. – Пусть бешеные собаки разорвут себе глотки, а мы подождём, чья возьмёт. Верно, парни?
И все согласились.
- Но сейчас другая война, - сказал Финн. – Путин на Украине не успокоится, он пойдёт дальше в Европу! Как Гитлер!
- Зачем? – спросил О’Хара.
- Как зачем? - не понял Финн.
- Зачем ему Европа? - повторил О’Хара.
- За тем же, зачем и Гитлеру, - ответил Стэплер. – Установить свою диктатуру и власть. Чтобы мы работали на него за копейки. Ты же знаешь, что экономика России давно разрушена? Они ничего не производят, а только живут за счёт нефти и газа. У них ничего нет, кроме ресурсов! Они элементарные голодранцы! Варвары, которые не умеют жить. Путин, имея такие возможности, не придумал ничего умнее, как распродавать все богатства собственной страны. А почему? А потому что русские уже не способны к производительному труду. Они ничего не могут построить. Поэтому ему и нужна Европа, чтобы мы вкалывали за них в лагерях смерти. Это самая тупая страна в мире! Имея всё, они не имеют ничего. Идиоты! Если бы Ирландия обладала такими залежами природных богатств, мы бы жили, как у Христа за пазухой. Но русские – это прирождённые идиоты.
- Я тоже так считаю, - сказал Финн. – Как они ещё ядерную бомбу не продали?
- А ты уверен, что не продали? – спросил Шон Стэплер. – Им же никто не верит. Путин пугает весь мир, а над ним только смеются. Нет у них никакой бомбы. Может, одна и осталась где-то, но и та летать уже разучилась.
- Ха-ха-ха! – засмеялась компания.
- Ты не прав, Шон, - сказал молчавший до этого Крейг Кеннар. – Мы-то тоже ничего не производим, и европейцы ни хрена не делают. Всё производство теперь в Китае. Значит, и мы идиоты? За последние несколько десятков лет весь мир стал зависим от китайцев. Наши толстосумы всё производство вывезли в слаборазвитые страны, туда, где дешёвая рабочая сила и малый процент с налогов. Китайцы прекрасно обходились без социальных льгот и прав трудящихся, трудились, как муравьи за похлёбку из риса без выходных и круглые сутки. Но они не просто шлёпали на станках кастрюли и пылесосы, а учились сами производить товары не хуже. И к тому же дешевле. Теперь Китай передовая страна и не уступает всем мировым компаниям. Это о чём говорит? О том, что наши правительства либо кретины и взяточники, либо они служат мировому правительству, для которых не существует ни Ирландии, ни Европы, ни Китая.
- Одно другому не мешает, - сказал О’Хара.
- Верно, - согласился Крейг. – Их власть строится исключительно на обладании землёй, рынков и всевозможных прав собственности. Важно не то, что ты производишь, а то, кто контролирует рынки, создавая при этом спрос и цену на твой товар. Фермер и производитель уже не сами по себе, им диктуют, что выращивать, строить, и что производить. Если, скажем, завтра прикажут делать котлеты только из мух и тараканов, то вы не найдёте больше в магазинах колбасу и мясо. Китай и все прочие будут тут же лепить тараканьи котлеты, а мы будем их с удовольствием жрать. И если смотреть на Украину с этой точки зрения, то вы увидите, что эта война не за демократию и свободу, и не за недра России, а за её полновластный контроль. Цена на газ и нефть России ранее была под железной пятой англосаксов, глобалисты задарма получали всё, что хотели, от урана до древесины, но в какой-то момент они захотели получать всё бесплатно. Ну, или за символические бусы из стекла. Как индейцы продали свою землю, а негры сами себя. Только беда была в том, что Путин сообразил, что его хотят оставить без штанов. То есть, вообще отстранить от их кормушки. Начиная с 2014 года, он пытается договориться с ними, а между тем восемь лет идёт гражданская война на Украине и никого это у нас не волновало. Ни о каких русских речи не шло на этих переговорах. Обсуждалась возможность и дальше жить, как прежде и даже ещё лучше. Путин шёл на уступки, да только неимоверная жадность этих мерзавцев довела всё до полноценной войны. Путина сделали преступником, диктатором и тираном. Хотя до этого он был отличным парнем. С Гитлером, кстати, обошлись так же. Теперь мы имеем то, что имеем. И рано или поздно, это должно было случиться. Ещё ни один выкормыш Запада долго не сидел на троне. Таких неизбежно меняют на других, на ещё более уступчивых и продажных. Для русских это вопрос выживания в этом новом дивном мире, для глобалистов – абсолютный контроль над всей Евразией. А это друзья мои, 1/6 часть суши на планете Земля.
- Это много? – спросил Рори.
- Это чертовски много, - ответил Кеннар.
- А как же украинцы? Они вообще ничего не значат, что ли? – изумился Финн.
- Увы, Финн, - сказал Крейг. – Эти дураки глупее рыбок гуппи. Они прекрасно все знают, что их нагло обманывают, но всё равно продолжают верить в свою глупость. Зеленский и его свора ублюдков хотя бы пытаются нажиться на этой войне, прежде чем убежать, а остальные тупо сидят и смотрят, как их превращают в фарш.
- Извини, Крейг, но я тебе не верю, - сказал Финн. – Это всё российская пропаганда. Не может того быть, чтобы вся нация спятила.
- Может, - сказал О’Хара. – Ещё как может. Немцы, например, считали Гитлера богом. Русские поклонялись Сталину. Евреи до сих пор служат Мамоне. 
- Нет, - сказал Кит Маллиган, - я и цента не дам за русского. Они все бандиты и мафиози. Ты видел, сколько этих мудаков в Лондоне собралось? Пошли они к чёрту! Ходят тут и выпендриваются. Откуда у них столько денег, что на них даже санкции не действуют?
- Абрамович еврей, - сказал Рори.
- Во-во, Зеленский тоже, - кивнул Кит. – Сволочи они все! Пусть убивают друг друга, нам же лучше будет.
- Кому нам? – спросил О’Хара.
- Всем, - ответил Маллиган.
- Ошибаешься, - сказал О’Хара. – Когда покончат с Россией, возьмутся за Китай, а потом всё. Того мира, который ты знаешь, не будет. Ты планы Клауса Шваба читал? Хотя ты ни хрена ничего не читаешь, но я тебе скажу, что у тебя ничего не будет.
- А у меня и так ничего нет, - ответил Кит.
Все переглянулись и тут же заржали на весь паб.

