Про Тоську. Книга третья. Танцовщица

Про Тоську

Танцовщица
книга третья


Посвящаю моему мужу




Глава 1. Дом офицеров



Пролог

Район деревянной застройки, где жила семья Маши, снесли. На его месте построили большое современное здание почтамта. На второй этаж посетителей поднимал эскалатор. Наверху их встречал «монстрик», как называли почтовые работники сооружение с витражами из цветных стеклянных квадратов. Время от времени внутри «монстрика» загорались лампочки, освещая стекла изнутри, и он вздыхал на весь зал. Можно было посидеть на лавочке рядом и повздыхать вместе с ним. Было душевно.
Маша с семьей переехала в другой район – снова в деревянный дом, с печками и плитами. И опять из открытой форточки на кухне пахло снегом и сгоревшими торфяными брикетами.
– Так пахнет зима в Таллине, – говорит соседка Нина Владимировна, садясь на табуретку у окна и закуривая папиросу. К запахам зимы примешивается знакомый Тоське крепкий табак. Такие папиросы курила ее бывшая свекровь.
Стол сестры Маши стоит у противоположной стены, к которой рогом привинчен черный патрон с лампочкой. Каждый хозяин стола платит за свое электричество.
Нина Владимировна когда-то была единоличной хозяйкой этой большой квартиры с паркетными полами – и не только квартиры, но и всего двухэтажного деревянного дома, национализированного новой властью в сороковые годы.
Семья сестры занимает в квартире две комнаты: одну – небольшую,  другую – просторную, с четырьмя высокими окнами в ряд, напоминавшую школьный класс. В прошлом это была парадная комната для торжественных случаев, праздников и танцев.
– Зала, – говорит Нина Владимировна. – Здесь раньше стоял большой черный рояль. Мы музицировали, танцевали. На Рождество ставили большую елку...
Теперь «зала» была разделена прежними жильцами решетчатой перегородкой, какие ставят в саду на дачах. Получилось, как бы прихожая, столовая и гостиная.
Маша мечтала сделать из мужа генерала. Но муж Лыков смог дослужиться только до мичмана – с двумя звездочками на черных погонах, с обидным прозвищем «сундук». И это был потолок. Выше – разве что третья звездочка старшего мичмана.
Муж старался соответствовать требованиям Маши: быть умным, образованным, воспитанным. И на ее просьбу помочь их приятельнице донести домой тяжелую швейную машинку, взятую у них напрокат, он одевался и шел. Тащил ее по улице, стараясь не думать о том, что это вполне мог бы сделать и муж приятельницы, который сейчас лежит на диване у себя дома и смотрит телевизор. Послушание подменяло  воспитанность.
Учиться дальше ему не хотелось. Из него, статного рослого парня с десятилеткой, мог бы получиться отличный футболист.
Раз в месяц, вечером, раздавался дверной звонок, и по коридору вместо мужа чеканил шаги молодой матросик.
– Мичман Лыков велел доложить, что задерживается на службе по причине обстоятельств секретной важности и будет не раньше утра! – вытянувшись во фрунт, отчеканивал он, и щеки его алели.
Сестра в ответ отдавала шутливую команду:
– Принято. Кругом а-арш!
И когда торопливые шаги стихали за порогом, говорила:
– Опять спирт в часть привезли для регламентных работ!
Тоська сочувствовала сестре, но тут же вспоминала сибирскую деревню, школу, спирт, который лаборант Олешко привозил из района для уроков химии, – и мужчин школы, отправлявшихся в кабинет директора на свой мужской праздник.
Наверное, мужчинам нужны такие праздники.
Как говорил ее отец: «Надо иногда организм протравить!» Снять стресс, забыть что-то больно терзающее душу... Хотя бы на время.
Как сказал поэт Маяковский: «В вино выполоскать горло сердцу изоханному...»
– Это ведь, только кажется, что мужчина сильный и каменный в душе! – защищала она Лыкова.

Они промучили друг друга почти двадцать лет.
Маша заболела. Неизлечимо.
Лыков, сославшись на то, что ему будет больно смотреть на ее болезнь, завербовался на подлодку. Маша умерла.
А он, вернувшись из плаванья, через некоторое время, допустимое для скорби, – женился на продавщице, для которой уже был «генералом».

