Истории Антонины Найденовой 13. Циммермедхен

Писатель и циммермедхен


               

В отеле «Понти»

Лифт отеля «Понти» мчал вверх. От пожилого мужчины, вошедшего вслед за Тоней, пахнуло чем-то незнакомым. Она бы сказала, старомодным. Незаметно повернув голову в его сторону, подрагивая ноздрями, как кошка, она несколько раз вдохнула воздух и уловила приглушенный цветочный аромат с горьковатым оттенком лаванды.
Приятный запах.
Тоня повернулась к зеркальной стене гостиничного лифта и незаметно разглядела его. Ухоженный, домашний. И почему-то кажется, что надежный. Оттого и запах приятен. С недавних пор ей стало казаться, что надежность – самая важная черта в мужчине. Это – из-за Наума. Он звонит ей из Москвы, рассказывает о переговорах с партнерами, о планах, потом переключается на интересную московскую жизнь, и Тоня скисает: у нее всё не так интересно.
– Вчера температурила...
– Держись! – заботливо говорит он.
– В отель требуются горничные…
Наум на это молчит. По-детски, как в игре, отстраняясь от партнера со слабой позицией.
Мужчина вышел на том же этаже, что и Тоня, и не спеша пошел вглубь коридора. Она пошла в другую сторону – к своей рабочей тележке.
Тележка еще не была по-настоящему ее.
Тоня работала циммермедхен в отеле «Понти» недавно. При хорошей работе, как сказала бригадирша, тележку могут закрепить за ней. Тогда уже можно будет распоряжаться ею по-хозяйски: не надо в конце смены заполнять тяжелыми стопками белья, пирамидами полотенец для сменщицы, можно оставлять в ней свои вещи.
Да и вообще, свое – это всегда хорошо!
Тоня постучала в дверь номера. Одновременно с этим следовало выкрикнуть английское слово, сообщающее о цели ее прихода:
– Ки-пинг!
Никто не отозвался. Она вставила карточку в щель электронного замка, открыла дверь и вошла.
Сначала, как учили, уборка ванной комнаты.
Пользованные полотенца – в мешок.
– Ими ванну и пол не мыть! – строго предупредила бригадирша в первый день работы.
– Окей! – кивнула Тоня: «Значит, другие моют. Наверное, удобно. Если бы не сказала, мне бы и в голову такое не пришло!»
Натянув медицинскую маску на нос, залила внутренность унитаза жидкостью с легким запахом хлорки, взяла щетку с торчащей во все стороны щетиной и вдруг уловила какое-то движение за открытой дверью ванной.
Она подошла и выглянула. В комнате был мужчина. Невысокий, широкий со спины, в коротком пальто и шляпе. Наклонившись над столом, он что-то быстро писал на листке бумаги.
– Извините, я убираю ваш номер. Если мешаю, я уйду, – как положено в таких случаях, сказала она по-немецки.
Не оборачиваясь, он поднял руку:
– Сорри!
«Не немец. Не понял, что я сказала!»
И Тоня, забыв стянуть маску, громко произнесла заветное слово:
– Хаускипинг!
Мужчина не отреагировал. Опять не понял.
«Так я лучше уйду или я лучше остаюсь?» – размышляла она, как профессор Хансен из «Осеннего марафона».
– Окей, окей... – отозвался он, продолжая писать.
«Ну раз окей, значит я лучше остаюсь!»
Она вернулась к унитазу. Почистила его, вымыла ванну, протерла умывальник сверху и снизу, как учила бригадирша, потом прошлась шваброй по кафельному полу. Кафель засверкал.
А время шло. Мужчина не уходил.
Она присела на край ванны, прикидывая, как ей быть. Товарки уже, наверное, следующий номер заканчивают. А она еще возится с одним. А надо выполнить норму. Иначе ничего не заработаешь.
«А если он не уйдет? Что тогда делать? На каком языке у него спросить?»
И словно услышав ее вопрос, мужчина заговорил.
По-русски.
Русский!
Он говорил по телефону. Она прислушалась.
Знакомая четкая артикуляция... напряженный высокий голос... неестественно-деревянный смех. И фразы чеканит.
Господи! Да это же... Бролер!
Ее знакомый с тех, еще давних времен. Теперь писатель известный.
Когда-то у него, еще не совсем известного, был «чёс» по городам и весям русскоязычной Германии. В целях экономии жил по знакомым. Остановился и у них. Вел себя как чужой на постоялом дворе.
Тоня прислушалась. Писатель с кем-то торговался, умело используя сложные для нее термины: процент с оборота, франшиза, авторское право, встреча с читателями…
«Ведь в городе книжная ярмарка, писатели понаехали!» – тут же вспомнила она. Недавно она видела их в холле гостиницы. Русские писатели держались шумными группками, перекликались через весь зал и непрерывно смеялись.
– Russische Autoren! — кивнула тогда в их сторону бригадирша.
Не хватало только, чтобы Бролер ее узнал! На фиг, на фиг...
Тоня низко надвинула косынку на лоб, поплотнее подтянула маску и выскользнула в коридор к тележке.
Писатель продолжал говорить так громко и отчетливо, что ей было слышно каждое слово.
Теперь он разговаривал с кем-то другим. Наверное, давал интервью.
– Я позволю себе считать ваш вопрос  комплиментом... Разрешите с вами не согласиться... Я льщу себя надеждой... Простите великодушно…
Херасков, да и только.
Наконец разговор закончился. В ванной зашумела вода. Потом хлопнула дверь. Тоня мельком увидела его отражение в зеркале.
Постарел. Неприлично растолстел. Если бы не сытая полнота, был бы похож на религиозного фанатика.
На протопопа Аввакума.
Писатель свое «Житие» тоже написал. Правда, в комфорте, а не в земляной тюрьме, как несчастный протопоп.
«Ну и чего ты испугалась?» – одернула она себя.
А если снять маску? Узнает или нет? В этом наряде, со шваброй в руках, ее не узнать. Он-то видел ее совсем другой.
Она стянула маску под подбородок, отвела косынку на затылок, поправила челку и стала ждать.
Между тем писатель оделся, перед зеркалом надел шляпу и, зажав в уголке губ небольшую тонкую сигарку, повертел головой, словно подыскивая выгодный ракурс: анфас, профиль, труакар…
Остановился на последнем, прищурил глаза и замер, как на фотографии.
Так он мог бы постоять на собственной могиле.
Отрепетировав образ и налюбовавшись собой, он чинно вышел, невнимательно кивнул ей, вежливой скибочкой растянув сжатые губы с сигаркой, и уверенно зашагал по коридору к лифту.
Не узнал.
Ну и хорошо.
Она вошла в номер и продолжила уборку.
– Ну и что ты так всполошилась? – спросила она себя. – Очень не хочется, чтобы он увидел, что у нее здесь за работа. Хоть и считается,  что все работы хороши и любой труд благороден, а как-то не привыкнуть к этому.
Вот в ИКЕА работала. В ресторане. Посудомойкой. Постоянная зарплата, медицинская страховка, коллектив…
Всё, как положено. Как должно быть. Как хотелось.
Шведская еда по цвету напоминала мебель из ИКЕА. За месяц насмотрелась на зеленые, красные и черные полоски лапши тальятелле, каждый день отбрасывая их с тарелки в один бак, а недоеденного розового лосося в бежевом соусе – в другой.
Бросала и гадала: отчего лапша такая разноцветная? В зеленую добавляют шпинат, в красную – перец, морковь или свеклу, а в черную, как объяснил повар, – чернила каракатицы.
Бр-р-р…
Потом кидала в бак остатки мясных тефтелек в белом соусе, оставляя пустыми тарелки с вылизанным брусничным вареньем. Кидала и вспоминала Карлсона, его башню из кубиков, увенчанную маленькой тефтелькой.
«О, чудесные маленькие тефтели! Они пахли так восхитительно и были такие поджаристые, румяные…»

Однажды бригадирша поставила ее на «блатное» место в зале – убирать  посуду со столиков. После конвейера это считалось отдыхом, маленькой наградой.
Она испугалась и отказалась.
– Почему? – удивилась бригадирша.
– А вдруг я встречу знакомых?
– Ну и что?
– Мне стыдно будет, если увидят, чем я занимаюсь! – от отчаяния проболталась она. И тут же почувствовала неловкость.
Месяц ее посудомоечной работы отметили чаепитием с коржами, устроенным бригадиршей в обеденный перерыв. Ее поздравляли. Бригадирша даже произнесла небольшую речь и пообещала личный шкафчик.
Почти посвящение в цеховое братство.
Круглые коржи с кантиком по краям напоминали опостылевшие грязные тарелки.
Ей стало страшно.
И она поклялась себе найти достойную работу.
Что называется, нашла!..

