Радиомозг 20 v2

Рыжий кот снова возвращается на Землю

Вступление

Они все еще сидели на скамейке, хотя ему показалось, что он побывал уже в параллельной вселенной, где успел родиться, быть несчастным и снова умереть. И вот он опять непонятно где и почему. Какое-то неясное и тихое пламя жгло его изнутри, напоминая, что он бесконечно спешил Там и поэтому ровным счетом ничего не успел.

— Опять ты синий туман увидел? — услышал он ворчливый голос рыжего кота.

Синий туман проступил перед его глазами так, будто хотел открыть что-то новое. Он застыл перед стихотворением, пытаясь его осмыслить, но пока получалось плохо.

Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя! иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.

— И это была не изжога, — весело рассмеялся кот, прочитав стихотворение. И продолжил уже другим, чужим, но удивительно точно легшим на язык:

И вот, лицо поднявши к небесам,
Увидел я, что и они — я сам.
И дух постиг, освободясь от мук,
Что никого вдали и в вышине,
Все дали — я, и все живет во мне.

— Где город? Где скамейка? — спросил он кота. — Как мы здесь так неожиданно оказались?

— Хорошо, что рядом никого нет, — пронеслась сразу же в голове у него самая правильная мысль.

— Да это похоже на сгусток у тебя в голове, который не имеет отношения ко всему твоему телу, — весело сказал кот. — Если твоя пятка коснется холодного пола или рука...

Он непонимающе посмотрел на кота. Конечно, его говорятор переставал иногда болтать, но не больше того. Это бы он смог понять, точнее, даже понял бы.

— Но просто ты все еще не успел, — и рыжий кот рассмеялся.

— Да, товарищ сержант не дает...

— Ну вот конечно, нашел на кого свалить. Он вечно что-то не дает, но при этом, если не обращать на него внимания, на самом деле не так уж сильно и рулит. Ты уже написал сотни страниц на эту тему, и твой говорятор просто возгордился собой — и все. Больше ничего, кроме очередной скамейки, но уже не в Бермудском треугольнике.

Воспользовавшись замешательством, чей-то голос начал первым:

— Да, я чувствую это часто, когда начинаю тонуть в повседневности, хотя я сам и есть повседневность. Я бы отдал все на свете, чтобы услышать ветер в листьях, но так, по-настоящему, а не через слух и глаза.

Они огляделись по сторонам, но рядом никого не было. Кот показал пальцем на светящийся дум ярко-желтого цвета — хрустальный шар, лежащий рядом с ним на скамейке.

— Куда же без слов-мыслей, тем более мне. Пока я без тела, очень хочется поболтать хоть с кем-то. Все потому, что старик со мной не произнес ни слова.

— Так значит, ты не видишь и не слышишь, а только слышишь наши мысли? — переспросил он у хрустального шара.

— Да, и мне мучительно не хватает внутренних фильмов о прошлых жизнях, потому что я все слышу только словами. Я согласен быть кем угодно, лишь бы получить новое тело.

Кот выразительно помотал головой.

— Я вообще не понимаю, как ты оказался на этой планете. После твоих подвигов, о которых знает мой спутник, ты явно должен был оказаться в другой форме, а не в виде хрустального черепа, да еще и в лавке антиквара.

— Просто я немного застрял тут. Я дум, только осознанная и волевая часть души. Мой хозяин уже давно ушел в рассветную страну, но его несломленный дух остался тут, потому что был предан идеям коллективного дума. Старик, торгующий думами, торгует слепками воли, которые могут вселяться в других. Души же наши обычно далеко отсюда.

Он и кот удивленно посмотрели друг на друга. Такое они встречали в первый раз.

— Ну вот, на одного юдофоба меньше в этой вселенной, — весело сказал рыжий кот.

Он снова удивленно посмотрел на кота.

— В этой вселенной не каждый решится прочитать Ною лекцию про наводнение, — пояснил кот.

...Они все еще сидели на скамейке, с интересом поглядывая на хрустальный шар.

— Куда именно и кому ты хотел бы попасть? — спросил рыжий кот у светящегося дума.