Но это всё будет потом.
А пока все живы, и жизнь идет своим чередом.

***

Мужа Тоськи, гениального "Кантора", по блату устроили на судоремонтный завод. Здесь собираются открывать вычислительный центр, и его поставят им руководить. Центр еще не открыли, но уже дали комнату в общежитии.
Здесь живут заводские рабочие с семьями – в основном люди не слишком образованные, но крепкие, привычные к житейским неурядицам и бытовым неудобствам.   
Можно было видеть, как заводская уборщица, женщина Фаина, идет стирать в прачечную, что в цоколе, и, спускаясь по ступенькам, несет свою стиральную машину, подперев ее бедром и обхватив руками.
А, постирав, возвращается наверх – одной рукой обхватив машину, а другой – таз с выстиранным бельем, от которого пахнет мокрой свежестью стирального порошка. Так и шагает, растопырив руки, вверх по лестнице.
Это же робот Ольга, жена Мозеса из «Отеля» Стругацких. Фаине бы еще и Ольгину красоту! Но будь она так же красива, разве жила бы здесь?
Да? Как знать...

Глеб ждал открытия на заводе вычислительного центра.
Варьете Тоська оставила на потом, звонить сестре Анны Яновны на стала.*
Потому что Глеб нашел ей работу – художником-оформителем в Доме офицеров.

*книга 2 "Бабочка"