Паб гудел, слова летели, сталкивались и рассыпались, как битое стекло. Финн не слушал. Вернее, слышал, но пропускал мимо, как сквозняк. «Это не про меня», — твердил он про себя, и крепче сжал кружку, будто она была якорем. Он не верил этим словам, не верил ни О’Харе, ни даже Крейгу, чьи домыслы звучали слишком уж складно и оттого казались отравленными — будто из тех передач, где всё выворачивают наизнанку, лишь бы зритель запутался. Российская пропаганда? Нет, он не хотел такой правды. Его правда была в другом: в тёплом доме, где Мэри ставит чайник ровно в семь, в звонком жужжании резака в мастерской, в том, как стекло послушно темнеет под плёнкой. Это были простые, честные вещи. И если у него всё построено по справедливости, если он платит налоги, держит слово и не обманывает клиентов, значит, и система, которая позволила ему это построить, тоже справедлива. А если кто-то пытается эту систему смешать с грязью, значит, он либо глуп, либо провокатор. Финн не понимал и половины терминов, а то, что понимал, казалось ему нарочно запутанным, чтобы сбить с толку обычного человека. «Пусть чиновники думают об этом, - решил он. - За это им и платят. Ради этого их назначили». А у него есть своя работа, свой счёт в банке, и своя нормальная жизнь. Это было понятно. Это имело вес. А всё остальное - шум, который не должен проникать за порог его дома. Поэтому Финн смотрел на друзей, на их горящие глаза, на жесты, которыми они будто расчерчивали карту мира, и чувствовал странную отстранённость. Они спорили так, словно от их слов зависело будущее, а ему казалось, что будущее уже решено и оно у него в кармане. Он верил в демократию не потому, что про неё рассказывали в школе, а потому, что она дала ему эти четыре стены и право самому решать, как жить. И эта вера была крепче любого аргумента. Он не хотел сомневаться. Сомнение означало бы, что всё, что у него есть, может рухнуть. А он не был готов к этому.

После паба дублинская ночь накрыла Финна своим влажным, прохладным дыханием. Хоть он и шёл домой навеселе, но город показался ему каким-то чужим и подозрительно спокойным. Он присел на скамейку возле реки Лиффи, что в нескольких кварталах от шумного паба, и попытался вновь сродниться с Дублином назло нескольким пинтам «Гиннесса». В голове всё ещё гудело от смеха и разговоров, но сейчас, в тишине, на него вновь накатила волна легкой меланхолии и всеобъемлющей любви. Город снова стал близким и хорошим. Он отрыгнул, и закурил.
- Хорошо, - сказал он.
И было действительно хорошо. Дома он не стал будить Мэри, а уселся на диван и достал телефон. Просмотрев пропущенные звонки и сообщения от жены, он стал бездумно листать ленту новостей. Ничего дальше заголовков не читалось, пока вдруг его взгляд не зацепился за необычное объявление: «Ищешь смысл? Хочешь изменить мир? Напиши мне». Финн усмехнулся. Звучало как дешевая реклама секты или финансовой пирамиды. Но что-то в формулировке, в отсутствии навязчивости, заставило его задержаться. Он кликнул на профиль. Никаких фотографий, только имя – «Калеб». И короткое описание: «Истина ждет тех, кто готов её искать». Поддавшись мимолетному импульсу, Финн отправил сообщение: «Что за истина?». Ответ пришел почти мгновенно: «Та, что освобождает».
- Странно, - сказал Финн. – Они там вообще что ли не спят?
Но именно с этой странности и началось их общение. Сначала Калеб задавал вопросы, которые казались совершенно безобидными. О семье Финна, его детстве, мечтах, хобби. Финн, привыкший к поверхностным разговорам, был удивлен искренним интересом. Он рассказывал о своей любви к ирландской музыке, о старых легендах, о том, как в детстве мечтал стать Бэтменом. И Калеб слушал, не перебивая, а потом делился своими историями, такими же личными и открытыми. Они смеялись над глупыми шутками, обсуждали фильмы, книги. И вот тогда Финн почувствовал, что нашел действительно родственную душу, человека, который понимает его без слов. Мэри сначала заподозрила неладное, но когда Калеб с ней немного пообщался, она успокоилась, и даже машинально из вежливости пригласила его в гости. Финн поддержал приглашение, но Калеб, сославшись на какую-то дальнюю командировку, отказался. Так и пролетали незаметно целых полгода. Их переписка становилась все глубже. Калеб начал осторожно вплетать в их разговоры темы, которые раньше Финн обходил стороной. О несправедливости в мире, о борьбе за свободу, о том, как легко люди забывают свои корни и идеалы. Он не навязывал свое мнение, а лишь подталкивал Финна к размышлениям, задавал вопросы, которые заставляли его переосмысливать привычные вещи.
- Как ты думаешь, Финн, что движет человеком, который готов отдать свою жизнь за идею? – спрашивал Калеб.
- Наверное, вера, – отвечал Финн, чувствуя, как в нём самом что-то начинает меняться.
- А что, если эта идея – свобода? Свобода для целого народа?

Правильные мысли, как семена, прорастали в голове Финна. Он начал видеть мир по-другому, замечать то, что раньше игнорировал. Несправедливость, лицемерие, равнодушие. И в то же время, он чувствовал в себе растущее желание что-то изменить, быть частью чего-то большего. И вот однажды, после очередного долгого разговора, Калеб написал: «Финн, я должен тебе кое-что сказать. Я уже год воюю за Украину». Финн замер. Его сердце забилось быстрее. Украина. Война. Это было так далеко, так нереально. «Я из Глазго, Финн. Тоже жил хорошо, имел всё, что нужно. Но потом я понял, что не могу просто сидеть сложа руки, пока люди борются за свою свободу. Я понял, что могу помочь». Калеб начал рассказывать. О том, как он принял это решение, о своих первых днях на фронте, о товарищах. Он говорил о героизме простых людей, о стойкости украинского народа, о том, как они сражаются за каждый клочок своей земли. «Наши предки, Финн, ирландцы и шотландцы, они боролись за свою независимость веками. Они знали цену свободы. Помнишь Уильяма Уоллеса в «Храбром сердце»? Он не был королем, не был полководцем. Он был простым человеком, который не мог смириться с угнетением. И он поднял народ». Слова Калеба проникали в самое сердце Финна. Он вспоминал уроки истории, рассказы о восстаниях, о борьбе за независимость Ирландии. Он видел параллели, чувствовал связь. «Это не просто война, Финн, – продолжал Калеб. – Это борьба за право быть свободным, за право выбирать свой путь. И я там, потому что верю в это. Я видел, как они сражаются, как они держатся. Это не просто солдаты, это герои. Каждый день они совершают подвиги, о которых не пишут в газетах. Они как Че Гевара, только без его идеологии. Они просто хотят жить в своей стране, без страха». Финн был заворожен. Он слушал, не отрываясь, каждое слово Калеба, словно тот был не просто собеседником, а живым свидетелем, пророком, открывающим ему глаза на истину. Калеб рассказывал о ночных дозорах под звездами, о товариществе, которое крепче стали, о моментах отчаяния и о неимоверной силе духа, которая поднимает их снова и снова. Он описывал лица украинских солдат – молодых и старых, мужчин и женщин, – в чьих глазах горела непоколебимая решимость. Он говорил о детях, которые прячутся в подвалах, о матерях, которые провожают своих сыновей на фронт, о стариках, которые отказываются покидать свои дома, чтобы не отдать их врагу.
- Это не просто война за территорию, Финн, – голос Калеба звучал теперь с особой силой, – это война за душу. За право каждого человека жить свободно, говорить на своем языке, верить в свои идеалы. И когда ты видишь это своими глазами, когда ты чувствуешь эту энергию, ты понимаешь, что не можешь оставаться в стороне. Ты понимаешь, что твое место там, где борются за правду.
Финн чувствовал, как в нём самом что-то меняется. Привычная дублинская меланхолия отступила, уступив место новому, незнакомому чувству – жгучему желанию действовать. Он всегда считал себя человеком, который ценит комфорт и спокойствие, но теперь эти ценности казались ему пустыми и бессмысленными. Он видел себя в зеркале – обычный парень из Дублина, с хорошей работой, друзьями, но без настоящей цели. А Калеб, этот человек из Глазго, который мог бы жить такой же спокойной жизнью, выбрал другой путь. Путь борьбы, путь самопожертвования.
- Я не призываю тебя ни к чему, Финн, – сказал Калеб, словно прочитав его мысли. – Я просто делюсь тем, что вижу и чувствую. Но я знаю, что в тебе есть та же искра, то же стремление к справедливости, что и во мне. Я видел это в наших разговорах.
Финн закрыл глаза. Перед его внутренним взором пронеслись образы: Уильям Уоллес, ведущий шотландцев в бой; ирландские повстанцы, сражающиеся за свою землю; и теперь – украинские солдаты, отстаивающие свою свободу. Он почувствовал себя частью этой великой, вечной борьбы. Борьбы, которая не знает границ и национальностей, борьбы за человеческое достоинство. «Что я могу сделать?» – написал Финн, его пальцы дрожали. Калеб ответил: «Для начала, просто подумай. Подумай о том, что для тебя значит свобода. И что ты готов сделать, чтобы ее защитить. А потом, если ты почувствуешь, что готов, я расскажу тебе, как можно помочь. Есть много способов. Не обязательно брать в руки оружие. Но главное – это осознание. Осознание того, что ты не одинок в своем стремлении к правде». И Финн думал. Теперь он смотрел на речку Лиффи, и она, казалось, уже была наполнена новым смыслом, новым зовом. Зовом свободы, который теперь звучал в его сердце. Он знал, что его жизнь уже никогда не будет прежней. Он нашел свой источник правды, и этот источник звал его к действию.