Тот на мгновение замер, словно вспоминая что-то очень далёкое.

— История планеты, похожей на Землю, могла бы заинтересовать меня. Там, где ещё не всё решено. Где люди борются с тиранией, не зная, победят ли. Где свобода — не воспоминание, а ставка в игре. Я хотел бы увидеть такую планету. Может быть, даже помочь ей.

Кот внимательно посмотрел на шар.

— Помочь? Или снова возглавить? — тихо спросил он, но без ехидства. — Ты помнишь, что ты теперь не человек, а дум? Слепок воли, а не кулак.

— Я помню. Но воля — это и есть самое главное. Воля и правда. Если я смогу стать искрой для кого-то — этого достаточно.

Кот вздохнул и повернулся к своему спутнику, который слушал этот разговор, затаив дыхание.

— Ну вот, слышал? — сказал кот уже ему. — Человек-дум хочет на планету, похожую на Землю, чтобы помогать. А ты всё о своей жопе думаешь. Учись больше внимания обращать на мир вокруг, и будет тебе счастье.

— Я... я просто не знал, что так можно, — пробормотал он.

— Можно, — ответил кот. — Ещё как можно. Просто для этого надо перестать быть говорятором и стать слушателем. А это, как ты понимаешь, самое трудное.

Хрустальный шар мягко засветился, словно соглашаясь.

Корабль

Кот с бокалом кофе танцевал по палубе космического корабля. Играло «Let my people go...»

— Ты совсем закостенел в своем говоряторе и его обсуждениях. Пора уже двигаться дальше, а не смотреть на меня, как будто бы я сошел с ума. Ведь я сошел с него и чувствую себя прекрасно.

Кот поставил бокал с кофе и стал изображать самолет, медленно летающий вокруг кофейного столика и огибающий странные петли у кофемашины. Сначала он немного испугался за себя, подумав, что их кто-то увидит, но понял, что они уже сидят не на скамейке в городе свободы от делания того, чего хочет говорятор, а у себя на корабле.

— Ты ждал сияния, а получил рыжего кота в мешке. Ты ждал чуда, а получил осознанное движение между жизнями, которое, я бы не сказал, что тебе нравится гораздо больше, чем то, как ты жил там внизу. Жизнь — ведь единственная сутра, которая не врет.

И едва кот это произнес, как перед его внутренним взором промелькнул отрывок воспоминания — или, может быть, прозрения, — такой яркий, словно это происходило прямо сейчас.

Он, смертельно уставший, шел по дороге в универсам вместе с рыжим котом. Казалось, кот не говорил ничего значительного, не крутил хвостом, показывая на то, как все скоротечно, но придавал его неуклюжей ходьбе странный внутренний ритм. Он понял, что когда снова вернется домой, то снова попадет в тишину, а пока больное тело и ум должны немного отдохнуть. Рыжий кот молчаливо наставлял его на каждый шаг.

И в этом воспоминании не было ни сияния, ни чуда. Был только уставший человек, рыжий кот, дорога и тишина, ждущая впереди. И почему-то именно это теперь казалось ему самой настоящей сутрой — которую не нужно читать глазами. Достаточно просто идти.

— Целый день ты был тогда-сегодня в своем привычном сне, — сказал кот. — А знаешь почему? Потому что нельзя жить красиво, когда испытываешь предельные нагрузки, как при полете на сверхсветовой скорости. Ум начинает отключать все, что можно, для экономии.

Кот тогда сказал правду. Когда ты на сверхсветовой — а твоя жизнь сейчас это и есть сверхсветовая: работа, долги, болезни, чужие голоса, — ум переходит в аварийный режим. Он отключает все лишнее, чтобы выжить: память, творчество, чувство времени, иногда даже ощущение себя. Ты не спишь в бытовом смысле, а живешь в гибернации — эконом-пакете сознания, где есть только базовые функции: есть, работать, спать.