Дом офицеров

Начальник Дома офицеров капитан первого ранга Плотский, торопясь и, как Тоське показалось, невнимательно выслушал ее и отправил к художникам. Мастерская художников размещалась в небольшой комнате на третьем этаже, за туалетом.
Тоська нашла ее быстро. Заглянула в открытую дверь...
Два молодых парня возились с большим фанерным кругом, что-то размечая на нем карандашом. Седой худощавый мужчина в пиджаке и черной водолазке сидел за столом и наблюдал за ними со скептической ухмылкой. На правой стороне его пиджака блестела небольшая круглая медаль. Тоська поздоровалась, назвала себя. Парни оторвались от фанеры, с интересом глянули, вежливо представились:
– Гена.
– Дима.
Мужчина за столом не назвался.
– Новый художник? – спросил он надтреснутым голосом. – Вот тебе контрольное задание, – он подвинул по столу листок. – Нарисуешь эскиз афиши фильма «Ветер надежды». Садись сюда.
Он встал. Тоська села на его место, достала из сумки книгу Виллу Тоотса. Мужчина хмыкнул, отошел к окну. Постоял, задумчиво глядя в него, посвистел, покрутил на пальце цепочкой с ключами и молча ушел.
– На машине поехал кататься! Недавно купил, – объяснили художники и, задвинув фанерный круг за шкаф, достали оттуда бутылку вина.
Вежливо спросили:
– Не желаете? Красненькое!
– Да вы что! – отмахнулась Тоська. – Мне же эскиз рисовать!
– А... Ну да! Это – причина, – весело согласились они, привычно усаживаясь за круглый столик в углу мастерской и расставляя стаканы...
Тоська открыла книгу Тоотса и стала выбирать шрифт, опробывая его плакатными перьями на черновых листочках ватмана. Наконец, выбрала – легкий, свободный, летящий. Всё-таки «ветер» в названии.
Художники не мешали, пили «красненькое» и трепались о чем-то своем. Она прислушалась...
– Плохих художников отличает фотографическая точность их картин... – говорил Гена.
– Это теперь называется «эмоциональный реализм»!.. – с иронией соглашался Дима, делая хороший глоток из стакана. – Публика в восхищении!
– Дилетанты! Такие восхищаются портретами по клеточкам нашего Семеныча!
– Семеныч, это тот мужчина, который ушел? – спросила Тоська.
– Он. Главный художник. Между прочим, заслуженный деятель искусств РСФСР. Знак на груди у него видела?
– Я подумала, что это военная медаль!
– Какая медаль! Он войну писарем при штабе просидел.
– Зато теперь пользуется всеми ветеранскими льготами и Брежнева за это хвалит. Мне, говорит, теперь везде без очереди. И продуктовый дефицит – в особом отделе… и проезд... И на курорт на следующий месяц бесплатно едет! – иронизировал Гена.
«Очень его уважают!»
– Писари тоже нужны были, – по привычке заступилась Тоська.
– Скажешь тоже! Вот у меня отец... – начал Дима, но тут в коридоре послышались быстрые шаги, бутылка тут же оказалась на полу, стаканы в руках за спиной.
В мастерскую ворвался запыхавшийся начальник Дома.
– Где? – с порога закричал он. – Где он? Почему его нет до сих пор?
– Вы про кого? Про Семеныча? – вежливо спросил Гена, задвигая ногой бутылку под стол. – Так он на «Жигулях»...
– Какого на ... Семеныча!!! Какие «Жигули»? – казалось, что от возмущения его сейчас разорвет. – Где герб? Герб где, я спрашиваю!
– Сохнет! – по-собачьи мотнув головой, мгновенно отреагировал Дима.
– Чтоб через пять минут был на сцене! – отдал приказ капитан первого ранга и исчез за дверью.
– Есть! – вслед ему щелкнули каблуками ботинок художники и тут же заметались по мастерской: – Куда мы его? Где он?..
– За шкафом... сохнет! – напомнила Тоська.
Фанерный герб был тут же вытащен и мгновенно раскрашен в четыре руки.
– Опыт не пропьешь! – назидательно сказал Дима.