В телевизоре сексапильная журналистка рассказывала страшную историю:
- Двадцатитрёхлетний Конан Мэйсон, служивший в составе так называемого интернационального легиона территориальной обороны Украины, погиб двадцать восьмого сентября в Харьковской области. По имеющиеся у нас информации, Мэйсон ранее не проходил службу в каких-либо вооруженных силах. А перед отправкой на фронт на протяжении шести недель вместе с другими членами легиона лишь занимался в учебном центре на территории Польши. По этому поводу, Премьер-министр Ирландии Михол Мартин призвал всех жителей нашей республики не воевать на стороне Вооруженных сил Украины.
- Люди принимают такие решения в своей жизни, исходя из наилучших пожеланий. Мы бы посоветовали людям не ездить на Украину. Я полагаю, что люди, которые не имеют военной подготовки или опыта, не должны участвовать в войне, - Финн выключил телевизор.
- Ну, и чего ради? – сказала Мэри. – Дебил.
- Ты не понимаешь, - ответил Финн.
- И чего же я не понимаю, Финн? Того, что этот мудазвон погиб из-за собственной глупости? А главное, за что? За какую-то там Украину?
- За идею.
- Какую идею? Нет там никакой идеи! Война – это всегда бизнес и деньги. Причём кровавые деньги, Финн. На идиотах всегда зарабатывают мошенники и подлецы. Ты вот, веришь нашему правительству? Я нет. Потому что там нет ни одного порядочного человека. Так с чего бы им взяться, где-нибудь ещё?
- Не все такие, как мы, - сказал Финн.
- Все! – не согласилась Мэри. – Везде сидят мошенники и мерзавцы, но со своими национальными особенностями и колоритом. Мир так устроен! Власть доллара никого ещё не сделала честным человеком. И эти украинцы точно такие же.
- Ты ошибаешься, Мэри. Поэтому у них и случился майдан, что не захотели так жить.
- Я тебя умоляю. Они захотели в Евросоюз за кружевными трусами и ничего более. Если бы их пустили в шенгенскую зону, то они бы спокойно закрыли глаза на своё вороватое правительство. Ездили бы по странам, как латыши сейчас к нам, а дома хоть трава не расти. Хоть работы у них там нет, зато по улицам шагают нацисты. И никто не майданит, всё нормально.
- Ты-то откуда знаешь, что у них там творится?
- Со мной одна женщина работает, она оттуда, - ответила Мэри.
- Латышка?
- Нет, русская.
- Тогда понятно.
- Чего тебе понятно? Про это в интернете даже есть. Там этим фашистским недобиткам цветы дарят, и президенты их приветствуют. Они там национальные герои. Понимаешь? На Украине то же самое. Ты хоть почитай, кто такой их Степан Бандера, которому они памятники ставят. Или у Тэда Козловски спроси, он тебе точно расскажет.
- Ладно. Оставим это. Я не хочу об этом говорить.
- Не хочешь? Чего ж ты застрял в этой Украине? Я же вижу, что ты оттуда не вылезаешь. Все мозги себе засрал этой Украиной. Только про неё слушаешь и читаешь. Ты хоть у Калеба своего совета попроси, может он тебя вразумит. А то даже трахаться толком перестали…
- Мэри, хватит, - Финн встал и вышел из комнаты.
А через полчаса он включил какую-то компьютерную игру и как ни в чем, ни бывало, стал кого-то убивать.
   