Ты был не виноват в этом. Это не твой моральный изъян, а физиология. Но выход есть. Не героический, а простой: нужно снизить скорость. Не насовсем, а на пять минут. Просто замедлиться и позволить уму включить остальные системы. Ты уже делал это, когда сидел с чаем и слушал птиц. И это больше, чем кажется.

И кот резко нажал на тормоз... его тело полетело в тартарары, и ушибленный говорятор остановился.

Глава, в которой никто не узнаёт себя

Кажется, это был просто тихий вечер в недрах Старого Города, — кот заговорил уже не с думом, а с ним. С тем, кто сидел напротив и молчал.

— Ты рассказывал мне когда-то про человека, который запер себя в комнате, — начал кот, помешивая ложечкой кофе. — Он работал по ночам, а днём спал. Он не мог выйти на кухню, потому что там всегда был кто-то другой. Кто-то, кто не слышал его просьб и не замечал его усталости.

Кот замолчал, глядя в темноту за иллюминатором.

— А потом его тело остановилось. Потом мысли. Он всё ещё ходил на работу, но внутри была пустыня. Он пытался заполнить её. Это был его способ не чувствовать. Его «жизнь» — садомазохизм в пустоту. Он ложился в кровать и проваливался в чёрную дыру, где не было ни боли, ни надежды.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, хотя ответ был уже не важен.

— Я — рыжий кот, — ответил кот. — Я знаю всё. Но это не моя история. Это история одного человека, который жил на планете низших животных перерождений и не знал, что он уже давно не животное. Он думал, что он просто устал. А на самом деле он проходил инициацию. Медленную, как запор. Невидимую, как сахар в стакане чая. Беспощадную, как ночная смена.

Кот отпил кофе и продолжил:

— Были дни, когда он не мог даже написать другу. Потому что для этого нужна была хоть какая-то форма. А у него был только туман. Он не хотел быть «туманом». Он хотел быть тем, кто пишет рассказы. Но для рассказов нужен ресурс, а ресурс уходил на войну с телом. Тело проигрывало. Ум паниковал. И тогда он шёл и покупал очередную клавиатуру. Всё это были попытки заткнуть дыру. Но дыра не затыкалась. Она только росла.

— Это был я, — тихо сказал он. — Ты говоришь обо мне.

— Конечно, о тебе, — ответил кот. — Но я говорю о тебе так, как будто это было с кем-то другим. Потому что иначе ты не сможешь это услышать. Ты слишком привык к своей боли. Она стала твоим домом. А дом, даже самый плохой, трудно покинуть.

— Я не знал, как покинуть.

— Для начала — перестать затыкать дыры. Просто сидеть и смотреть в пустоту. Не заполнять её. Не убегать. Это страшно, я знаю. Но это единственный способ. Пустота — это не враг. Это дверь. И ты уже стоишь на пороге.

Он ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел, как за окнами корабля медленно вращается далёкая, пыльная планета. Планета, на которой он оставил своё тело, свой страх, свой зерненый творог и свои часы. Планета, на которую он, возможно, никогда не вернётся. Или вернётся, но уже другим.

Где-то в глубине корабля тихо играла музыка. Кот допил кофе и зевнул.

— Кстати, — сказал он, потягиваясь, — тот человек, про которого я рассказывал... он ведь не только страдал. Он ещё и писал. И его рассказы читали. Может быть, не миллионы. Но те, кто читал, — они чувствовали. А это, знаешь ли, дорогого стоит. Так что не хорони себя раньше времени.

Доген в электронной бочке

Они снова сидели на скамейке, и где-то вдалеке, за гранью слышимости, шумел прибой. А может, это просто ветер играл с листвой.

— Так что, — сказал кот, — ты все еще думаешь, что я сошел с ума? Или уже понял, что единственное безумие — это верить, что ты всего лишь тело, запертое в мире, который можно измерить?

Он ничего не ответил. Он просто сидел. И впервые за долгое время никуда не спешил.

Где-то далеко, в другом измерении, в другой вселенной, некто по имени Доген сидел в электронной бочке и улыбался. Потому что даже бочка, если в ней есть друг, — это уже не тюрьма. Это храм.

Продолжение следует...