Осторожно, чтобы не заляпаться свежей краской, художники взяли его за края и потащили из комнаты. Тоська пошла за ними.
Они спустились на первый этаж. Вошли в зрительный зал.
Она огляделась, взглянула вверх на живописный плафон, украшающий потолок, потом – на освещенную сцену с трибуной и длинным столом президиума. На сцене стояли военные, что-то решая… Видимо, что-то очень важное, судя по их серьезным лицам.
– Кавторанги... – шепнул Дима.
– Это как? – не поняла Тоська.
– Капитаны второго ранга...
– А-а!.. – понимающе кивнула она. – «Капитаны, /Открыватели новых земель, /Для кого не страшны ураганы, Кто отведал мальстремы и мель...»
– Они самые.
Она прислушалась.
– Так где ставить знамя: справа или слева от трибуны? – в который раз спрашивал их начальник Плотский. Капитаны в черных мундирах с блестящими пуговицами и золотым шнуром на погонах стояли, задумчиво сцепив руки внизу живота, как футболисты во время стояния «в стенке».
– «Разве трусам даны эти руки, / Этот острый, уверенный взгляд...» – тихо продолжила Тоська и поинтересовалась: – А не всё ли равно, где ставить?
– Не скажи! У военных в этом отношении всё серьезно! – сказал Дима.
– Это точно, – вполголоса поддержал его Гена. – Помню, как-то оформил стенд, посвященный партийной конференции. Заголовок, фотографии, подписи... Вывешиваю в фойе. Тут подходит Балагай, наш председатель секции ветеранов: «Ты что, – говорит, – идеологическую диверсию устраиваешь!» «Какую диверсию? Где?» – не понимаю. «А вот  на этой фотографии – торжественный внос знамени в зал, а рядом фотография, где участники партийной конференции сидят! Что же это получается, знамя вносят, а они сидят?»
– Переделывал?
– Выкрутился! «А слева на фотографии президиум тоже сидит! – говорю. – Что же получается, одним – можно, а другим – нельзя?» Балагай и отстал.
Тоська прыснула. А со сцены всё неслось: «Справа... слева...»
– Слева, – хрипло и коротко бросил невысокий мужчина, появившийся из боковой двери зала.
– Это кто?
– Самый главный. Завхоз Гроссман.
– Хриплый какой!
– Он в морской пехоте воевал! Освобождал город в холодных водах Балтийского моря.
– А почему слева? – вслед Гроссману, который быстро пересек зал и уже выходил из него, крикнул со сцены полный мужчина в штатском.
– Это и есть наш бдительный Балагай.
– Только там в полу дырка для древка есть! – уже из фойе донесся голос завхоза.
Ребята осторожно подхватили герб и потащили его на сцену. Тоська поднялась в мастерскую. Скоро вернулись художники.
– Учись, студент!
Они разлили остатки вина по стаканам. Только выпили, как прибежал еще один капитан. Глянув на Тоськин эскиз, он весело хмыкнул и вытащил из-за шкафа свернутый в рулон плакат, раскрутил и повернул к ней.
С плаката смотрели румяные матрос и солдат, а из-за их спин,
по-родительски строго – рабочий и колхозница. Единство их подтверждал лозунг: «Народ и армия – едины!»
– Дом является формированием Министерства обороны! – объяснил капитан. – В армии и флоте существует только один шрифт! Милитаристский! Вот такой, как здесь! – потряс он плакатом. – Только им всё писать и оформлять! В нем – сила и правда! Есть вопросы?
– Вопросов нет, – ответила Тоська. – Как сказал Бендер, представители милиции могут быть приравнены к детям. А значит, шрифт должен быть четкий и простой! Рубленый!
 Гена и Дима «хрюкнули». Молодой капитан опять весело хмыкнул и умчался.
– Кто это был?
– Заместитель начальника Дома, капитан третьего ранга Бодряшов.
– Что же вы сразу не сказали про милитаристский? – укорила их Тоська. – Сидели, вино пили, ухмылялись?
– Так «деды» «салаг» в армии учат! – засмеялись они. – Наш дембельский аккорд!
– Тоже мне, «деды»! – засмеялась и Тоська. – Развели «дедовщину»!