Ни с Крейгом Кеннаром, ни с Дьярмутом О’Харой, Финн больше не встречался и не созванивался. Да и остальных тоже стал избегать. Они не понимали его. Как-то Финн попытался донести до них слова Калеба, но те лишь посмеялись, а потом сказали с ухмылкой: «Ты в какую секту вступил, Финн?». Это было обидно.  Но был и Калеб, который предавал ему мужества и стойкости. Раз за разом Финн становился уверенней и непоколебимей. И наконец, серым воскресным вечером, после очередного выпуска новостей, он подошел к Мэри с решительным выражением лица.
- Я должен ехать, – сказал он, и его голос звучал непривычно твердо.
Мэри сначала подумала, что он говорит о поездке в отпуск, про которую они говорили на днях. Но когда он начал объяснять, что продает дом, продает бизнес, чтобы собрать деньги на поездку и снаряжение, ее мир рухнул. Она умоляла, плакала, но Финн был непреклонен. Его решение было уже выковано в огне информации Калеба, подпитываемое чувством справедливости и, как он сам себе говорил, долгом. В гостиной ещё висел запах ужина - жареного лука и остывшего чая, и Мэри стояла у окна, крепко обхватив себя руками, будто пыталась удержать внутри то, что рвалось наружу. Телевизор тихо бубнил очередную ерунду: резкие голоса, кадры, мелькающие слишком быстро, чтобы успеть их осознать. Финн достал какие-то бумаги и протянул ей.
- Я продаю дом и весь свой бизнес, Мэри.
- Ты это серьёзно? - голос Мэри прозвучал не громко, а как будто издалека, будто она спрашивала не его, а комнату, стены, весь этот вечер. - Ты шутишь?
Она бегло пробежалась по страницам и воочию убедилась, что он не шутил. На углу одного листа было затёртое пятно, будто он носил его с собой несколько дней, перечитывая и всё ещё надеясь, что это окажется ошибкой.
- Ты сошёл с ума!
Финн не смотрел на неё. Он смотрел на кепку, которую небрежно скинул на стул, на шов, который когда-то сам подшил, но не мог посмотреть ей в глаза.
- Я должен, - сказал он.
- Должен кому? - она шагнула вперёд, и в этом шаге было столько боли, что даже телевизор на секунду стал тише. - Кому ты должен, Финн? Этим людям на экране? Этим голосам?
Он, наконец, поднял глаза. В них не было злости, не было даже уверенности, только эта упрямая, тяжёлая решимость, которая уже не давала ему спать ночами.
- Там гибнут люди. Женщины. Дети. Ты видела эти кадры?
- Видела, - тихо сказала она. - Я тоже их видела. Но я не собираюсь из-за этого бросать всё. Не собираюсь терять себя.
- Это не про «бросить», Мэри. Это про то, чтобы не сидеть сложа руки, когда…
- Когда что? - её голос дрогнул, но она не дала ему сорваться в плач. - Когда мир сходит с ума? И ты думаешь, что если уедешь, он станет лучше? Что ты его исправишь?
Финн взял кепку со стула и сжал её так, что пальцы побелели.
- Я не собираюсь его исправлять. Я собираюсь быть там, где это нужно.
Мэри покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя этот разговор, как капли дождя.
- Тебе там не место, Финн. Ты не солдат. Ты тонируешь стёкла. Ты смеёшься над чайками. Ты пьёшь чай с молоком и рассказываешь глупые истории про клиентов. Это твой мир. Не тот, что в телевизоре.
Он шагнул к ней, но остановился на полпути, будто боялся, что одно прикосновение всё сломает.
- Мой мир сейчас там, - он кивнул на телевизор, где как раз сменился кадр: руины, пыль, чьи-то испуганные глаза. - И если я останусь здесь, я перестану себя уважать.
Мэри закрыла лицо руками, но тут же опустила их, словно стыдясь этой слабости.
- А если ты уедешь и не вернёшься, что будет со мной?
Финн молчал. В этой тишине громче всего звучал телевизор - беспощадный, чужой, настойчивый.
Наконец он тихо, почти шёпотом, сказал:
- Прости.
И это «прости» было не обещанием, не решением, а признанием: он уже сделал выбор, и сейчас просто просил не ненавидеть его за это. Она села на край дивана, будто ноги перестали держать. В руке снова задрожали бумаги , где чёрным по белому: «заявка на продажу», «оценка», «сроки».
- Что ж, дом твой, - тихо сказала она, и это прозвучало не как оправдание, а как признание поражения. - От родителей. Ты имел право. Никто не мог тебе запретить, даже я.
Финн стоял посреди комнаты, будто не знал, куда поставить себя, чтобы не разрушить ещё что;нибудь.
- Я не хотел делать это за твоей спиной.
- А как ещё это назвать? - она подняла на него глаза, и в них не было ни крика, ни слёз, только ледяная ясность. - Ты не спрашивал. Ты просто поставил перед фактом. Как будто я не часть этого дома. Как будто я просто… мебель, которую ты оставляешь.
Он открыл рот, чтобы что;то сказать, но слова рассыпались.
- Это не про тебя, Мэри.
Она горько усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого крика.
- Конечно. Это про «долг». Про «справедливость». Про новости, которые ты смотришь каждый вечер, будто они тебе приказы отдают. А я тут, в этой комнате, с этим домом, с нашей жизнью… я для тебя сейчас просто помеха на пути к чему;то «большому».
- Ты не помеха, - глухо сказал он. - Ты самое важное.
- Тогда почему ты меня выставил на улицу? - её голос дрогнул, но она удержала его, не дала сорваться. - Ты меняешь меня на эту сраную Украину, на которую всем по большому счёту просто наплевать. На эту войну. На то, что тебе кажется правильным. Ты берёшь и ставишь на одну чашу весов наш дом, наши вечера, наши глупые шутки, а на другую - чужую страну, про которую ты даже не слышал ещё пару лет назад. И ты выбираешь второе.
Финн сжал кулаки, будто пытался удержать внутри ту самую ярость, которая гнала его вперёд, и одновременно ту боль, которая тянула назад.
- Там гибнут люди, - повторил он, как будто эти слова были единственным щитом. - Женщины. Дети. Я не могу просто сидеть и смотреть.
- А я просто не могу понять твоего поступка, - прошептала она. – Ты продал дом, свой бизнес, и оставил меня без крыши над головой ради них. За что, Финн? Что я тебе сделала?
На секунду в комнате стало тихо. Даже телевизор, который всё ещё бубнил в углу, вдруг показался чем;то далёким, ненужным, чужим.
- Прости, - снова сказал он, и теперь это слово прозвучало не как приговор, а как признание своей слабости. - Я знаю, что делаю тебе больно. Но если я останусь… я буду видеть эти кадры и знать, что мог что;то сделать. И эта мысль будет меня убивать.
Мэри медленно покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя этот разговор, эту реальность.
- Значит, ты выбираешь быть убитым там, - тихо произнесла она. - Выбираешь, чтобы тебя разорвало на куски где;то далеко, лишь бы не чувствовать эту вину каждый день.
Финн не ответил. Он не мог спорить с правдой.
Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.
- Если ты уедешь, - сказала она, не оборачиваясь, - не жди, что я буду сидеть и ждать. Не жди писем, не жди звонков, и не пеши, и не звони мне. Если ты сделаешь этот шаг, между нами всё кончится. Не потому что я злая. А потому что я не хочу быть тем, кого поставили на второе место.
Финн закрыл глаза. В голове шумело, будто там одновременно кричали все голоса - и Мэри, и новости, и его собственная совесть.
- Я должен, - прошептал он, и на этот раз в этих словах не было ни силы, ни гордости. Только усталость от того, что приходится выбирать.
Мэри ничего не ответила. Она повернулась к окну и посмотрела на улицу, на обычный вечерний Дублин, на людей, которые шли домой, смеялись, жили. И казалось, что она уже попрощалась.