Тоня содрала с матраса простыню. Натянула новую. Потом долго возилась с пододеяльником. Залезала руками внутрь его и расправляла там сбившееся одеяло.
– Всё должно быть аккуратно заправлено! – учила и показывала бригадирша. У нее это быстро и ловко получалось.
У Тони же твердое накрахмаленное постельное белье вызывало зубную боль, а у ногтей появлялись кровоточащие, незаживающие заусенцы. Она надела тонкие медицинские перчатки, за которыми перед работой пришлось съездить в раздевалку на лифте для клиентов. Хорошо, что бригадирша не видела.
Перестелив постель, включила пылесос. Потом стала протирать пыль.
На журнальном столике стоймя стояла половинка яблока. Срезанные пополам косточки каким-то чудом держались в сердцевине. Рядом лежал складной ножик с латунным крестиком на вишневой пластмассовой щечке.
Не тот ли это ножик, который послужил Бролеру поводом для ревнивого сочинения о более знаменитом собрате по перу? Известное имя дарителя ножика писатель вынес даже в заглавие.
Бережет ножичек-то!
Известного собрата уже нет.
А писатель жив. Вот его ножиком яблоки режет…
Она протерла тряпкой поверхность стола вокруг яблока и ножика.
Натюрморт напомнил ей Дали.
Половинка порыжевшего яблока, нож...
С недавних пор ее стали волновать краски увядания. Вот как тогда с кольраби.
Однажды на кухне зацвела забытая в корзине кольраби. Бледно-зеленая кочерыжка пустила вверх такие же бледно-зеленые листья.
«Надо срезать листья и съесть кочерыжку, пока они все соки не выпили...» — подумала она, но делать этого не стала. А сделала рисунок акварелью и оставила кольраби на окне.
Каждый день кольраби меняла цвет и форму. Бледно-зеленые и молочно-белые оттенки уступали место другим. Оттенкам увядания. Оттенкам тайны. И они были прекрасны.
Очень скоро листья высосали из кольраби все соки. Они умирали вместе. Крупная кочерыжка скукожилась наполовину, затвердела в мелких и частых морщинах. А сами листья, скрючившись от боли, высохли и застыли в причудливом пергаментном узоре. Навсегда. До рассыпания в прах.
От рождения до смерти – короткая жизнь...

Она закончила уборку.
Напоследок, как учили, оглядела комнату: «Всё в порядке?» – расправила аккуратными складками оконные шторы и подошла еще раз к журнальному столику.
Ей вдруг захотелось перевернуть ножик. Показалось, что на обратной стороне должно быть нацарапано: «Победителю!»
Но не перевернула его, чтобы посмотреть. Вещи постояльцев трогать не полагалось.
Она закрыла дверь, отметила в своем рабочем листе время начала и окончания уборки в номере и покатила тележку к следующему, откуда сегодня утром выехали вежливые улыбчивые японцы. Она знала это, поэтому без всяких английских заклинаний открыла дверь карточкой и вошла.
Номер был чистый, как будто здесь никто не жил. Полотенца своей белизной напоминали платья весталок-девственниц. Ей нравилось фантазировать. На не примятых подушках (японцы, что – на полу спали?) лежали монеты. Чаевые? Ей? Первые чаевые в ее жизни! Раньше чаевые давала сама. Она собрала тяжеленькие монетки с подушек. Приятно.
«Аригато, милые японцы. Приезжайте еще!»
А интересно, писатель оставит что-нибудь? Вряд ли. Жадноват по жизни. Все знакомые это отмечали.
В коридоре мелькнула бригадирша. Проверяет.
На сегодня – всё.
Она сняла душную маску, потные перчатки, отметила в листе время окончания работы, расписалась и покатила свою тележку в конец коридора, в тележное «депо».
Там в своем шкафчике возилась ее товарка Штеффи.
– Подойди-ка! – выглянув, позвала она ее и, когда Тоня подошла, протянула пакет. – Держи. Мой это не пьет. Пиво пьет. А я знаю: русские любят.
Тоня приняла пакет. Заглянула. В нем была бутылка виски, не самого дорогого. Она знала эту черную с золотом этикетку, наклеенную по диагонали. «Johnnie Walker Black Label».
– Это откуда?
– После русского осталась. Он сегодня выехал. А коробку от бутылки я выбросила.
– Почему русского?
– Я его бирку в мусорке нашла. Смотри!
Тоня взяла бейджик книжной выставки.
– Да, русский. Хороший писатель. Я его «Норму» люблю.
– По телевизору «Норму» показывали.
– Это оперу показывали. Беллини.
– А-а... Мне всё равно.
– Спасибо, Штеффи! Я сейчас тоже у русского писателя в номере убиралась. Так он ничего не оставил, – продолжила Тоня разговор на профессиональную тему. – А японцы, хоть и не писатели… – потрясла она монетами в кармане.
– Писатели жадные, – подтвердила Штеффи. – Подожди, здесь вот еще… На русском, – и она протянула ворох газет и журналов. – Спрятать не забудь.
– Спасибо! Спрячу.
Тоня отправилась к своей тележке. Возникла мысль про «объедки с барского стола»: початая бутылка виски, просмотренные газеты и журналы. Но обижать Штеффи не хотелось.
Мешки с мусором надо было оставлять у дежурного лифта. Их забирали в определенное время. Из-за этого «Хераскова» («Костик, не выражайся!») не успела ко времени. Пришлось самой тащить мешки вниз, в подвальное помещение.
В кармане зазвонил телефон. Она остановилась, опустила один мешок на ступеньку, прижала коленом.
Наум. Голос бодрый, слышен шум улицы...
– Как ты там? Всё в порядке? Я сейчас на площади… пиво под обалденные шпикачки… Солнце… Я тебя обязательно свожу сюда…
– Получается что-то? – с надеждой крикнула она, но в телефоне уже гудела космическая пустота... «У-у-у-у-уу…»
– Ал-о-о!.. – крикнула в нее Тоня, но космос не отозвался.
Потом, стоя на железной лестнице, она смотрела вниз на пеструю зловонную мешанину, с утробным чавканьем сжимаемую автоматическими прессами.
Как будто неведомый организм заглатывал и переваривал отходы людской жизнедеятельности – фантастическое существо с механическим стуком сердца:
Бум-бам-бум… 
Сколько же мы производим дерьма!
А сколько его внутри нас?
И носим с собой всю жизнь.
«Душа – не жопа, высраться не может!» – сказала одна актриса.
Грубо, но верно.
А если бы могла?
Чего было бы больше и что оказалось бы зловоннее?
Побросав мешки в мусорную утробу, Тоня пошла в дежурную комнату отдать рабочий лист.
– Что это у тебя? – увидев окровавленные заусенцы, спросила бригадирша Хайди.
– Это из-за постельного белья. Жесткое очень из-за крахмала, – пожаловалась Тоня.
– Ничего не испачкала? Проверять не надо?
– Нет, я перчатки надела.
– Смотри! Всё должно быть в порядке! Если будут жалобы, то будут штрафы, – бригадирша говорила ей, как иностранке, коротко и доходчиво. Потом спросила: – А ты кто по профессии?
– Учительница.
– Не музыки?
– Нет.
– А то здесь одна работала. Учительница музыки. Из Москвы. Вот с такими пальцами, – засмеялась Хайди, кивнув на торчащие из стакана карандаши и подбодрила:
– Если будешь выполнять норму, закреплю за тобой Wagen.

Выйдя от бригадирши, Тоня громко продекламировала, шагая по коридору:
«С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать…»
– Was? – остановился шедший навстречу мужчина в рабочем комбинезоне.
– Капуста и квас, – засмеялась Тоня. – Man hat mir eigenen Wagen versprochen!
– Das ist ja toll! – понимающе кивнул мужчина и пошел дальше.

***

В трамвае она достала из сумки газеты, что дала ей Штеффи.
Пробежала глазами по заголовкам. Репортажи с  книжной ярмарки, интервью… А вот и интервью писателя.
«Я видел голых баб и мужиков, когда Виктюк ставил в театре гоголевского «Ревизора». Где «Ревизор», а где голые бабы с мужиками, когда у Городничихи выпрыгивает бюст арбузного размера? Причем здесь Гоголь? При чем здесь театр?..» – гневно вопрошал писатель с газетной страницы.
– Виктюк? «Ревизор»? – стала вспоминать Тоня.
Она видела этот спектакль. Это было в начале перестройки. Писатель ради красного словца пнул хорошего режиссера из Минска. Валерия Раевского. Это он, а не Виктюк поставил «Ревизора». Сильный и странный спектакль. Его обсуждали. И вовсе не из-за того, что запомнил из него писатель. Наверное, бюст арбузного размера – его подсознательная мечта.
Режиссер искал мистический смысл в пьесе. После немой сцены Городничий и чиновники опускались на колени. Загорались маковки церкви и свечи. В это время звучала сцена смерти царя Бориса в исполнении Шаляпина. Церковь затемнялась, и раздавался разбойничий свист. Финал. Такой пророческий. Тогда все пытались быть пророками.
Голых мужиков не было.
А груди Городничихи и ее дочери действительно соблазнительно выпадали из глубины воздушных пеньюаров во время сцены одевания для встречи со столичным щеголем Хлестаковым. Такие сексуальные провинциалки…
Перед Тоней сидели несколько узбеков, не говоривших по-русски. Они были в цивильных костюмах и квадратных черно-белых тюбетейках. Во время этой сцены их спины выпрямлялись.
Как и писатель, они только и заметили, что эти груди, и им это нравилось.
Ради них они и пришли на спектакль русской классики и заняли целый ряд недалеко от сцены. Вспоминали потом, наверное…

Увлекшись воспоминаниями, Тоня чуть не проехала свою остановку. Вовремя спохватилась, выскочила из трамвая в уже закрывающиеся двери, засунула газеты назад в сумку и не спеша пошла домой.
День стоял солнечный.
Она шла и мысленно спорила с писателем...
– Виктюк в русском театре поставил совсем другую вещь. Это было до перестройки. Он ставил «Мелкого беса» Сологуба. Тогда это был вызов. Сологуба не издавали, его мало кто читал. Виктюк уже был знаменит. Всё-то смешалось в голове у писателя...
Осталось в памяти самое сокровенное, глубоко запрятанное – арбузное. То, что он всегда так любил и с чем теперь вынужден бороться, демонстрируя новоприобретенный моральный облик.