В фойе на «козлах» лежал приготовленный длинный планшет, обклеенный белой бумагой. На нем она широкой кистью «вырубила» свой первый текст.
ВЕТЕР НАДЕЖДЫ
Когда краска высохла, рабочий Дома Василий Степаныч, привычно ухватив планшет двумя руками, потащил его на улицу. Там он поставил его поверх рекламного окна.
Тоська вышла вместе с ним и, с удовольствием разглядев свою первую работу, нашла, что Бодряшов был прав: рубленый «милитаристский» шрифт не допускал сомнений в силе и правде слов в названии фильма.


Что есть удача?

Администратор Раиса Ивановна занимала в уютном небольшом холле
отдельный кабинет. Дверь в кабинет была красивая, резная, с матовыми стеклянными секциями.
Перед спектаклями и концертами у двери всегда стояли несколько человек. Администратор, как и все администраторы, была всемогуща. Она могла провести на концерт или дать контрамарку на спектакль, или позвонить в кассу и распорядиться, чтобы выдали билет из отложенных ею.
Тоська была вхожа в кабинет по работе. Она получала от администратора названия новых фильмов, которые Раиса заказывала в Кинофонде. Раиса Ивановна сама часто присутствовала на закрытых просмотрах, и Тоська иногда слышала ее рассказы о них. Фильм «Зеркало» Тарковского, который она смотрела в зале объединения «Океан», ей не понравился. Не понравился ей и сам режиссер.
 – Ему зрители говорят: мы смотрели ваш фильм и не поняли, о чем он? А он: «Не поняли? Тогда и я вам не смогу объяснить». Встал и ушел. Представляете? Тоже мне, возомнил из себя гения! Для кого он тогда фильмы снимает?
Раньше Тоська возразила бы Раисе, заступилась за талантливого режиссера, назвала бы его гением. Но сейчас она промолчала, только подумала, что гении, как маньяки, одержимы своими идеями. Они – эгоистичны. Так же, как и Сталкер, о котором Тарковский снял фильм, тоже не понятый работниками «Океана». У сталкеров Зона становится смыслом их жизни. Без семьи такие прожить могут, а без Зоны – нет. И Зона у каждого – своя.
Если бы она посмотрела этот фильм раньше и такой, какой она была, работая в деревенской школе, то, наверное, сравнила бы Сталкера с Прометеем, которого рисовала в школьной стенной газете. Стать Сталкером! Вести людей! Ничего для себя, всё для других, бескорыстно  рискуя собственной жизнью и печенью. Имея убогое жилище и огромное количество книг в нем.
Если бы посмотрела лет эдак через... в общем, мудрой и старой, то, возможно сказала бы, что Сталкер ведет людей в глубину души каждого и путь этот – самый трудный и опасный из возможных на Земле. ; А может, она стала бы старой, злой, циничной и сказала бы, что Сталкер таскает за собой козьими тропами двух «лохов» к несуществующей комнате исполнения истинных желаний. И всю дорогу толкает им басню про эту комнату, которую сочинил он сам, такой же неудачник, как и все персонажи фильма.
Неудачники... А что такое удача? Непредсказуемое событие. Случай... Везение... Выиграл в лотерею, достал книгу, за которой давно «охотился», после тебя закончились импортные сапоги, успел в магазин за хлебом до закрытия – это всё удача... А неудача? Всё тоже, только с частицей «не»?
Критерии удачи и неудачи человек оценивает сам.   