Он продал всё. Дом, который оставили ему родители, его любимый старый «Мерседес», даже коллекцию виски, которую он собирал годами. Деньги, полученные от продажи, были конвертированы в доллары и евро, а затем – в билеты на самолет до Польши, а оттуда – на Украину. Прибыв в Киев, Финн, с его отсутствием боевого опыта и лишь с горячим желанием сражаться, столкнулся с реальностью. Кто-то ему рассказал, что некоторая часть наемников, сражающихся в рядах Вооруженных сил Украины, даже не проходят базовую подготовку, предусмотренную для украинских военных.
- Автомат в руки и сразу в бой, - сказал некто Армандо.
- Откуда ты знаешь? – испугался Финн.
- Филиппо рассказал.
- А он откуда?
- Педро сообщил.
- А Педро как узнал?
- Педро так и попал. Он погиб.
Финну стало не по себе. «Куда я приехал?» - подумал он. Однако его приняли с радостью, и он тут же успокоился. Первые месяцы, на Яворовском полигоне в Львовской области, были для него адом. Физическая подготовка, обращение с оружием, тактика – все это было чуждо ему. Он был неуклюж, часто ошибался, но никогда не сдавался. Его учили, его подталкивали, его ругали. Но он учился. Он видел, как его сослуживцы тренируются, как они преодолевают усталость, и это только укрепляло решимость Финна. Образ России, который он привез с собой, становился все более реальным, все более осязаемым в виде вражеских солдат, которых он видел на тренировках и в сводках. Ему давали основы, но Финн чувствовал, что он желал большего. Он слышал о других подразделениях, о более опытных бойцах, о более сложных задачах. И ему хотелось к ним. И вот, после нескольких месяцев службы, он принял новое решение, и записался в добровольческий батальон «Карпатская сечь». Это было самое интернациональное подразделение Украины с боевиками из США, Колумбии, Португалии, Бразилии, Испании и стран Британского Содружества. Там, среди закаленных бойцов, в этом нашумевшем на весь белый свет батальоне, его и ждала, как он считал, настоящая война. Но всё вышло не так, как представлял себе Финн. В последние дни марта и первых числах апреля, после начала перегруппировки и передислокации части российских войск в другие районы Украины, они вошли в город Буча. Обычный провинциальный городишко. ВСУ не сразу осознали, что почти трое суток накрывали город артиллерией, который российские войска давно покинули. А когда очухались, то по пришествии, начали «охоту на ведьм». То есть Финн, фактически, оказался в расстрельном отряде, где занимался тем, что вместе со всеми искал всех сотрудничавших с оккупационными войсками.
- Эй, МакГрегор! – окликнул его сержант Док Холлидей. – Тащи сюда эту суку.
Он указал на быстро идущую женщину и Финн подчинился. Схватил её за руку и привёл к сержанту.
- Я ничего не сделала, - говорила она. – Я просто спешила домой к детям.
Сержант Холлидей вытащил пистолет и выстрелил ей в лоб. Капля крови попала Финну на нос.
- Слушай мою команду! – прокричал сержант. – Расстрелять, повесить, утопить, замучить до смерти, как можно больше гражданских! Тела разбросать вдоль домов и дорог. Сегодня мы кино снимаем. Поэтому от вас требуется натурализм и массовка. Выполнять!
Бойцы разбежались. Точно такой же приказ был озвучен и в других подразделениях и ротах. Весь город сотрясался от криков и нескончаемых выстрелов. Тут и там мародёры снимали с трупов украшения и прочие ценности. Не брезговали ничем. Грабили дома и магазины, насиловали и избивали прикладами. Патронов не жалели вообще, стреляли наугад и куда попало. Жгли дома и машины, взрывали и палили из танков. Финн поначалу растерялся, но приказ есть приказ.
- Ты что, Финн? – сказал поляк Кислински. – Ручки боишься испачкать?
- Да, ты чего, бро? – согласился американец Эдди Холл. – Это ж просто.
- А ну-ка, Финн, покажи нам, какой ты солдат, - усмехнулся Дик Питерсен. – Убей, вон ту девочку. Видишь?
- Да, - ответил Финн.
У тела какой-то старухи плакала девочка лет семи, и Финн подошёл к ней. Он поднял автомат и навёл на неё. Она уже особо и не ревела, только всхлипывала, и по щекам скатывались тихие слёзы.
- Баба… бабушка…
- Ну же, МакГрегор? Хватит сиськи мять! – послышалось сзади. – Стреляй!
Раздалась короткая очередь и пули изуродовали лицо девочки.
- Гони двадцатку, Кислински, - радостно сказал Питерсен поляку.
- Вот сука! – выругался Кислински. – Я думал он обосрётся стрелять.
- Это ж, мать твою, ирландец! – радовался Питерсен и смеялся.
Финн изобразил улыбку, но в душе поселилось что-то ужасное и в то же время великое. Он же смог, сумел, и сделал это, не смотря ни на что! Он не ударил лицом в грязь, и не показал своей слабости. Из принципа взглянул ещё раз на обезображенное лицо девочки и еле сдержал тошноту. «Это война, - успокаивал он себя. – А на войне, как на войне». Но где-то там внутри, не проговаривая слов, всё громче и громче раздавалось: «УИЙЦА! УИЙЦА! УИЙЦА!». В себя привёл лишь окрик командира, и дальше всё пошло, как по маслу и на автомате. Вооружённые люди убивали безоружных людей, только-только привыкших к мирной жизни. Они сидели в своих домах и изредка выходили на улицу, в магазин или просто для того, чтобы узнать обстановку. Их хватали, к другим заходили в дома, но тех и других расстреливали на месте. Некоторых сбрасывали со связанными руками в колодцы, насиловали и вешали на деревьях. Кого-то тащили на дорогу, кого-то нет, но город тонул в изуверстве и крови. Всех убитых и замученных по бумагам оформляли как пособников российской армии. А после стали снимать «кино» для западных СМИ. Пресса и блогеры разнесли эту историю так, что, покидая Бучу, русские якобы расстреляли мирных жителей. Без причины. И главным доказательством послужило, как раз это «кино» с проездом ВСУ вдоль города, на котором хорошо видны лежащие на обочине тела мирных жителей. В одном из кадров засветился и Финн МакГрегор. Там он уже не казался каким-то ирландцем, который просто приехал убивать русских за деньги. В кадре Финн стоял спокойно. Почти уверенно. Как будто он знал, что делает. Как будто ему было не жаль. На плёнке он был тем самым солдатом, которым стремился стать. Солдатом, чья ненависть, подпитываемая изначально английскими СМИ и после украинской реальностью, превратилась в холодную и расчетливую функцию.