Разговор о литературе


Придя домой, Тоня вытащила из сумки бутылку виски, журналы с яркими обложками, газеты… Из их кучи выпали рекламные листки.
Она подняла их.
«Встреча с русскими писателями».
Пробежала глазами по именам. Здравствуй, племя младое, незнакомое! А вот и знакомец. Сегодня виделись.
Тема лекции:
«Перпендикуляризм – единая теория литературы».
Ниже сообщалось, что автор теории – «один из самых известных и популярных современных писателей».
Сам писал?
Встреча должна была состояться в русском ферайне.
Тоне довелось там поработать, и она хорошо представляла, как готовятся такие мероприятия.
Хозяйка поручит подвернувшейся сотруднице обеспечить рекламу и явку зрителей.
– Знаешь такого писателя? – спросит та у практиканта, сидящего за компьютером.
– Слышал.
– ЗдОрово! А пишет он про что?
– Фиг его знает. Не читал.
Тогда сотрудница позвонит писателю и попросит прислать текст для рекламы. Писатель охотно согласится. Текст о себе у него всегда наготове и уже через час будет получен по факсу.
А дальше начнется самое главное – обеспечение массовости.
– Каждому сотруднику по пять билетов. Распространить.
– Да у меня и знакомых столько нет.
– Тогда среди соседей.
– Они у меня немцы.
– Снимайте людей с курсов немецкого.
– Они русского не понимают.
– Ну и что? Им всё равно, какой язык не понимать.
Примерно так и готовились к встречам.
Потом были сами встречи.
Приезжающие русские литераторы обычно были настроены на привычную волну критики всего советского и полагали, что эмигранты окажутся их единомышленниками. Но на встречи чаще приходили люди пожилые, не склонные ругать прошлую жизнь. Это была их жизнь, прожитая и пережитая, и отрекаться от нее они не хотели.
Однажды выступал литератор, издававшийся в Германии, но неизвестный русскоязычной публике. Он писал политическую фантастику о России. На встречу пришел с немецким издателем и стопкой своих книг, переведенных на немецкий язык. Книги он разложил на столе для продажи. Издатель представил автора, и тот начал читать свои тексты на не слишком уверенном немецком. Иногда, путаясь в языках, переходил на русский, что-то пояснял, снова возвращался к немецкому. Зрители слушали недолго. Уходили. К концу в зале осталось лишь несколько человек из сотрудников, которые «всё равно на работе».
Были встречи и с писательницами. Эти прежнюю жизнь не критиковали. Они воспевали себя. Они любили себя с такой же силой, как любили весь мир. И у них всё получилось благодаря оптимизму и вере в свой талант. Публике это нравилось.
Эти писательницы напоминали Тоне писательницу Мурашкину из чеховского рассказа.

В дверь позвонили. Пришел сосед Яша. На носу у него красовалось пенсне.
– Ты что это пенсне нацепил?
– Плохо видеть стал! – Яша привычно прошел на кухню, уселся за стол и взял рекламный листок писателя.
– А это кто такой? Что за хер?
– Яша, не ругайся.
– Я не ругаюсь. Это буква такая древняя. Я спрашиваю.
Он пробежал глазами по тексту.
– Ого! Написал десять романов! Как Толстой.
– Толстой столько не написал.
– А мне герои Шолохова больше нравятся. Я их понимаю лучше, чем толстовских аристократов.
– Каждый пишет о том, что хорошо знает.
– А что это за штука такая – «Пер-пен-дику-ля-ри-зм»? – по слогам прочитал Яша.
– Это он придумал какую-то новую теорию.
– Что-нибудь про математику?
– Не знаю.
– Я тебе книжку принес, – вспомнил Яша и достал из сумки «Мастера и Маргариту». – Прочитал. Интересно. Только этот Мастер какой-то ни рыба ни мясо. Сидел как мышь дома, писал что-то гениальное…
– Потом сжег…
– А знаешь почему?
– Нет.
– Ну как же… – Яша мученически собрал лоб гармошкой. – Потому что он написал про Иисуса неправду!
– Яша!
– Да-да! Вот послушай! Разговор Иисуса с Пилатом был совсем другой. Иисус не говорил того, что написал Мастер. Он молчал, вел себя достойно, не унизился до оправданий!
– А зачем тогда Мастер так написал?
– А это Воланд ему нашептал! – Яша азартно потер руки. – Смотри, как он всё устроил. Выбрал архивариуса, который томился в музее, подбросил ему в корзину с грязным бельем выигрышный билет. Помнишь?
– Ну да… – неуверенно кивнула Тоня.
– Вот именно. Вдохнул в него писательское вдохновение, вложил в голову свои мысли. Тот обрадовался, работу бросил, жену бросил, квартирку нашел. А Воланд еще подогнал ему томящуюся от безделья женщину с мимозой. Она уверила его в гениальности. И пошло-поехало…
– А зачем это Воланду?
– Чтобы Мастер написал про Иисуса так, как хотелось ему самому. Сам-то, видно, писать не умел. Вот Мастер и записал то, что Воланд ему внушил. А потом еще объявил, что записанное Левием Матвеем на козлином пергаменте – неправда, и будто сам Иешуа так говорил!
Ошеломленная таким открытием, Тоня молчала.
– И мне кажется, – продолжал Яша свои открытия, – что есть писатели, которым сатана тоже нашептывает разные бредни.
– Например?
– А хотя бы Солженицын!
«Опять Солженицын! – усмехнулась Тоня. – Услышали бы сейчас это мои сибирские знакомые!»
– Или вот этот писатель с перпендикуляром, – кивнул Яша на рекламку. – Сама же говоришь: небылицы про людей пишет. Вот ему тоже сатана нашептывает, а какая-нибудь восторженная Маргарита с желтыми цветами восхищается им и называет гением…
Тоня с удивлением слушала его. Никогда еще Яша не излагал свои мысли так ясно. И мысли были интересные. Сама она, читая роман, о таком не задумывалась. Наверное, потому, что читала его в том возрасте, когда библейский сюжет был ей еще чужд. А вот такой красивой любви – с нотками трагизма и мистики, такой жизни, свободной от забот о деньгах и быте, – ой как хотелось!
Но со временем оказалось, что ей вспоминается картина суда над безвинным под палящим солнцем Ершалаима, выписанная так пронзительно ярко, что казалось – видишь ее наяву.
Мало того – ты сам на балконе рядом с Пилатом, чувствуешь жирный розовый дух, слышишь, как над головой фыркнули крылья ласточки, как отламываются края водяной тарелки фонтана… И холодная влажная рука Пилата понятна, и содрогаешься от воющей толпы и бессмысленной, сумасшедшей улыбки помилованного…
И еще вспоминаются веселые картинки мещанской Москвы. Любовная история и ее герои на этом ярком фоне словно поблекли. Разве что мечталось о такой романтической квартирке, как у Мастера: с печкой, с книгами, с сиренью под забором…
– Ну что, согласна? – прервал Яша ее размышления.
– Во всяком случае, это интересно! Мне надо подумать. Устала немного на работе, – она потерла висок.
– А что это у тебя? – заметил Яша ее пальцы.
– На работе. Аллергия от крахмального белья, – поморщилась она и подула на заусенцы.
– Ну да, не Маргарита! – произнес он имя с какой-то неприязнью.
– Не любишь ее?
– Нет. На мою бывшую жену Ленку похожа. Та еще ведьма! И на один глаз тоже косит. Мне Коровьев-Фагот понравился! – Яша водрузил на нос пенсне и шутовски подмигнул. – Только я не понял: какую такую неудачную шутку он сочинил, когда был рыцарем? За что его наказали, заставив вечно шутить? Шутит-то он ловко так, остроумно. Какое же это наказание? Вот если бы каждый раз шутить неудачно и глупо, чтобы от собственных шуток самому тошно становилось, – тогда да, согласен, наказание!
– Он же рыцарь. Внутри – серьезность, чинность, нешуточность, а снаружи – шут гороховый. Когда играешь роль, несвойственную твоему нутру,  – это и есть наказание. И еще какое!
– Наверное. А что за шутка, за которую его наказали? Не знаешь?
– Что-то еретическое о свете и тьме. Так Воланд сказал.
– Это-то я прочитал. Мне сама шутка интересна. У кого бы спросить! – Яша повертел в руке рекламку: – Может, у этого писателя? Давай сходим. Я спрошу.
– Давай! – легко согласилась она.
– Договорились, – обрадовался Яша, поднялся и протянул руку. Она протянула свою. Он взял ее, повернул ладонью вниз, разглядывая кровавые заусенцы.
– Надо мазать постным маслом. И вот… – порывшись в сумке, протянул нитяные садовые перчатки красивого мшисто-зеленого цвета. – Как намажешь, натяни их.
Из сумки выпала сложенная в несколько раз газета.
– Рекламная, – поднял ее Яша. – Работу ищу.
– Нашел?
– Нет.
– Оставь, я посмотрю…
Яша положил газету на стол и ушел.
Проводив его, Тоня вернулась на кухню.
Развернула газету, пробежала взглядом по объявлениям, задержалась на одном:
«Пригород Мюнхена… требуется садовник…  В сад – «корзину плодов и цветов»… Возраст, опыт…  прислать резюме... фото...»
Под все требования она подходила. Только – не садовник!
Она отложила газету и стала варить себе кофе. Сварила, сделала бутерброд и уселась за стол.
Пила кофе и, скосив глаза на газету, опять перечитала объявление.
«Ну да – не садовник! Но зимой о саде как о «корзине плодов и цветов» мог написать только романтик, человек непрактический! Я такая же!»
И, допив кофе, она решительно встала и в комнате за письменным столом составила резюме, где честно написала, что опыта работы садовником у нее нет, но есть искреннее желание им стать. Нашла фотографию, приклеила. Запечатала конверт: «На удачу!»
Оделась и отнесла его на почту.