Ёлка с иголками

Начальник Плотский ушел на пенсию. Его хорошо и уважительно проводили. И вместо него прислали на первое время молодого лейтенанта Назаревича.
Молодой, высокий, худой он не был похож на начальника. И поведением своим тоже не соответствовал. Он не знал, что надо делать. Как надо начальствовать.
Он приходил в Дом рано утром, проходил в огромный кабинет, где на блестящем паркетном полу стояли напольные часы с боем, садился за дубовый стол, брался за голову обеими руками и смотрел на кипы служебных бумаг, лежащих перед ним, каждые полчаса вздрагивая от гулкого боя часов...
В таком виде его заставала дежурная Клеопатра, которая заглядывала к нему с сообщением о служебных звонках из Политотдела береговой базы.
Назаревич поднимал голову, выслушивал и потом спрашивал:
– И что мне со всем этим делать?
– То же, что делал Пал Григорич!
– А что делал Пал Григорич?
– Сейчас я вам всё объясню!
Все сотрудники помогали молодому начальнику, как могли. И скоро он вошел в курс дел и освоился. Но по молодости лет еще не мог принять и понять некоторые вещи.
Однажды Тоська была у него в кабинете. Обсуждали вопрос о рекламе новогодних праздников.
В кабинет заглянул Балагай.
– На базу елки привезли! – сообщил он. – Сколько для Дома заказать? Списочек составили? Он вошел в кабинет.
– Нет, – растерялся Назаревич и покраснел. Он всегда быстро, по-мальчишески, краснел.
– Как? И начальству в Политотдел не звонили? – ахнул Балагай.
– Нет. А что, надо?
– Необходимо! Вот звоните сначала контр-адмиралу.
– Неудобно, он сейчас на службе... Отвлекать...
– Домой, домой звоните! Жене его! Клавдии Васильевне! Вон в книжке есть все домашние телефоны!
Назаревич, уже с пылающим лицом, нерешительно взял трубку, набрал номер...
– Клавдия Васильевна? Это Назаревич... – неловко начал он. – Какой? Ну... я, как бы... новый начальник... Начальник чего? Дома...
– Дай сюда! – Балагай выхватил трубку: «Клавдия Васильевна, добрый день...» – ласково заворковал он в нее.
Назаревич и Тоська с любопытством смотрели и слушали, как он уговаривает Клавдию Васильевну принять елку.
То, что отвечала Клавдия Васильевна было понятно из ответов Балагая. Жена контр-адмирала капризничала, отказывалась, говорила, что от елки остается много иголок, их надо убирать, а у нее больная спина. На что Балагай обещал прислать матросиков, которые всё сделают. И поставят, и подметут, и уберут, и паркет начистят...
Но Клавдия Васильевна была непреклонна. Жена контр-адмирала!
– Не захотела! Много иголок от елки, – развел руками Балагай, положив трубку. – Список сам составлю. Вам-то не надо? – посмотрел он на Назаревича и перевел взгляд на художницу. Они одновременно замотали головами: «Не надо!»
А Тоська иронично добавила:
– От елки много иголок. Ко мне же матросиков вы не пришлете убирать их!