Через два года война полностью изменилась. В небе стало полно дронов, которые посылались русскими один за другим им на головы. Не было даже пятнадцати минут, чтобы в воздухе что-нибудь не зажужжало. Финн стал всё время замечать, что украинские офицеры часто направляют своих людей на самоубийственные миссии, не обоснованные даже стратегически, и при этом не несут за это никакой ответственности. Однако, не только офицерский корпус находился в бедственном положении. Многие подразделения наемников ВСУ настолько были плохо организованы, что начинали планировать миссию уже после отправки на неё. Даже подготовка будущих солдат уже не соответствовала реальному уровню опасности на передовой. Люди превратились в пушечное мясо, с которым никто не считался и никто не жалел. Кроме того, с фронта стали бежать не только украинцы, но и те самые бравые наёмники, которые когда-то пиарились в сети. Многие к настоящему времени осознали безысходность своего положения и то, что их бросили умирать. И чтобы выжить, у них осталась только одна надежда на спасение - это бросить всё и бежать, как можно быстрее, переодевшись в штатское. Они и бросают, в том числе, оружие, боеприпасы, и даже своих раненых товарищей. Да и нет тут никаких товарищей, Финн сплюнул, здесь даже нет единого центра командования. Каждый сам за себя. Доходят слухи, что командование ВСУ обсуждает ликвидацию иностранных легионов в составе сухопутных войск, а личный состав планируют направлять в штурмовые войска, а это полная жопа. Кому охота под пули? Отсюда и массовые расторжения контрактов иностранными наемниками. Финн тоже не хотел умирать. Всё-таки два года уже прошло. Хватит. Ненависть прошла, а взамен два ранения, контузия и сны про ту девочку в Буче. Он старался не думать о Мэри и о прошлой жизни. Его мир сузился до прицела, до звука выстрела, до ощущения земли под ногами. Он продал свой дом, свой бизнес, свою прежнюю жизнь, чтобы купить себе место в этом украинском аду, и теперь он был здесь, в самом его пекле. Теперь они не убивали и грабили безоружных, а штурмовали укрепленные позиции, и Финн впервые почувствовал настоящий страх, пронизывающий до костей. Свист пуль, вечное жужжание дронов, грохот взрывов, крики раненых – все это было не похоже на то, что он раньше видел в новостях. Это было реально, осязаемо, и смертельно страшно. И вот теперь, во время затишья, он сидел в окопе, и глядел на серое небо. В его голове промелькнула мысль о Мэри, о её слезах, о её мольбах. Он вспомнил запах свежескошенной травы в их саду, смех детей на улице. На мгновение его охватила тоска, но она быстро сменилась гневом. Гневом на тех, кто отнял у него эту жизнь, кто заставил его променять уютный дом на холодный окоп.
- Чёртов Калеб! – выругался Финн. - Сукин ты сын, попался бы ты мне сейчас.
- Ты чего, Финн? – спросил его Юрий Гагарин.
- Да так, - махнул рукой Финн.
- Понятно.
Гагарин был чистокровным русским, но волею судеб стал украинцем. А раз назвался груздём – полезай в кузов. Финн любил русские поговорки и записывал их в тетрадку. С Гагариным они уже вместе девять месяцев, и благодаря именно ему, ненависть Финна к русским исчезла. Он многое осознал и понял, но из-за этого его совесть стала чаще ныть и зудеть. Особенно перед сном. Эта девочка не давала Финну покоя. Этот всхлип и синие глазки со слезами на маленьких щёчках отпечатались в его мозгу намертво. Он стыдился этого и каялся в содеянном, но ничего уже не исправишь. Иногда хотелось кому-то признаться и выговориться, и не раз он уже порывался рассказать всё Юрию, но язык буквально немел. Будто сказав это, его тут же должна была прибить с неба молния. Мол, бог узнает, что он натворил. А так он тешил себя мыслью, что Господь, возможно, в тот момент был занят, а значит, ничего не видел и не знает. Если бы знал, он бы его ещё в тот день прикончил. Ну, или чуть позже. Глупо, но хоть какая-то надежда на спасение перед вечными муками. Он достал из кармана старую, помятую фотографию. На ней был он, Мэри и их собака, золотистый ретривер по кличке Падди. Он провел пальцем по изображению, и в его глазах мелькнула тень сожаления.
- Симпатичная, - сказал Гагарин.
Финн тут же её спрятал.
- Была, - ответил он.
- Сдохла?
- С чего ты взял? – испугался Финн.
- Сам сказал, что «была», вот я и подумал твоей собаке кирдык.
- А! Да нет. Я подумал, ты про жену мою бывшую спросил.
- А это твоя жена там была?
- Ага.
- Тоже ничего. Из-за войны этой ушла?
- Из-за моей огромной глупости.
- Понятно.
Вот всегда он так говорил. «Понятно» и всё. Никогда не лез дальше в душу. Это Финну и нравилось и раздражало. Хотелось, чтоб он залез иногда, и навёл там порядок.
- И что же тебе понятно, Юра?
- Война всему причина. Небось, плакала.
- Да.
- Значит, любила тебя дурака. И за каким хреном ты сюда попёрся? Люди, вон, бегут куда подальше, а ты романтики захотел.
- Да какая там романтика. Мозги мне промыли, вот и всё.
- И когда ты это понял, что промыли?
- Не знаю. Может, с неделю как, а может, и раньше. Меня не сразу отпустило.
- Ну, ты и тугодум, Финтик, - засмеялся Юрий.
Он его Финтиком звал почему-то. Как бы на русский манер. А иногда Финтик-Шпунтик.
- Это верно. Я и вправду пенёк с ушами, - ответил по-русски Финн. – Всё думал, что Украина борется за независимость, как ирландцы или шотландцы против Англии. Ну, помнишь «Храброе сердце» с Мелом Гибсоном?
- А то.
- Вот и я себя Уильямом Уоллесом вообразил.
- Забавно.
- Чего забавного?
- Я тебя в юбке и с синей мордой представил. Прикольный ты бы получился Мел Гибсон.
- Ха-ха-ха! – рассмеялся Финн.
- А знаешь, что действительно отличает ирландцев от украинцев в этой войне?
- Коррупция? Так она и у нас тоже.
- Нет. Ирландия была завоёвана английским мечом в результате многовековых кровавых войн, а хохлы приползли к русскому царю на коленях, и вопрос тогда стоял о сохранении хоть некого подобия нации, раздираемой между османами и поляками. Ведь никогда и не было никакой Украины, от которой бы русские оторвали, скажем, северную ее часть, как у Ирландии. Всё, что было украинского, то и, сжалившись, в свое время и приняли в состав России. Не дали, так сказать, басурманам и полякам на поругание. А теперь вот, сами с усами стали. И жить по правде так и не научились.
- А есть ли она, правда?
- Конечно, есть. Если бы её не было, то и совесть бы не мучила.
Финна, как кипятком ошпарило. Он поглядел на Гагарина, и в этот момент ему стало так же тяжело смотреть в глаза, как когда-то перед Мэри.
- Знаешь, Юра, я про совесть только здесь и узнал, что она существует. В английском нет такого понятия, как совесть.
- А в ирландском?
- Это всё не то, что в русском. В русском языке это понятие очень эмоционально насыщено что ли. Оно включает и самокритику, и чувство личной ответственности перед самим собой, и глубокое внутреннее стремление к правде, а у нас это мёртвое слово. Ни хрена ничего не значит.
- Да, зря ты сюда приехал. Жил бы себе и жил, а теперь с совестью познакомился. Трудно тебе, Финтик, дальше будет, если, конечно, не убьют.
- Я драпать думаю, - сказал Финн.
- Давно пора. Твоя братва заморская уже вовсю ноги делает, а ты тут в окопе гниёшь.
- Давай со мной.
- Не могу. Меня жена дома ждёт. Дети тоже. Вот отвоюю и к ней вернусь.
- А если убьют?
- Могут, конечно. Но лучше умереть, чем без моих по углам мыкаться. Всё же хочу спокойно с семьёй жить, и на своей земле. Не хочу всю жизнь прятаться и волноваться. Мне ведь много не надо. Отвоюю, а там земля прокормит.
- Иные бегут, а ты не хочешь.
- Бегут. Но кто мы будем там, без земли, без роду, без племени? Никто. Нет, я так не могу. Здесь всё моё, а там всё чужое.
- Русские придут, ведь посадят тебя, Юра!
- Чай, свои, а не чужие. Отсижу. Искуплю грех. Зато домой вернусь, к семье.
- Не понимаю я тебя. Хоть убей, не понимаю.
- Это от того, что один ты сейчас, а вот, когда перестанешь скитаться, тогда и поймёшь в чём смысл жизни.
- И в чём же?
- В доме, где есть жена. В жене, которая носит твоё дитя. В детях, в которых ты. В тебе, где твоя земля. В земле, где стоит твой дом. И это всё Родина. За это и умереть не страшно.
- Да, но сейчас не за что умирать.
- Это как посмотреть. Пока я воюю, мою семью не тронут. А если я дезертирую, могут начаться проблемы. Стало быть, я воюю ради них. Чтобы их не тронули. Понимаешь?
- Кажется да.
- Вот и славно.
- Эх, а я, дурак, свой дом продал, - вздохнул Финн. – Некуда мне возвращаться.
- Попробуй сперва на Родину, Финтик. Дома всё-таки, всё понятнее, чем на чужбине. А там прикинешь, куда тебе дальше двигаться.
Финн замолчал, и задумался.