Номер-люкс

Теперь, каждый раз убираясь у писателя, Тоня ждала, что он придет, а она маску снимет, платок – тоже… Узнает или нет? Но писатель отсутствовал.
Сегодня, подкатив тележку к номеру писателя, она маску надевать не стала. Платок сняла. Придумала, как поприветствует. Приготовилась постучать, но на дверной ручке номера висела табличка: «Do not disturb!»
Такую табличку опер Настя из сериальных «Ментов» прочитала так: «Nicht vergessen!» и объяснила своим друзьям-ментам: «Что значит – не беспокоить!» «Шутка юмора», – как сказал бы на это их начальник Мухомор.
Тоня спустилась в дежурную комнату, нашла бригадиршу. Бригадирша обрадовалась ее появлению.
– Некому убирать номер-люкс. Давай туда! А потом уберешь свои номера. Давай!
– Даю!
«Люкс» находился на верхнем, последнем этаже гостиницы. Толкая перед собой тележку по пустому длинному коридору, Тоня представила себя героиней артистки Орловой в фильме «Светлый путь» – сказке про социалистическую Золушку.
"А почему – сказке? Вон сколько их уже там..."
И, подражая артистке, весело замаршировала, напевая про себя:
«Труд наш – есть дело чести, есть подвиг доблести и по-одвиг славы!..»
Так домаршировала до «люкса».
Постояльцы еще не выехали. Надо было подождать.
Она стала ждать, перебирая уложенные в боковом отделении флакончики с шампунем, душистые упаковочки мыла, какие-то сувенирчики – презенты гостиницы постояльцам. Совсем как игрушечные.
«Чем это, интересно, писатель занят, что мешать нельзя? – вспомнила она. – Пишет? Или перед зеркалом принимает позы для фотографии?»

***

А писатель принимал ванну. Лежал в душистой пене, курил и по многолетней привычке размышлял.
На кафельном полу стояла широкая стеклянная пепельница. Он стряхивал в нее пепел…
Хотя размышлять по большому счету было не о чем. Обо всём большом и важном уже думано-передумано.
Разве что о мелком, бытовом. Вот сегодня встреча с читателями… Пройдет как всегда. Эмигранты – люди предсказуемые в своих вопросах и пристрастиях. Напрягаться ради них не хотелось.
Он понял про жизнь всё. Разъял ее, как труп, и поверил философией. Скелет оказался прост и легко укладывался в придуманную им философскую систему.

Несколько лет назад в Иерусалиме, на Масличной горе он ощутил потребность проповедовать, учить людей. Он понял, что это его призвание. Он проповедует, он учит. Некоторые его слушатели смотрят на него с тем выражением, с каким смотрят на икону. Это приятно и воодушевляет.
Но он – не Иисус Христос. Не надо ждать от него его неблагоразумных поступков. Нельзя так подставляться! Время – не то. Проповедовать – да. Но дать заколачивать в себя гвозди – слуга покорный!
– А вот вам шиш! – писатель показал кому-то мокрую фигу, затушил сигарету в пепельнице, встал в ванне во весь рост и оглядел себя в зеркало…
– Красавчег!
Подобрался, похлопал по животу:
– Худеть надо!

***

Тоня перебрала уже все пузырьки, всё содержимое тележки. Время шло. Из номера никто не выходил. Наконец, дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Немолодая. Дорогая и ухоженная.
– Всё, что осталось в номере – твое. Можешь забрать! – хрипловатым голосом курящего человека бросила на ходу, проверяя содержимое сумки.
«Она прошла и опьянила томящим сумраком духов…» – Тоня потянула носом: – Нет, аромат не сумрачный, а как в рекламе: «свежесть лесной зелени, мхов, полевых цветов и благоухания прогретой солнцем сосновой рощи…» Вспомнила рижские духи. Она любила их запах. Запах женщины.
«Интересно, про что это она говорила, что я могу забрать? Таким тоном, без возражений. Как прислуге. Как человеку, ниже ее по социальному статусу!» –  оглянулась Тоня на прошедшую мимо, разглядев ее прямую спину, сухие ноги, выдававшие возраст.
«Женщина, вы ошиблись! У меня просто статусная несовместимость!»
Сказав так, Тоня взялась за тележку, но остановилась.
Из номера выходил парень нежного возраста. Не спеша. С ленцой.
Длинные, выцветшие до соломенной белизны волосы, прозрачные глаза.
«Похож на артиста… Рутгера Хауэра из «Одуванчика», – вспомнила она немецкий фильм. – Как его там звали? Рики. «Неистовый блондин…»
Такая же джинсовая куртка, джинсы… Винтажный костюм. Богатый плейбой. Мотоциклетный шлем в руке…»
Дорогой чемодан на колесиках он прокатил мимо, успев заметить стоящую Тоню и даже приподнять брови.
«Кто он этой даме? – усмехнулась она. – Сын? На мотоцикле? А она? Сзади на багажнике, острыми коленями вверх, широкая юбка полощется по спине...»
«Рики» вдруг остановился и оглянулся…
Тоня улыбнулась и подтолкнула тележку к двери. Глянула через плечо…
Он все еще стоял и смотрел на нее. Будто чего-то ждал.
«Иди, тебя мама ждет! А у меня работа!» – засмеялась Тоня, махнула ему рукой и толкнула тележку в дверь номера-люкс.
Вошла следом, закрыла дверь и прислушалась.
За дверью было тихо.
Она прошла вперед, в гостиную…
На низком столике – остатки вечернего ужина из ресторана. Шампанское в ведерке с растаявшим льдом, икорницы с красной и черной икрой, блюдо с нежно-розовой семгой, вазы с виноградом и апельсинами, коньяк, фужеры. Шоколадный торт, разрезанный на сектора; на каждом – круглая шоколадная медалька с надписью SACHER. Кофейник, чашечки с недопитым кофе, поставленные мимо блюдец. Остатки еды в тарелках, надломленный кусок торта. Жульены в кокотницах – уже остывшие.
«Всё оставшееся – твое!»
Это она – про эту гастрономию на столе?
И как она себе это представляла: что я сяду тут же есть их объедки, или как там – остатки? Никакой разницы. Есть, спеша и давясь, с оглядкой на дверь? 
Или я сейчас начну набивать пакеты: куски торта вперемежку с семгой и икрой и прятать их в тележке?
Тоня представила себя на месте этой дамы. «Нет, я бы так не сказала. Людей бы не унижала...»
Кто-то открыл дверь, послышались шаги…
Тоня замерла, прислушиваясь.

– Ну что стоишь? – раздался голос бригадирши Хайди. – Давай, начинай работать. Тебе еще свои номера убирать.
Голос вернул ее в реальность. Она обвела взглядом гостиную, уходящие вглубь коридоры, двери…
– Да я и этот-то не успею.
– Твои проблемы. Деньги не нужны? Начинай уже, чтобы успеть. Иди, убирай ванную комнату. А я тебе здесь помогу.
Ванная комната оказалась размером с моечный зал в общественной бане. В ванне можно было разводить осетров, плавать наперегонки, как в детстве на озере.
А в душевых кабинах, если на душ повесить корзину из сетки, можно было играть в баскетбол. Зеркальные стены многократно отразили ее испуг.
«А что же меня ожидает в спальне?» – уже с ужасом думала она, отправляясь на ее поиски. По пути заглянула в гостиную.
Бригадирши не было. И на столе, где недавно было гастрономическое изобилие, тоже ничего не было. Только на полу у стола валялась шоколадная медалька с именем кондитера-изобретателя.
Тоня усмехнулась и пошла искать спальню.
Одна спальня или две?
Нашла одну. Впечатляет. Спальное ложе занимало полкомнаты – "сексодром", как называют такие сооружения.
Простыни были все заляпаны. Пододеяльники – тоже. Даже наволочки! Не сын. Не муж... любовник.
Ну силен, «летучий голландец»! И эта постельная валькирия – тоже!
Сейчас, наверное, уже мчат по дороге. Она – в кабриолете, рыжие волосы по ветру. Он – на мотоцикле. И – наперегонки вперед, к новым приключениям...
Тонкое накрахмаленное белье скользило в руках, не укладывалось как надо, сползало и вызывало зубную боль. Заусенцы снова закровянились. Перчаток не было – забыла взять из дома.
С постелью она провозилась долго. Промокала кровь с пальцев туалетной бумагой, чтобы она не попала на белье. Если попадала, меняла на другое. Бумага прилипала к коже.
"Сексодром" надо было укрыть покрывалом и красиво расставить подушки.
Тоня, не зная как, уложила подушки в изголовье рядком, по-домашнему.
Пришла бригадирша.
– Ты что? Из деревни? Кто так кладет?
– А как надо?
– Вот так. Учись! – и опытная бригадирша расставила подушки острыми углами вверх, в сложной диагональной композиции.
Дальше всё было, как в бреду или страшном сне.
Тоня помнила, как ползала на коленях в глубинах ванны и терла ее тряпкой. Кровоточащие заусенцы горели под резиной желтых перчаток. Потом она мыла нескончаемый кафель стен и пола. Душевые кабины уходили вверх, унитазы и биде – вниз. Смотрела на часы. Время бежало. Нет, оно летело!
Рычал пылесос, прибегала и торопила бригадирша. Оказалось, что еще есть балкон и его надо мыть. Потом...
Потом она уже ничего не помнила. Ни как заканчивала уборку, ни как относила мусор, ни как отвозила тележку, ни как йодом замазывала ранки на пальцах. Не понимала, что говорит бригадирша.
– Не справилась с работой, норму не выполнила. За номер ты получаешь только один, "люкс" не имеет значения. За все номера платят одинаково. Медленно работаешь. Предупреждали. Личной тележки ты пока не выслужила...


***

Тоня не помнила как добралась до дома. Вошла в квартиру, опустилась на пол в коридоре, вытянула непослушные, гудящие, всегда такие легкие ноги, положила на них тяжелые руки, посмотрела на окровавленные заусенцы, красную зудящую кожу и горько заплакала.
– Я не выдержу! Это же не кино с Орловой. Здесь всё по-настоящему! Я думала... я – созидатель, творец...
– О-хо-хо… – вздыхая, сморкалась она в платок и опять плакала.