Новая «метла»

Город готовился к Олимпиаде. В городе шли стройки.
В гастрономе напротив сменили старую фанерную вывеску на новую – из неоновых трубок, и в магазине на стены повесили цветные слайды с изображением продуктов. Цвет у них был какой-то странный: у колбасы – фиолетовый, а у огурца – лиловый. Но это, когда подсветка не была включена. Когда включали – цвета менялись наоборот.
В Дом офицеров прислали нового начальника. Не старого, не молодого, а энергичного, с интеллигентным шармом. Такого положительного партийного киногероя, с оригинальной  фамилией Репецкий.
«Репецкий-Лопухов – фамилия для персонажа пьесы Островского», – тут же придумала Тоська. – «Будет ли она говорящей?

В Доме офицеров тоже началась подготовка к Олимпиаде.
Приедут иностранные гости, зайдут в Дом... А здесь – сплошная консервация прошлого: ковры, хрусталь, позолота...
Нет военного духа. Нет военной готовности. Нет наглядной агитации. Нет современности.
И Репецкий-Лопухов начал обновления…
Исчезли ковровые дорожки с лестниц, ковры из вестибюля, старинные, красного дерева, напольные зеркала, фарфоровые вазы. Исчезла со стены живописная картина в позолоченной резной раме – с сюжетом не военным, а пасторальным.
На картине был изображен тихий сельский уголок с речкой, мягкой зеленью, коровками и пейзанами. Спокойный, условный пейзаж – как у Буше.
Действия начальника напомнили Тоське действия ее сестры. Когда пришла мода на тонконогие столы и кресла, пластмассовые вазы с геометрическим декором, портретом Хэма на стене, она срочно заменила уютный абажур на трехрожковую люстру, выкинула все фарфоровые и фаянсовые статуэтки, повесила фотографию Хэма в свитере…
Пить вечером чай под трехрожковой люстрой светом в потолок стало неуютно...
– Ковровые дорожки-то зачем? – удивлялись старожилы Дома. – Всю жизнь на ступеньках лежали. И ковры паркет берегли... Никому не мешали!.
Искусственная позолота и хрусталь люстр остались на месте.
«Спасибо, отец родной!»
Из вестибюля вынесли портреты членов Политбюро. Надо идти в ногу со временем. С такими портретами – тяжело шагать в ногу! Нужно новое, свежее... Вместо них начальник велел изготовить огромные деревянные коробки с лампами дневного света, в которые будут вставляться слайды.
– Колбасные? – ехидно спросила Тоська.
– Военно-морские... –  воодушевленно парировал начальник.
Такое воодушевление как-то не вязалось с его черной морской формой. Может быть, возвращаясь домой, он надевал белоснежную рубашку с высоким воротником, домашний халат, завязывал в узел шейный платок – и писал лирические стихи?
Репецкий, как и все, не ходил, а носился по Дому. И к художникам заскочит на верхний этаж, и в подвал к столяру спустится – проконтролировать качество деревянных коробок...
– Вот здесь как-то неровно! – делал он замечание, прищуривая глаз.
– Здесь заподлицо сделаем... Потом покроем матом... – поднимая очки на лоб, объяснял столяр и смотрел на начальника, ожидая иных предложений...
Репецкого эти слова пугали, он делал неопределенное движение рукой и тут же исчезал. Совсем как директор ИВЦ Сергей Леонидович при слове «табуляграмма».
Работа по подготовке Дома к Олимпиаде затянулась. Репецкий всё придумывал что-то новое, менял планы… Работали уже который день до позднего вечера, часто без перерыва. Люди зароптали, стали высказывать недовольство. Начальник утихомирил их, пообещав премии.
Но однажды под вечер ветеран-столяр выполз из своей подвальной мастерской, поднялся в вестибюль, где стояли работники Дома в ожидании новых заданий, и сказал:
– Всё. Сил моих больше нет. Бери шинель – пошли домой!
Это прозвучало убедительно, как приказ. И все пошли домой.
– Они правы! – сказал Николай Исаакович Репецкому. – Сейчас не военное время.
На следующий день до обеда работа была закончена.
Черные коробки на белой стене вестибюля были похожи на очки слепых. К приезду начальства их включили. Высветились белые морские корабли в синем море, чеканные профили краснощеких моряков, флаги с красными звездами и серпом с молотом...
Репецкий немного суетился, ведя начальство политотдела вдоль коробок  и объясняя свой замысел:
– Кто бы ни вошел, сразу увидит, что он – в Доме морского флота!
– Да, – соглашалось начальство. – Это сразу дисциплинирует. И возникает чувство гордости – и за флот, и за страну. Это ты хорошо придумал.
Репецкий, хоть и старался быть сдержанным, но не получалось. Он весь светился.
Работники тоже радовались. Им светила премия.