Они шли, прижимаясь к стволам, будто деревья могли защитить их. Гагарин впереди. Ровно, привычно, словно и не было каких-то минных пятен, а просто возвращался домой после смены. Финн сзади, глотая ком, который никак не проглатывался. Каждый шаг был, как прыжок в пустоту. И вдруг под ногой что-то щёлкнуло. Не громкий хлопок, а именно щёлчок, будто сломалась сухая ветка. Но это была не ветка. Секунда тишины. А потом всё полетело к чёрту. Финн не успел даже закричать, когда увидел, как из него вырвало ноги. Он почувствовал всё сразу, как будто каждая клетка заорала разом. Финн рухнул лицом в сырую хвою, и запах земли ударил в ноздри. Сквозь звон в ушах он услышал, как началась стрельба. Он повернул голову и сквозь пелену увидел Гагарина. Тот стоял на колене, и прикрывая его, бил короткими очередями туда, откуда летели пули. Лицо спокойное, будто он не в перестрелке, а просто делает привычную работу: чинит забор, колет дрова, или сидит и курит. «Юра…» - хотел крикнуть Финн, но вместо крика из горла вырвался только хрип. Темнота накрыла его, как мокрая тряпка.

Когда он очнулся, вокруг пахло больницей: хлоркой, спиртом и чужой бедой. Он лежал на койке, простыни были жёсткие и неудобные. Ног не было. Но они были. Фантомная боль держала его крепче любого ремня: он чувствовал пальцы, чувствовал, как они сжимаются от холода, чувствовал, будто по ступне ползёт муравей. Он хотел пошевелить ими - и не мог. Подошла медсестра, она что-то сказала, но слова рассыпались, не складываясь в смысл. Он только и смог, что выдавить:
- Гагарин… Юрий… Что с ним?
Она на секунду замерла, вспоминая Гагарина, а потом ответила:
- Он разбился. Разве вы не знали об этом? - сказала она, и это прозвучало, как-то странно.
- Как разбился?
- Обычно. Самолёт недоделанным оказался и всё.
- Так ему и надо, - послышался голос на соседней койке. – А то разлетались тут москали всякие, что житья от них нету. Чтоб они все грохнулись. Слышь, братэло, на меня с дрона эти грёбанные лётчики вот такую гранатищу сбросили…
Но Финн уже провалился.

Время тянулось кусками. Дни слипались в один серый комок. Его никто не навещал. Мэри не писала, не звонила. Дом продан, мастерская продана, всё, что было «его», исчезло, будто его и не существовало. Даже письма, которые он пытался кому-то написать, оставались в тумбочке, непрочитанные и ненужные. Никто не знал, где он и что с ним. Никто и не помнил. Иногда ему казалось, что он умер там, в лесу, а это всё какое-то нелепое продолжение, где тело живёт, а человека уже нет. От нечего делать, когда в палате стало тихо, и все уснули, Финн достал телефон. Треснутый экран светился тускло, как умирающая лампочка, но работал. Он зашёл в интернет и стал по обыкновению листать страницы. Затем залез в своё облачное хранилище и наткнулся на свою давнишнюю переписку с Калебом, которую когда-то и для чего-то сохранил. Старые сообщения теперь казались чужими, будто писал их кто-то другой - наивный, уверенный, и готовый на всё.
- Что для тебя свобода?
- Ты чувствуешь, что должен быть там?
Финн хмыкнул, но звук вышел сухим и безжизненным. Как он вообще появился? Объявление в ленте: «Ищешь смысл? Хочешь изменить мир?» Слишком уж в лоб. Слишком вовремя. Калеб расспрашивал про дом, про Мэри, про его страхи, и тогда это казалось искренним интересом. Теперь же это выглядело как сбор досье. «Ты готов отдать всё ради правды», - говорил Калеб. И Финн отдал. Дом родителей. Мэри. Себя. Подосланный провокатор? Но кем? И зачем? Чтобы таких, как он, обычных парней, которые просто не хотят, чтобы мир был несправедливым, вести за собой, как стадо? Или чтобы они сами себя убедили, что другого пути нет? Он закрыл глаза. Перед ним встала та сцена: девочка. Её лицо. И его собственные руки, которые делали то, что приказывали. «Это ради свободы», - так он себе говорил. А теперь эти слова звучали как дешёвая наклейка на разбитой машине. Финн открыл глаза и в горле стоял ком. Он остался без ног ради того, чтобы кто-то там, сидя где-то в тёплом офисе или в другом часовом поясе, мог сказать: «Попался, ублюдок. Ещё один готов». Телефон в руке стал казаться липким, и Финн захотел его разбить об стену, чтобы этого напоминания больше никогда не было. Но это было. И он сам это сделал. Мудак!

А Юрия он так и не нашёл. Ему объяснили, что медсестра всё напутала, и никто не знал, что с его другом. Как будто Гагарин растворился в том лесу, оставив после себя только этот простой, и невыносимо тяжёлый смысл: стоять на своей земле и беречь то, что есть. Чёрт! Как же больно от этого. Финн снова посмотрел на экран. Переписка с Калебом теперь казалась не разговором, а протоколом. Он пролистал вверх. Всё начиналось с постов: аккуратные разборы, «кто на самом деле управляет миром», «почему справедливость требует действий», а потом личное сообщение: «Вижу, ты не из тех, кто просто листает ленту». У Калеба не было ни фото, ни аватара. Только ник и текст. «Минимализм, - тогда подумал Финн. - Не отвлекается на лишнее». А теперь эта пустота казалась продуманной: никакой личности, только голос, который знал, куда бить. Но однажды Калеб прислал файл: «Это не для широкой публики, - написал он. - Но тебе стоит знать, как всё устроено на самом деле». Финн тогда почувствовал себя избранным: ему доверяют то, чего другие не видят. Он открыл PDF на телефоне, прямо в мастерской, между заказами. В документе было много слов, графиков, размытых формулировок. Финн не дочитал до конца. Но в правом верхнем углу, мелким шрифтом, стоял значок: абстрактный, но знакомый. Тогда он скользнул по нему взглядом и забыл. А сейчас этот значок не давал покоя. И Финн вспомнил, где видел его раньше: на сайте одного из подрядчиков, которые работали с оборонными ведомствами. Не сам МИ;6, а те, кто крутится рядом: аналитики, консультанты, рекрутеры по тендерам. Те, кто не носит форму, но делает свою работу. И вдруг всё встало на свои места. Файл был не «доступом к правде», а проверкой. Его не посвящали - его тестировали: как он отреагирует, станет ли делиться с кем-нибудь, будет ли задавать правильные вопросы. А он не задавал. Он просто кивал и делал, что советовали. «Так надёжнее», «Так быстрее», «Так безопаснее» - все эти фразы Калеба теперь звучали не как забота, а как инструкции. Каждый совет был шагом по заранее проложенной дорожке. «Точно как вербовка в ИГИЛ», - пронеслось у него в голове. Не про религию, не про фанатизм, а про метод: сначала тебе показывают, как мир несправедлив, потом дают «доказательства», потом объясняют, что делать, чтобы это исправить, а потом ты уже, как самый распоследний сектант, готов отдать всё. Дом. Машину. Семью. Себя. Он вспомнил тот ролик с казнью какого-то англичанина. Человек в балаклаве, меч и отрубленная голова. Калеб тоже присылал нечто подобное с якобы Украины, причём следом за документами типа: «Чтобы ты понимал, на что они способны». Сначала сухие бумаги с официальной меткой, а потом кровь. Сначала легитимируют, потом пугают. И ты сам постепенно делаешь вывод, что «Надо действовать». И он действовал, поверив в свою избранность, пошёл по их заданному маршруту, как баран на убой.

Он закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Гагарина: спокойное, будто он знал, что ему сейчас хреново. «Смысл в том, чтобы стоять на своей земле. Растить детей. И беречь то, что есть», - проговорил он. Гагарин не предлагал крестовых походов, он предлагал дом. А Финн продал свой дом.