Вспомнился вдруг мужик из Пицунды из советского времени. Шахтер, ударник, орденоносец. Ему дали бесплатную путевку в пансионат.
Тоня с друзьями отдыхали там "дикарями" – пролезали через дырку в заборе, купались в теплом море, пили «Цицку», кофе по-турецки со свежим сулугуни, разрывая его на резинчатые пластины.
В очереди за «Цицкой» с мужиком и познакомились. 
– Что, только приехали? Загореть еще не успели? – спросила Тоня.
– Уже вторую неделю мучаюсь! Скукота! – похмеляясь прохладным вином, пожаловался он.
– А море? На песочке теплом полежать?
– Не-е, не могу... Чо я... так лежать-то... И плавать не умею.
– Вы умеете только работать! У вас – «блуд труда в крови!» – вмешался интеллигентный москвич, любитель Мандельштама и грузинского вина. – Вам надо научиться отдыхать! Ходите в кино! В концерты! На экскурсии!
– Не! – отмахивался шахтер. – Еще неделю здесь попью – и домой. Лучше на работу.
– Из этого рая – в шахту? Лучше? – спросила Тоня.
– Лучше. Там я при деле.

– У-у-у... В крови у меня то же самое... – опять заныла Тоня. – Я как мама не умею жить легко. У-у-у...
Она не помнила, сколько времени так просидела. Кажется, даже задремала.
Зазвонил телефон. Наум.
– Вчера был в Малом театре! Представляешь, женщина-билетер прямо на улице билеты продает: «Недорого, зрителей мало, Островский!..» Я купил. Какие артисты! Обязательно сходим вместе. Малый театр – это грандиозно! А ты как?
– А как ты думаешь? – гнусавым от слез голосом спросила она.
– Держись, – удрученно сказал он.
Тоня нажала отбой и заплакала. Потом опять задремала, сидя на полу у двери. Раздался звонок в дверь.
Она тяжело поднялась с пола. Открыла.
На пороге стоял Яша. В куртке поверх костюма, в аромате крепкого мужского одеколона. Чисто выбритый.
– Ну ты что? Еще не готова?
– Яш, у меня сил нет…
– Давай-давай! Надо же вопросы задать.
– Ну ты и сам это сможешь…
– А если я не пойму, что он скажет? Давай, собирайся!
– Это, конечно, не Малый театр, где знаменитости играют Островского, – проворчала она, вспомнив звонок. И, усиливая свою обиду, добавила:
– Видно... не заслужила! – но, сдержав набежавшие слезы, отправилась в ванную.
Яша пошел ждать ее на кухню.
Потом она стала наряжаться. Достала любимое шелковое платье с красивым треугольным вырезом. Зеленый цвет и покрой платья очень ей шли. Заклеенные пластырем пальцы бросались в глаза, и их надо было спрятать.
Недолго думая, она натянула Яшины перчатки. Вышла на кухню. Предстала перед Яшей.
– Здорово! – оценил он. – Стильно!
– И даже аристократично! – выйдя в прихожую, повертелась она перед зеркалом.

Они спустились вниз. Тоня заглянула в почтовый ящик: когда возвращалась с работы, забыла это сделать – сил не было.
В ящике лежало письмо.
– О, Яша! Ответ пришел! – обрадовалась она. – И так быстро! Смотри!
Она протянула ему письмо.
– «…Оплата высокая… Приглашаем... садовником… в любой день пополудни… Адрес и план, как добраться…» – прочитал он и взглянул на нее. – Поедешь?
– Приглашают же. А то я на работе в отеле сдохну.
Тоня забрала письмо у Яши и спрятала в сумку.
– Ну пошли!
Они вышли на улицу.
– Хотя странно…
– Что?
– Ответили. И быстро. Неужели вдруг так понадобились садовники? И почему именно я, не имеющая никакого опыта?
– Ты мне адрес, куда поедешь, оставь, – вдруг сказал Яша. – Я тут читал… Вот так же пригласили одну…
– И что?
– Паспорт отобрали, в поденщицы определили.
Тоня молчала, осмысливая сказанное, а он продолжал стращать:
– А помнишь, как в фильме… Там вообще девушка к вампирам попала! Подумай, Тонь, стоит ли ехать?
– Подумаю… –  сказала Тоня и вздохнула.



Мыслящий поперек

Когда они вошли в зал знакомого Тоне ферайна, до начала лекции еще оставалось время.
Зрителей было немного.
На ее наряд с интересом косились, и кто-то из постоянных посетителей, не узнав ее, громко предположил:
– Артистка. С писателем приехала.
Чтобы не привлекать к себе внимание, она села в задних рядах. И про нее забыли.
Яша уселся поближе к сцене.
На сцене заканчивал репетицию струнный квартет из безработных музыкантов, присланных в ферайн с биржи труда, арбайтсамта по-здешнему. Здесь они считались, как бы пристроенными и интегрирующимися.
Музыканты работали профессионально, вдохновенно уйдя в музыку, отгородившись от суеты в зале. Сосредоточенно следя за своими партиями по нотам на пюпитре, они сыгрывались в ансамбле. В их работе над совместным звучанием чувствовались опыт и мастерство. И русская музыкальная культура.
Тоня с внезапно пришедшим волнением слушала их живую музыку и вслушивалась в себя: «Мои страдания – такие мелкие, ничтожные! А я отдалась им полностью! Они заполнили меня! Это глупо и неправильно! Надо возвыситься над ними!..»
И она уже находила поэзию в горькой прозе своей жизни: «Я не разрушена изнутри, и это – главное!.. У меня есть будущее!» – ею уже владело состояние, постепенно приводящее к катарсису. Но катарсис не успел прийти. На сцене появилась блондинистая дама с букетом цветов в трехлитровой банке. Судя по ее деловитости, она была распорядительницей мероприятия.
На ходу бросив музыкантам приказ закругляться, она стала прятать букет за занавесом.
Музыканты неохотно, но привычно-послушно, даже как-то кротко прервали репетицию, унесли пюпитры и виолончель туда же, к банке с цветами, собрали скрипки, ноты и, тихо переговариваясь, спустились в зал.
Распорядительница осталась хлопотать на сцене вместо них. Выдвинула стол, стала что-то расставлять на нем, поставила за ним рядком два стула.
Музыканты прошли в задние ряды, сели за спиной Тони. Она незаметно оглянулась и через плечо увидела лежащие на стуле ноты, переписанные от руки: Й. Гайдн. Струнный квартет № 65 оп. 76 № 6.
Ей так хотелось продолжения музыки. Уже приходило понимание чего-то важного, главного, что могло бы принести покой и уверенность в себе. Не пришло. Не успело.
Захотелось уйти. Уже поднялась, но увидела Яшу. Он неспокойно сидел на месте, недовольно поглядывая на нарядную молодую соседку. Она пыталась пристроить между их сиденьями целлофановый кулек с желтыми тюльпанами. Ну вот и Маргарита у писателя нашлась…
Тоня вспомнила Яшины кухонные открытия и, сама не понимая зачем, села на место.
Пришла шумная группа черноволосых парней. Их сняли с курсов немецкого языка.
Настоящими зрителями были несколько пенсионеров с активной жизненной позицией, по разным причинам прибившихся к ферайну.
Тоня увидела знакомую пенсионерку с фиолетовым облачком редких волос. Помнится, она никак не могла добиться разрешения на спил ветки дерева перед ее окном, загораживающей, как она считала, сигнал для спутниковой тарелки. Из-за нее плохо принималось русское телевидение, и она не могла досмотреть любимый сериал. Пенсионерке помогли написать письмо в серьезную организацию. Оттуда пришла серьезная немецкая тетка. Пенсионерка приготовила тортик, коробочку конфет на столе на кухне – всё, как положено в знак благодарности. А та даже в квартиру не зашла, прямо на улице под этим самым деревом отказала. «Дерево, сказала, ценное», – делилась своими переживаниями пенсионерка, приходя в ферайн. Ее слушали, сочувствовали, давали советы, пересказывали новые серии. Такое внимание ей нравилось. И даже когда тарелка вдруг стала принимать сигнал, она продолжала вспоминать эту историю.
Закончив приготовления на сцене, дама-распорядительница встала у входа, чтобы как положено встретить писателя.
Скоро он появился. Его ввела в зал начальница ферайна. Строгая хозяйка, которой всё не так, всё не по ней. Приветливая улыбка на лице ей давалась с трудом и держалась недолго.
Они поднялись на сцену. Писатель уселся на стул, живот под пиджаком придавил грудную клетку. Он расстегнул пиджак и, как смог, втянул живот: «Худеть надо!»
Хозяйка представила писателя, прочитав по бумажке то, что он написал о себе сам.
– ...русский писатель, мыслитель, философ, публицист. Один из самых читаемых писателей в мире...
«Ого! Прямо, как в энциклопедии о Достоевском!»
Писатель с неподкупно честным лицом слушал хвалебные слова про себя, сурово разглядывая присутствующих. Остановил взгляд на подвижных, чернявых парнях. Сидят. Не шибко образованные, ни хрена не читающие, с простыми взглядами на жизнь. Если не сумеешь сразу взять их – ты не профессионал. А он умеет. Он – профи!
– Предоставляем ему слово! – закончила ведущая и захлопала, повернувшись к залу, как будто призывая всех выйти поплясать. Ее поняли правильно: плясать никто не вышел, а похлопать – похлопали. Особенно старались «ни хрена не понимающие» по-русски, но привычные к таким мероприятиям, черноволосые «курсанты».
Писатель прижал руку к пиджаку и учтиво склонил голову, блеснув пробором аккуратно зачесанных на лысину редких волос.
«Пробор займом», как определил такую прическу писатель Набоков, – вспомнила Тоня, с интересом наблюдая за ним.
На столе стояли бутылка минералки, пластмассовый стаканчик и горшок с алой геранью. Писатель налил воды в стаканчик, сделал несколько глотков, прокашлялся…
«Сломил веточку герани, задумчиво пожевал цветок, – мысленно продолжила Тоня его действия, – и начал свою лекцию».
– Значит. Перпендикуляризм – это такая теория принципиального перпендикуляра. Потому что. Разных мнений, назовем их перпендикулярами, может быть множество, но все они не будут иметь общей точки на плоскости литературы. И только один принципиальный перпендикуляр имеет на ней место быть. Считаю, что это мнение вашего покорного слуги! – писатель снова приложил руку к груди и склонил голову.
В зале захлопали.
Писатель удовлетворенно кивнул и, уверенно двигая челюстями, как будто что-то прожевывая, продолжил без остановки говорить, не давая времени слушателям на размышления.
Когда писатель заговорил о недостатках Пушкина как человека, Тоне вспомнился бывший коллега Лёня. Альпинист. Из прошлой, советской жизни. Всегда бритый наголо, с сизым черепом, он гордился тем, что в связке его пускали первым – он был самый крепкий калодержатель. Не насрет на голову нижнему. Но на Пушкина ему удалось: «Что Пушкин? Пушкин? – сказал он как-то. – А ты знаешь, сколько у него долгов было? Наделал долгов и умер!»
Писателю, как и Лёне, это тоже удалось.
– Пушкин – наше всё! – иронизировал он. – Нет, дорогие мои! Это не так! Не он! И толпы у его подъезда не стояли! – и в сторону не понявшей его пенсионерки с фиолетовым облачком: – Это, когда он помер. И народ, если и читал, так Матвея Комарова, а о нем знать не знал!
Зрители слушали с недоверием. Пушкина они знали и любили, а про Матвея Комарова даже не слышали. В Германии для них было много новинок. К  ним они уже привыкли. Но эту новость о поэте они принимать не хотели: «Оставьте нам хоть нашего Пушкина!»
«А если бы Дантес застрелил твоего Матвея Комарова, об этом потом кто-нибудь бы вспомнил?» – подумала Тоня, разделяя недовольство пенсионеров, но отметила, что рыжая соседка Яши слушала писателя с восторгом и то и дело толкала Яшу локтем. Яша загородил бок рукой. Сидеть так было неудобно. Он терпел.
Писатель, тем временем, разделавшись с Пушкиным, принялся за Гоголя. Разоблачал его язык и юмор.
– Этот юмор представлялся мне, простите великодушно, тупым.
Пенсионеры сидели с обескураженным видом. Гоголя они тоже любили.
Писатель трещал без умолку. У Тони начала болеть голова.
Наконец, лекция закончилась.
– А теперь меня можно просто брать, терзать и вытряхивать из меня ответы, пока всё не скажу! – кокетничал он.
Первым решился заговорить Яша, но его опередили.
– У меня такой вопрос, – поднялся пенсионер, – Как вам шабаш с голыми артистами на сцене театров? Всё это может кончиться разрушением культуры! Как вы считаете?
– Совершенно с вами согласен! – сказал писатель с той прямотой и откровенностью, которая неизбежна в обличении порока, и тут же перешел к обличению режиссера Виктюка.
– Какой «Ревизор», когда у городничихи выпрыгивает бюст арбузного размера? – писатель, увлекшись негодованием, показал размер бюста, растопырив короткие пальцы над пиджаком.
– На себе не показывают! – встревоженно крикнула с места пенсионерка с фиолетовым облачком на голове. Писатель руки отдернул, как от огня и выкрикнул в полемическом задоре:
– И при чем здесь Гоголь? При чем здесь театр?..
Зал согласно загудел.
Писатель продолжил негодовать...
– А чей бюст-то выпрыгивал? – вполголоса сыронизиовал музыкант со скрипкой на коленях.
– Гоголя! – в тон ему тихо откликнулся рядом сидящий коллега.
– Чего это он на Виктюка так взъелся?
– Никак у него к нему что-то личное! – с улыбкой предположил коллега, и
музыканты с комической значительностью покивали друг другу.
Писателю похлопали.
И когда аплодисменты стихли, встал Яша и задал свой вопрос про неудачную шутку рыцаря Коровьева. И по-детски приготовился услышать разгадку. Даже рот приоткрыл в ожидании.
– Булгаков был гениальным писателем, Михаил Афанасьевич. И фраз несколько его – их нужно высекать прямо на литературном музее, прямо на фронтоне! В них – истина! – громко провозгласил писатель.
«И всё?!» Яша так и остался стоять.
– И какая в них – истина?
– На свете много разных истин. Из коих человек выбирает ту, которая ему нужна, – как-то даже брезгливо ответил писатель: Яша ему не нравился. – Или вы декларируете и утверждаете примат морали над истиной? – он прищурился.
– Не понял. Я ничего не утверждал, я спрашивал…
– Отвечаю. Если мораль не совпадает с истиной, то тем хуже для истины! – отчеканил он и поморщился, словно разговор ему наскучил.
– Истина Галилея: «А всё-таки она вертится!»  – научная. Истина Христа: «Не убий!» – моральная, – сказал  Яша.
– Вы, милостивый сударь, переставляете местами телегу с лошадью.
– У вас одни отговорки. Я же вопрос задал конкретный…

