Зелёная тетрадь N20

Часть двадцатая
Свой угол

— До зарплаты ещё три дня... — Регина пересчитывала мелочь в кошельке. Монеты звенели тоскливо и бедно. Она открыла холодильник. Пустота внутри встретила её гулом мотора и волной холода, пахнущего ничем. На полках — призраки прошлых покупок: три морщинистые картофелины в сетке, кусок мяса размером с детский кулак, заветренный по краям, и пол пачки гречки, крупинки которой казались скучными, серыми бусинами. Она провела рукой по холодной стеклянной полке. Этот холод и эта пустота были теперь её. Не вражеской территорией, которую надо отвоевать, а аскетичным, честным пространством её выбора.

— Ничего, протянем, — шепнула она, не кому-то, а тишине кухни, которая не ответила ей ни упрёком, ни криком. — Серёжа в школе накормлен, а я... — Она не договорила. Ощущение лёгкого, чуть кружащего голову голода было не мукой, а странной гордостью. Это был голод свободного человека, а не пленника, ждущего подачки. Сварила гречку. Без масла. Посолила. Ела медленно, чувствуя каждую крупинку — твёрдую, скупую, настоящую. Это был не ужин. Это был ритуал. Актуальная гордость свободного человека: лучше эта пустая честная крупа, чем жирный кусок, оплаченный унижением. Её голод был молчаливым, личным, почти священным. Он не кричал о бедности — он утверждал выбор. Она не чувствовала себя нищей.

Пока Регина считала крупинки, Михаил метался. Он словно сорвался с цепи: любая халтура, ночные бдения, беготня по знакомым. Его накопительство было не расчётом, а паникой. Липкой, животной.

Глубокой ночью, склонившись над макетом, он чувствовал не усталость, а мандраж. Мало. Всегда мало. Каждая потраченная копейка возвращала его в ту самую комнату — к скрипучей раскладушке, к доскам между стульями, в состояние голодного, беспомощного мальчика. Он копил не ради вещей, а против этого мандража. Сторублевки, хрустящие, новые, пахнущие не свободой, а аммиаком типографской краски, он аккуратно складывал в верхний ящик стола, запертый на ключ. На дачу. Будет куда привозить сына летом. Но дачи не было. Была только пачка, становившаяся плотнее, весомее.

Новый пиджак висел в шкафу, он не надевал его: «Пусть висит до лучших времён. Будет что надеть на свадьбу сына». Он откладывал жизнь, как деньги — на потом. Всё настоящее, всё тёплое и живое уходило в этот холодный, бумажный тайник — его единственную доказанную реальность. Регина даже не подавала исполнительный лист — «Пусть у Серёжи будет отец, пусть они видятся». Хотя от одного голоса бывшего мужа по телефону её бросало в дрожь.

— Ботинки зимние Серёже купил, — сообщал он. — На вырост.
— Спасибо...
— На работе мебель меняют. Отобрал для Серёжи письменный стол — лучший! Отполировал, лаком покрыл. Когда привезти?
— В Пушкинском музее открылась выставка импрессионистов из Франции. В субботу свожу Серёжу, по своему членскому билету Союза художников Москвы — без очереди. Всё расскажу, всё покажу.

Они медленно переходили из зала в зал. Тихий голос отца. Внимательные глаза сына, впитывающие каждое слово. Михаил терпеливо разжигал в мальчике интерес к искусству. После новой выставки — обязательный ритуал: спускались на первый этаж, к постоянной экспозиции. Серёжа, слушая отца в музее, чувствовал не только восхищение искусством, но и смутную тревогу. Ему передался этот вечный, необъяснимый страх — страх потерять всё, который жил в отце, хотя мальчик и не знал, откуда он взялся. Михаил стал идеальным отцом — внимательным, заботливым, щедрым. Но в этой идеальности была какая-то надрывная, нездоровая струна. Как будто он пытался засыпать сына подарками и впечатлениями, чтобы загладить вину за то, чего тот даже не понимал — за разрушенную семью.

— В отпуск Серёжу заберу. На месяц. В реке Оке пусть поплавает, воздухом подышит.
— Хорошо... Я соберу продукты: тушёнку, крупы...— отвечала Регина.

Пачка денег в тайнике увеличивалась, становилось всё весомее — его запас прочности, уверенности в завтрашнем дне, его безопасность.