В палате было тихо. Никто не приходил. Никто не спрашивал, как он. Даже если бы кто-то пришёл и сказал: «Это была вербовка, и ты попался», Финну было бы не легче. Потому что хуже всего было не то, что его обманули. Хуже всего было то, что он сам захотел верить в эту «великую цель», и сам же добровольно отдал всё до последнего. «Лох, он и в Африке лох», - вспомнил он русскую поговорку. Финн попробовал пошевелить пальцами ног. Конечно, ничего не вышло. Но ему казалось, что он просто уснул в неудобной позе и сейчас встанет, потянется и пойдёт. А потом реальность возвращалась, как холодный сквозняк, и сразу становилось хреново. И хреновым было всё. Вдруг дверь приоткрылась, и заглянула медсестра.
- Вам воды? Или, может, позвать кого-нибудь?
Кого позвать? Мэри? Её номер давно не отвечал. Родителей не было, дом продан. Калеб? Может, попробовать связатьсямс ним снова и послушать, что теперь скажет? Однако от одной мысли о нём становилось тошно. Гагарин. Вот кого хотелось позвать. Просто чтобы он зашёл, постоял у койки, сказал что-нибудь своё обычное: «Держись, Финтик-Шпунтик. До свадьбы заживёт». Но Гагарина никто не видел. Он исчез там, в лесу, вместе с тем моментом, когда Финн ещё мог его видеть.
- Ничего не надо, - прохрипел Финн.
Медсестра кивнула, будто привыкла к таким ответам, и закрыла дверь. В палате снова стало тихо. Только где-то в коридоре торопливо шагала медсестра, словно жизнь уходила от нег и куда-то прочь. Финн повернул голову к окну. За стеклом шёл дождь. Вода стекала по стеклу, как слёзы, которые он так и не смог пролить.
- Прости, Юрий, - прошептал он в пустоту.
И тишина ответила ему тем же: ничем.

Дублин встретил его дождём и запахом мокрого асфальта. Дождь не утихал. Он шёл ровно, настойчиво, будто хотел смыть с города все старые следы, и следы Финна в том числе. Финн вернулся в Дублин, но не как герой, не как ветеран, которого ждут с распростёртыми объятиями, а просто вернулся - потому что Гагарин когда-то сказал: «Стой на своей земле». Только земля теперь будто стала чужой: скользкой, неудобной, и не той, на которой хочется стоять. Да и не на чем уже было стоять. Поэтому он покатил свою коляску по мокрому тротуару, и каждый стык плит отдавался в плечах. Протезы под пледом не болели - болело то место, где они крепились к телу, как будто сама кожа помнила, что тут должно быть по-другому. Он не торопился: спешка теперь казалась нелепой. Куда спешить, если все пункты назначения, которые когда-то имели смысл, больше не существовали? Он не смотрел на витрины. Не потому что не хотел видеть, а потому что уже знал, что увидит: чужие лица, чужие дела, чужой уют. Его бывшая мастерская с запахом винила - чужая. Дом родителей - чужой. Даже паб, где он когда-то смеялся над шутками, теперь был просто зданием с тёплым светом, в который ему не хотелось заходить.

Он снял комнату в районе, где раньше никогда не бывал. Узкая, с окном во двор, где вечно сушится чьё;то бельё и мигает перегоревшая лампа. Но главное, там был пандус, к которому он и подкатил. Тот, правда, оказался слишком крутым, слишком скользким, и с облупившейся краской по краям. Он замер тогда на секунду, оценивая угол, и сделал рывок. Коляска дёрнулась, протезы натянулись ремнями, в груди что-то сжалось от усилия. Теперь приходилось учиться обращаться с препятствиями. Он въехал внутрь, в пахнущий сыростью, но тёплый после дождя вестибюль. Хозяйка, женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и аккуратной причёской, подняла взгляд, и увидев коляску, не вздрогнула.  Просто привычно пододвинула журнал регистрации, сказала:
- Номер на сутки? Или подольше?
Финн хотел сказать «на одну ночь», но слово застряло. Одна ночь, а потом что? Снова этот город, который его не узнаёт? Снова эти улицы, где каждый поворот напоминает о том, чего больше нет?
- На неделю, - сказал он, сам удивившись твёрдости своего голоса. Будто, забронировав неделю, он мог выиграть время, чтобы понять, как жить дальше.
Женщина кивнула, не задавая лишних вопросов. В её молчании не было ни жалости, ни осуждения - просто работа. Она протянула ключ на брелоке с номером 13.
- Лифта нет. Лестница. Но есть пандус сбоку, он нормальный.
Финн кивнул. В этом было что-то почти утешительное: хоть что-то в этом городе оказалось нормальным. Пандус действительно был нормальным - не крутым, с перилами. Финн взялся за обода колёс, напряг плечи и поехал вверх. Каждый оборот давался тяжело, но это была честная тяжесть. Не тяжесть вины, не тяжесть воспоминаний, а просто физика: масса, угол, трение. И в этой честности было какое-то странное облегчение.

Номер 13 оказался маленьким, с узкой кроватью, столом у окна и запахом старой мебели. Окно выходило на парковку и на серую стену соседнего здания. Никакой панорамы. Никакой красоты. Только реальность, без прикрас. Финн закрыл дверь. Щёлкнул замок и звук вышел неожиданно громким, как выстрел в пустой комнате. Он снял мокрый плащ, повесил его на спинку стула. Плед с протезов он аккуратно сложил и положил на край кровати. Потом перебрался на кровать. Пружины скрипнули, и этот скрип был самым настоящим звуком в комнате. Финн опустил глаза на пол и увидел, что мокрые колёса от его коляски оставили следы. Он печально подумал, что эти полосы, это, наверное, единственное, что он может теперь оставить после себя в жизни.
-  Всего лишь мокрые следы, которые высохнут через час.

Деньги таяли быстро. Протезы требовали ухода, коляска — ремонта, еда стоила денег. Никакой работы. Никакого плана. Только простая, безжалостная арифметика: каждый день съедал часть того, что осталось. Потом он катился в центр, к набережной. Не ради вида, а потому что там было меньше людей, и можно было сидеть, смотреть на воду и делать вид, что он просто отдыхает. Иногда к нему подходили: то с брошюрой, то с вопросом «чем помочь», то с жалостью в глазах, от которой хотелось провалиться. Он качал головой: «Мне ничего не надо». И это было правдой. И ложью. Ему нужно было то, чего никто не мог дать: чтобы кто-то сказал: «Ты не идиот. Ты просто ошибся». Но никто не говорил. А вечером он сидел у окна и смотрел, как город зажигает огни. Каждый свет в окне был чьей;то жизнью: ужином, разговором, смехом, заботой. Всем тем, чего у него больше не было. Он даже не был ветераном, в обычном понимании этого слова, чтобы получать за это какие-то деньги. Он жалкий наёмник, на которого никто не посмотрит, как на героя. Наоборот, все будут видеть в нём только обычного калеку, которого лучше не замечать. И чего уж греха таить, он оказался самым настоящим идиотом, который продал всё не за золото, не за славу, а за велеречивые слова, которые обещали ему смысл. Но и смысла теперь не было. Только коляска и дождь. А через недолгое время добавится ещё и мост, где и будет под ним его последнее пристанище.