Яша серьезно сцепился с писателем.
Они уже стояли почти напротив друг друга и походили один на другого своей нервной воинственностью и напрягшимися красными жилистыми шеями. Уступать никто не хотел.
Чернявые курсанты азартно переговаривались между собой – ждали драки.
Хозяйка волновалась и кивками давала понять распорядительнице: пора закругляться, давай цветы. Та вытащила букет из-за занавеса и решительно, словно рефери, встала между спорящими. Отодвинула Яшу и, высоко подняв букет, принялась благодарить писателя. Хозяйка призвала поддержать ее аплодисментами.
Яша еще что-то пытался крикнуть писателю поверх букета, но зрители уже захлопали. Вскочив со стула и освобождая от целлофана желтые тюльпаны, к писателю уже спешила восторженная поклонница.
И Яша, махнув рукой, направился к выходу.


Ночь с писателями

Тоня вышла вслед за ним. Яшу нигде не увидела.
На улице было холодно. Уже темнело. На небе вырисовывалась полная красивая луна.
Зачем она здесь?
Ненужная красота тяготит. Скорее бы уже постарела.
Она подошла к своему дому. Вошла в квартиру, где ее никто не ждал.
На кухне включила радио. Зазвучала музыка. Та самая, что играли музыканты. Струнный квартет Гайдна.
Она сняла перчатки и медленно, чтобы не причинять боли, отклеила от пальцев пластырь, перебинтовала руки. Потом достала из шкафчика полбутылки виски, из холодильника – баночку с остатками черных маслин.
Налила в стакан. «На два пальца», со льдом или сельтерской. Пить маленькими глоточками».
Налила на четыре. Выпила сразу. Выловила маслину, закусила.
Налила еще.
Поморщилась и стала смотреть в окно. По-бабьи подперев рукой щеку, она непроизвольно, удрученно покачивала головой в такт музыке, пытаясь вновь услышать себя. Но не услышала.
Может быть, потому, что музыка по радио звучала не так, как сегодня в зале, где она слушала ее вживую, видела людей, исполняющих ее. Или из-за внезапно навалившейся усталости и ноющей боли в руках?
Или из-за того, что Наума до сих пор нет, что она уже столько времени одна и впереди – неизвестность? А может быть, из-за лекции писателя, из-за его цинизма?
Хотелось плакать. Она налила и выпила еще. Потом достала из шкафа флакон. «Кетамин». Потрясла им. Таблетки призывно застучали о стекло.
Итак… Сначала надо написать прощальное письмо...
Она сходила в комнату, вернулась с пачкой бумаги. Села за стол, взяла лист, занесла над ним ручку и задумалась. С чего начать?
Размышляя, она высыпала на стол таблетки и, передвигая их пальцем, сложила какой-то узор. Глотнула виски, продолжая вспоминать свою жизнь здесь… Неудачи… удачи... радости… глупости… надежды… промахи... одиночество...
Одновременно сочинялись какие-то стихи, мелькали слова: «блеск платья сатина… саван паутины… голоса панихиды… никому не быть ее милей…» Краем ладони сдвинула таблетки в кучку.
Круглая луна, как будто в ожидании, глядела на нее из темноты.
Тоня встала и щелкнула выключателем. Молочный лунный свет тут же разлился по кухне, перечеркнув пол и стену крестом оконного переплета.
Она взяла таблетку, закинула в рот, запила виски. Посидела, прислушиваясь к изменениям внутри… Никаких изменений, только сердце громко стучит.
Тогда она включила свет и вышла в коридор. Подошла к зеркалу. 
Из полумрака на нее беспокойно смотрела красивая молодая женщина с взъерошенной прической. Прядка упала на глаза. Она подняла руку поправить ее. Белый бинт на руке. Зеркальная картинка напомнила…
Предрождественский вечер. Чайный магазин. За стеклом витрины с интересом разглядывает ее элегантно одетая блондинка в длинном черном пальто, широкополой шляпе и с запястьями, перебинтованными несвежими бинтами.
Городская дурочка. Юродивая. Обличительница.
«А может быть, тогда за витриной я увидела себя?
Увидела итог моей жизни здесь? Это – мое будущее? А что? И шляпа у меня такая же есть. И длинное черное пальто. И претензии к жизни тоже имеются».
Тоня поправила прядку, смахнула набежавшую слезу, шмыгнула носом, полезла в сумочку за платком. Письмо… Она тут же вернулась на кухню к чистому листу. Казалось, что сейчас на нем проступит текст прощальной записки, и она подчинится ему. «Нет!» –  она схватила бумагу и порвала ее. Ссыпала таблетки назад во флакон. «Еще поживу! – сказала громко. – Мне, вон, письмо с приглашением прислали. Кому-то я нужна!»
Налила еще виски. Подняла стакан: «За удачу!» Выпила…
Опять села, призадумалась… И вдруг услышала стук в окно…
Ветка от ветра стучит? Какая ветка? Дерева под окном нет. Одна круглая луна глядит в окно из темноты.
И тут же кто-то тихо постучал в дверь. Она бесшумно, на цыпочках, подошла.
– Кто? – прошептала, прислушиваясь к звукам. Показалось, что слышит чье-то дыхание.
– Яша?
Она осторожно приоткрыла дверь.
Темно. Ничего не видно.
Только возле черных деревянных перил и ступеней, едва угадывавшихся
в темноте, как будто кто-то дышал – тихо, затаившись.
Ой!
Она уже хотела захлопнуть дверь, как взгляд упал на приступок, освещенный слабым светом из кухни. Там что-то лежало. Тоня наклонилась, чтобы лучше разглядеть. Это был сверток.
Прямо как подарок от Деда Мороза из детства! Только тогда он подкладывал подарок в открытую форточку между оконными рамами.
Боже мой! Тогда были форточки!
Она подняла сверток. Принесла на кухню, с детским интересом развернула.
Внутри лежали листы бумаги. Она взяла верхний лист. Белый, чистый.
С осторожным любопытством осмотрела остальные.
И вдруг на них, как бывает, когда сильно зажмуришь глаза, стали проступать какие-то знаки. Они складывались в рукописные буквы. Потом – в строки текста. И всё время шел непрекращающийся многоголосый гул и сквозь него – звуки струнной музыки.
Луна за окном ушла, небо стало черным, внезапно подул ветер.
Ветка дерева опять заколотилась в окно... Грахт… грахт-т-т… грахт...
«Страшно жить на этом свете, господа...» – донесся из угла шепот.
Тоня села на стул, прислушалась, затаив дыхание, а когда захотела вздохнуть, не смогла: что-то тяжелое сдавило грудь. Стало трудно дышать.
Она опустила подбородок и испугалась: там, на месте груди, были два больших арбуза. Растопырив пальцы, она обхватила один двумя руками и нажала, а он даже поскрипывает. Такой спелый!
Тоня, как сидела, так и осталась сидеть. Сидит и не знает, что делать.
И тут на кухню входит писатель. В парике с прямыми волосами до плеч с косым пробором и с усами. В плаще-крылатке. Она догадалась, что это он вырядился Гоголем. Сел за стол, смотрит на ее грудь, на арбузы, глаз не отводит, и только неодобрительно головой качает.
А тут вдруг Пушкин заходит.
Узкий черный сюртук, шелковый платок повязан по-байроновски, белая рубашка. Щеголь!
Цилиндр снимает, по бакенбардам рукой проводит.
– Люблю, – говорит, – вечерний пир, где веселье председатель...
Смеется, садится за стол и продолжает:
– Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина... – и писателю: – Николай Васильевич, что-то ты сегодня так мрачен!
А тот в ответ:
– Я, брат Пушкин, сочиняю.. Только не знаю, о чем… Потому и мысли мрачные! Помоги, брат Пушкин!
– Насчет мрачных мыслей?
– Ай, брось! – отмахнулся писатель. – Про твоего старика Бомарше с его советами только ленивый не знает! Проходили-с! От шампанского у меня, извините, отрыжка-с... Да и с перечтением «Фигаро» не получится.
– Отчего?
– Языками не владею. Не обучен.
– А отчего языков не знаете?
– Наследие советского режима, – сухо пояснил тот и гордо вздернул подбородок, как от гордости за такое наследие. – Империя всё ж была! Не колония, где на трех языках говорят негры! Извиняюсь, – скибочкой растянув  губы в сторону Пушкина, он поправился, – африканцы…
А Пушкин смеется:
– Да, я – повеса вечно праздный, / Потомок негров безобразный!
– Ну зачем так… – смутился писатель. – Да и незачем было языки учить. За границу не ездили!
– Я вот тоже ни разу не был, если не считать путешествия в турецкий Эрзурум! Всё на Родине...
– ...где десять классов пройдено! Где собирались жить, учиться и работать! И хочется вернуться! – взволнованно заговорила о наболевшим Тоня. Сказала так, что даже дыхание перехватило. – Ах, как хочется! Хотелось. Иногда до боли в скулах! Вернуться в то время…
– Как пионерка, чесслово! – фыркнул писатель. – Чего там было хорошего? В то время была сплошная ложь! Меня не печатали!
– А мне кажется, что в то время люди воспитывали себя, дружили, хотели быть лучше, старались не обижать других, жалеть и сочувствовать! Литература, кино, театр – о нравственных проблемах, гражданском долге, выдержанности, деликатности! О человечности! Безнравственно было быть «приобретателем»! Как ваш Чичиков!
Она в запальчивости, как на автора, посмотрела на писателя. Тот скулами значительно поиграл.
– Да, Чичиков! Этот умел! – важно кивнул и в спор пустился: – Только почему же это безнравственно – быть приобретателем? Вот в Штатах люди живут и ничего не делают. Только приобретают. Извините великодушно, но приобретение – это выражение личного интереса. Это двигает прогресс. Я восхищен Штатами! Очарован их деловитостью и практичностью. Согласны?
– Нет, – возразил Пушкин. – Мне мешает восхищаться этой страной, которой теперь принято очаровываться, то, что там слишком забывают, что человек жив не единым хлебом...
– А чтоб с маслом! – продолжил писатель. – И я тоже хочу!
Тут он рывком стягивает с головы парик, а Пушкин увидел его лысину, зубы оскалил, как захохочет, заразительно так, весело…
– А арбузика не хочешь? – показывает на грудь Тони, а сам шелковый платок за кончик тянет пальцами с длинными полированными ногтями.
Шуршит шелк, блестят матовые ногти. И так смотрит!
Сладостная волна захлестнула ее, аж дышать стало трудно! Что сейчас будет!
– Я не така-ая!
Закричала радостно и бежать. А они – за ней. Вот-вот догонят!..
И вот они уже бегут по длинному коридору отеля «Понти».
Бежать с арбузами тяжело. Она их руками поддерживает снизу, рукам больно, зудят, а арбузы вот-вот треснут.
– А-а-а-а!..
Вдруг навстречу бригадирша Хайди с тележкой – и кричит по-русски:
– Хоть тяжело подчас в ней бремя, тележка на ходу легка… Твоя! Заслужила!
Тоня арбузы свои на нее положила и бегом, животом в ручку упирается, толкает. И тут арбузы от груди отделились и остались на тележке.
Писатель парик в карман засунул и забежал ей навстречу, руки расставил. Она и толкнула тележку на него. Арбузы прямо ему в руки прыгнули. Стоит он с двумя арбузами в руках, согнулся, прижав их к груди, рот распялил, глаза выпучил.
Пушкин увидел, остановился, на него указывает и хохочет, прямо помирает со смеху. Да так заразительно, что Тоне тоже смешно стало, и она как засмеется! Так стоит напротив Пушкина и хохочет… хохочет…
– Ой, не могу, Александр Сергеевич! – согнувшись от смеха, держится Тоня за живот. – Ха-ха-ха...
– Называй меня Сашкой! Мы же – ровесники! – сквозь смех кричит ей Пушкин.
– Ни за что! – трясет она головой. – Вы – наше всё.
Он руки ей протянул. Она протянула свои. И, взявшись за руки, они запрыгали в польке, как дети.
– Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет!.. – кричит ей Пушкин, и в такт польке:
– И – раз… и – два…
– Настанет! Я верю в это! – задыхаясь от прыжков, кричит она в ответ.
Они весело допрыгали до стола, и Пушкин усадил запыхавшуюся Тоню на стул.
– Благодарю вас, сударыня! – сел сам и поинтересовался: – А чем вы здесь занимаетесь?
– Она полы моет, за немцами убирает, – наябедничал писатель: отомстил за ее смех. Правду сказал, но сказал как-то плохо, обидно.
«Значит, тогда в «Понти» сделал вид, что меня не узнал!»
– Вы сказали, что хотелось вернуться. А сейчас?
– А сейчас? Не знаю. Что я там буду делать? Полы мыть? Обидно.
– А здесь? Не обидно? – фыркнул носом писатель, утерся длинной прядью парика и ядовито спросил: – И на 9 мая тоже мыли-с?
– Мыла-с! И шваброй махала-с в ритме песни: «И, всё-таки… мы победили»!..
– Мы победили-с и теперь… моем у них полы? – не успокаивался писатель.
– Это – мое поражение. Личное, – поморщилась Тоня, потому что сразу заныли заусенцы, заболели руки. Она спрятала их за спину. 
– Уничижение паче гордости, – улыбнулся Пушкин и протянул руку. Она вынула руки из-за спины и положила на его ладонь. Поэт накрыл их другой рукой. Рукам стало тепло, и боль ушла.
– Мне тоже приходилось в жизни часто заниматься не своим делом. Всё проходит. Вас ждет впереди интересная жизнь! – сказал и подал ей бокал.
– О, благодарю вас! – счастливо прошептала Тоня и сделала глоток из бокала.
Писатель скривился. Или это он арбузы устал держать?
– «Сашкино пузо просит арбуза!» – весело продекламировал Пушкин, взглянув на него.
– Ну и стихи! – хмыкнул писатель, пряча арбузы под стол. – Я тоже так могу писать.
– Не мудрено!  – смеется Пушкин. – Я это в двухлетнем возрасте сочинил.
– И с тех пор зоветесь «солнцем русской поэзии»! – съязвил писатель и надел парик. – Вот в чем правда! И я бунтую, не уставая резать правду-матку!
– Бунтуете? – с интересом вскинулся Пушкин. – Режете правду-матку? В глаза?
– За глаза. Про вас гадости людям говорит! – наябедничала Тоня в отместку.
– Режу! – писатель стянул парик и гордо пригладил волосы «займом». – Бунтую против.
– Против чего?
Писатель задумался: против чего он бунтует или, может, – за что… И, не найдя ответа, нашелся:
– Против общественного мнения!
И что-то вспомнив, париком испарину на лысине промокнул.
– А ведь я мог оказаться среди мятежников, – сказал Пушкин, задумчиво проследив за ним взглядом.
– Отчего не оказались? Что помешало-с?
– Помешал заяц. Только мои сани выехали на большую дорогу, он тут же и перебежал ее…
– Не затравили-с русака?
– Нет. Повернул назад…
Пушкин встал, отошел к окну, заложил руки за спину и о чем-то задумался. Писатель парик натянул, подошел к поэту и похлопал его по плечу:
– Ничего-ничего, Александр!
Поэт плечом повел, а писатель живо продолжил:
– А у меня ведь идея была… написать сценарий порнографического фильма на сюжет вашего «Евгения Онегина».
Пушкин удивленно повернулся к нему.
– А… Вы же синема не застали! И про такие фильмы не знаете! Чуток бы еще прожить… Ну это… – писатель пощелкал пальцами, подбирая сравнение, нашел:
– Как ваш Барков! Только у меня есть вещицы почище Баркова!
Писатель стянул парик, отвел руку в сторону и стал читать…
«Вася»… «Сарделька»...  – слушая, сморщилась Тоня и, не выдержав, сказала:
– Ханжа!
– У меня и натурально есть! – и писатель стал читать другое, взмахивая рукой с зажатым париком и двигая челюстями, словно прожевывая и выплевывая матерные слова.
– Э-э… нет, сударь! – прервал его чтение Пушкин. – Срамно пишете. При дамах такое и слушать неловко.
– У нас не дамы. У нас – женщины. И им нравится! – разозлился писатель. – А сами-то?
– Так я по мальчишеству, – сказал Пушкин. – А вы – благонамеренный семьянин, отец взрослой дочери… А я был юный повеса.
Поэт вдохновенно откинул в сторону руку, вскинул голову.
Прямо как на картине Репина – Пушкин на лицейском экзамене. Вот и священник с кем-то переглядывается: «Боек умом!» А вот и сам Державин аж привстал, глаза выпучил, разглядывает лицеиста с восхищенным удивлением. Дамы лукаво улыбаются. В публике кто-то голову опустил, лицо рукой прикрыл, а ревнивый взгляд виден. Да это же писатель! Его зачес на голове. Завидует, завидует...

Тоня слушала поэта с каким-то преступным восторгом и ужасом от своего восторга.
И тут вдруг картина распалась. Писатель распалился, натянул парик и начал подступаться к лицеисту сзади. Нашаривает застежку плаща-крылатки. А в руке-то ножичек… тот с вишневой щечкой. Сейчас как вонзю! 
Тоня увидела и, чтобы отвлечь его от злодейства, громко воскликнула:
– Я тоже пишу!
– Почитаете?  – повернулся от окна Пушкин, скрестил на груди руки. Приготовился слушать.
Писатель, как ни в чем не бывало, отступил от него, гоголем прошелся по кухне, подсел к столу и иронично глянул на Тоню:
– Авторесса!..   
Тоня взяла в руки листы из свертка:
– Слушайте!
Поискала глазами название текста. Названия не было. Только с первой  страницы корчил рожи какой-то черт.
– Без названия! – растерянно объявила она и посмотрела на писателей.
– Предлагаю такое: «Легенды Васильевского острова 16-й линии»! – мгновенно отреагировал писатель.
– А еще лучше «Легенды уединенного домика на Васильевском».
– Саш, а что у тебя там было? Расскажи, я в свой сборник вставлю! – писатель выдернул из-за пояса книжку в мягкой обложке, стукнул по ладони, расправляя, протянул: – Дарю. Уже автограф подмахнул.
Пушкин взял, полистал…
– Нет, меня сюда не надо. Почище Булгарина пишете-с! – и назад протянул.
– Это что вы имеете в виду-с? – писатель поднял бровь, снова засовывая книжку за пояс.
– А то, что превзойти его по части принужденности и отсутствия подлинной веселости трудно, а вам удается-с!
Писатель сорвал парик и швырнул в поэта. Тот поймал его, разглядел: – Когда-то и мне приходилось такое носить.
Обмахнулся им и кинул назад:
– Надень! Лысину простудишь.
Писатель мотнул головой, как футболист, принимая мяч, но промазал. Небрежно поддел парик носком, подбросил, подставил голову… Опять мимо. Тогда он просто поднял его рукой, отряхнул и напялил на лысину.
– Погодите… При чем здесь Васильевский остров? Я вообще-то о себе…  – сказала Тоня, проследив взглядом за полетами парика.
Писатель откинул длинную прядь за ухо, подошел и заглянул на листы в ее руке. Быстро пробежал глазами по тексту и хмыкнул:
– Прямо «Страдания юной Антониды»! Юный Вертер – антигерой!
И назидательно продолжил:
– Он пассивный, вялый, безынициативный. Страдалец. Слюнтяй. Ха! Его бы в стальные руки моего мена-майора!
– Ваш мен-майор – функция! А Вертер! Нет, он – не страдалец! Он вызывает не жалость, а любовь! «И Вертер, мученик мятежный!..» – продекламировала Тоня и твердо сказала: – Я напишу о себе так, чтобы не вызывать жалости.
– В таком случае это уже будут «Эмигрантские сказки»! – желчно бросил писатель. А Пушкин взбил рукой курчавые волосы и весело сказал:
– «Сказка – ложь, да в ней намек…
– Эмигрантам... блин, урок! – бодро продолжил писатель и вытащил прядь из-за уха.
На «блин» Пушкин никак не отреагировал. В таком контексте это слово он еще не знал.
– Лучше не сказки, а фантазии! – возразила Тоня. – Как сказал писатель Достоевский: «…и вся эта ваша Европа… и все мы, за границей, одна фантазия…»
– Меня тошнит от языка Достоевского! – брезгливо поморщился писатель, и – Пушкину, снисходительно так: – Вы-то, слава богу, его не знаете-с!
– Отнюдь! В Сальери уже угадывается Раскольников… – задумчиво сказал Пушкин и живо взглянул на писателя.
– Откуда знаете? – недоверчиво посмотрел на него писатель.
– Говоря не столь метафорически, он во мне, пусть зачаточно, был. Содержался.
– Это как? – ошалел писатель и даже ножичек спрятал.
Пушкин улыбнулся и посмотрел на Тоню.
И она вдруг поняла, казалось, непостижимое: между ним, Достоевским и ею самой нет никакого времени. А писатель... вот он, рядом... далекий и чужой.
Она даже задохнулась от такого открытия и глубоко вздохнула.
– Так откуда известно-то? – повторил писатель.
А Пушкин смотрит на него и молчит.
– Иногда через столетия в книгах открываются пророчества, которые дают измерить глубину предшественников, – сказала Тоня, помолчала и добавила: – В ваших книгах таких пророчеств нет.
– Тоже мне, Немезида! – обозлился писатель и ножичек достал. Поиграл им.
– Не умею я стихи складывать, а то бы воспел-с!
А поэт тут же озорно сложил:

Не должно воспевать мне Немезиду
При всем усердии послушности моей;
Я воспою сегодня Антониду;
Затем, что никому не быть ее милей!

Она покраснела от удовольствия и присела в глубоком поклоне, деликатно наклонив голову. Взглянула исподлобья… Вовремя!
Писатель, глядя на открывшуюся над вырезом нежную тень ложбинки меж ее грудей, расстегнул застежку плаща-крылатки: «Не арбузные, конечно, но так соблазнительны!»
А поэт уже  шуршит шелком платка…
И опять сладостная волна захлестнула ее:
– Я не така-ая!
И бежать, а они – за ней!.. Так и кружили вокруг стола, пока не поймали. Схватили за руки, тянет каждый к себе.
Друг друга отталкивают. А рукам больно…

И тут в дверь позвонили. Она руки к себе прижала и – в прихожую. Дверь открыла.
А там какая-то женщина в бигудях под платочком, в домашнем халате, в тапках на босу ногу… сердито что-то говорит, а звука нет.
Тоня головой потрясла, звук пробился: а слова-то немецкие:
…ganze Nacht… Boden… stampfen… Boom… Boom… Boom…
"Какое, милая, у нас тысячелетье на дворе? Где я?"
Женщина замолчала и смотрит на нее. Потом покачала головой и закатила глаза:
– Die spinnt!
«Спятила – это точно про меня!» – приходила в себя Тоня.
– Entschuldigung! – сказала запоздало, уже ей в спину, закрыла дверь и вернулась на кухню.
А там никого нет.

Рассвело.
Тоня встала из-за стола. Зачем-то заглянула под него: показалось, что там должны были лежать арбузы.
– Какие арбузы зимой! – одернула она себя.
Потом умылась, смазала постным маслом покрасневшие, раздраженные руки и забинтовала их. Собрала дорожную сумку.
Попив кофе, посмотрела на часы. «Пора. Самое время!»
Она оделась, накрасила губы красной помадой, надела длинное черное пальто и элегантную шляпу с широкими полями, взяла собранную сумку.
В зеркале прихожей мелькнула женщина из витрины чайного магазина.
Она вышла на улицу.
На столе осталась пачка листов.
На верхнем листе было написано:
«Истории Антонины Найденовой».

И больше ее никто не видел.

Правда, усатая Цыпкина говорила, что встретила ее недавно в компании какой-то городской дурочки. И соседка Марина подтвердила:
– Да, это была она. Я так и знала, что она этим кончит. Девушка с фантазиями! И востроглазый сын-школьник, всегда внимательно слушавший маму, утвердительно кивнул.
А Дима Турецкий, вернувшись из Москвы, куда ездил пристраивать в издательство свою книгу «Связь времен», утверждал, что встретил ее на московской улице.
И было непонятно, говорили ли они правду или врали.
Да и потом – поди, проверь!