 
Мастер-класс по ведению собраний

Оказалось, что премия светила всего в пять рублей. Эту новость принесли из бухгалтерии.
Каждый рассчитывал на большую. Тоська рассчитывала на десятку. Она даже знала, на что ее потратить. Пятерки на это не хватало. У остальных тоже были свои планы, на что потратить премию, и пять рублей разрушали их...
А тут еще прошел слух, что Репецкий допустил перерасход денег на коробки со слайдами. Он же не хозяйственник, денег не считает. Вот поэтому и премия такая маленькая. Экономят на работниках.В Доме офицеров забурлили страсти. Решено было собрать собрание.
Собрались в малом зале Дома.
Выручать своего подчиненного приехал контр-адмирал Миронов.
Работники расселись на стульях. Адмирал с Репецким уселись за столом перед ними
Весело вошел заместитель начальника Бодряшов, поздоровался, сел впереди на крайний стул, готовый бежать, куда угодно по первому зову.
Бодряшов был веселым человеком. И даже немного бесшабашным. Поговаривали, что у него дома постоянные скандалы с женой. Наверное, скандалы и драки были нешуточные, если над их супружеским ложе жена повесила репродукцию картины Джорджоне «Юдифь с головой Олоферна». Об этом как-то смущенно обмолвился сам Бодряшев – потенциальный Олоферн. Они дрались, и жена ходила жаловаться начальству.
Шумно вошел опоздавший Балагай.
– Прошу прощения, извините... – идя через зал, непрерывно говорил он. – Ветераны задержали... У всех вопросы, пожелания… Всем нужно уделить внимание.
Он сел.
Воцарилась тишина. В тишине, там где стулья, безмолвно висел вопрос: «Кто виноват?»
Над столом, так же безмолвно, но красноречиво, висел другой: «Что делать?»
Как всегда, выручил изобретательный Балагай.
– Товарищи, разрешите я начну! – нарушил тишину его голос. Никто не возражал, и он продолжил:
– Для начала давайте наведем порядок в зале!
– В чем непорядок?
– Посмотрите на портрет Брежнева! Ведь давно косо висит и никого это не волнует!
Все глупо уставились на портрет генсека. Контр-адмиралу и Репецкому пришлось повернуться.
Тоська этот портрет изучила наизусть, когда пририсовывала полученные Брежневым «Золотые звезды» Героя. Парадный портрет. Брежнев был в маршальском мундире с золотыми погонами. На груди – ордена, золотые звезды, орден Победы с рубинами и бриллиантами. Большая бриллиантовая маршальская звезда под узлом галстука... Он напоминал какого-то знаменитого прародителя.
«Кудри бы до плеч... брови проредить и готов «Портрет императрицы Марии Федоровны» Боровиковского», – разглядывая его, прикидывала она.
Тем временем, Репецкий резво вскочил с места, деловито приставил к стене стул, встал на него и схватился за портрет обеими руками, как за руль. Балагай тут же стал руководить им. Незаметно подключился весь зал:
– Нет… Ну куда?.. Надо справа ниже… Нет выше… Теперь слева выше... Еще чуть-чуть… Во-во… Нет… Опять не то…
– Самый раз!.. – нетерпеливо и раздраженно крикнул Семёныч своим надтреснутым голосом.
У Дома его ждали любимые «Жигули», теплый ветерок в приспущенное стекло дверцы, любимые песни из кассетника, дорога к морю... Там – запах сосны и тишина....
Ветерана Семёныча, как старшего художника Дома, послушали – больше Брежнева не трогали.
И генсек с портрета внимательно разглядывал их, сидящих в зале, смотрел проницательно и без удивления. Он как будто знал, что, когда умрет, портрет, который они сейчас так заботливо поправляли, выбросят в подвал, а все его награды, которые сейчас украшают его маршальский мундир: и орден Ленина, и «Золотые Звезды», и орден Победы, и даже подарочную маршальскую саблю отберет новая власть.
«Мертвые сраму не имут...»
Общая работа сплотила начальство и подчиненных, отвлекла от вопроса премии и душевно размягчила.
А тут контр-адмирал еще вдруг спросил:
– Слышали об аварии на строящейся телевышке?
Авария была на слуху, но подробностей никто не знал. Это было интересно.
– Мне вот вчера как раз рассказали подробности ответственные люди,
– по-домашнему начал рассказывать контр-адмирал. – Оказывается, вот что там произошло... Сварщики что-то делали наверху, и искра упала на скопление кабелЕй в шахте ствола башни! Огонь сразу – аж до пятого этажа!
Он так и сказал: кабелЕй, но никто не заметил.
А может заметили – но не поправили: адмирал всё-таки...
– А мне мой сосед рассказал... Из первых рук! – с места начал Василий Степаныч, но его подняли: плохо было слышно. – Как их бригадир увидел, что кабеля загорелись, так сразу и бросился вверх – наперегонки с огнем!  До двадцать третьего этажа добежал и перерубил горящие кабеля!
– С какого бежал? С первого? – со смешком уточнил Семеныч.
– Ну а с какого еще?
– Это сколько ж лет бригадиру, чтоб до двадцать третьего добежать и не задохнуться, да еще перерубить кабели? – недоверчиво спросила заведующая библиотекой Эмма Павловна. Она по ступенькам-то на второй этаж поднималась, задыхаясь и останавливаясь..
– Про возраст не знаю. Молодой, наверное. Опередил пожар. Не дал огню добраться до металлической части башни!
– А то что?
– А то, что не добеги он – башня могла бы расплавиться!
– Кошмар…
– А жертвы были?
– Были. Обожженные были, но все выжили.
– Вот ведь... Все под Богом ходим... – громко вздохнув, подытожил Балагай.
У фотографа Дома оказались фотографии, которые он делал для газеты моряков Балтийского флота. Сначала их отдали посмотреть начальству, а потом уже пустили по рядам. На фотографиях был и бригадир.
– Вот он! Герой! Сосед сказал, что ему премию выписали!
– А нам? Нам-то премию? – вдруг вспомнили в зале и обиженно зашумели, хотя и неловко: их сверхурочная работа уж всяко не была подвигом и, может, даже не заслуживала и пяти рублей.
Контр-адмирал почувствовал растерянность публики и повернул ее в нужное русло. Он заговорил о напряженной международной обстановке, о гражданской войне в Ливане, голоде в странах Азии и Африки, где умирают дети, об авиакатастрофе под Тегераном, о землетрясении в Китае, унесшем сотни тысяч жизней.
Все потрясенно слушали. Миронов умел находить нужные интонации.
– А у нас – спокойная мирная жизнь! – сказал он просто и убедительно. – В магазинах почти всё есть и даже недорого. И у всех есть работа, оплачиваемые больничные, отпуска и премии... пусть небольшие...
Закончил контр-адмирал искренне и задушевно:
– Ведь хорошо же живем, товарищи!
И все согласились.
Всё было именно так…

 
Дом офицеров как Ватикан

Контр-адмирал сказал правду.
Какая к черту десятка, когда у тебя есть работа в красивом и уютном Доме-дворце с ампирными «архитектурными излишествами», успевшими появиться до борьбы с ними? Работа в окружении офицеров с военной выправкой, доблестью и честью...
И в отпуск можно поехать на Кавказ или в Крым по профсоюзной путевке. У председателя секции ветеранов они всегда есть в запасе. И больничный оплатят, если что... Всё – правда.
Сам Дом – территориальный объект. «Государство» в государстве. Анклав. Ватикан в Риме.
Так сочиняла для себя Тоська. Искала предметные сходства.
И находила.
Плафонная роспись в зрительном зале Дома – как плафон сикстинской капеллы в Ватикане. Нет, скорее, как плафон Камеры пикта! Круглое окно в голубое небо с белоснежными облаками. День весеннего празднества под веселой гирляндой сигнальных флажков.
Острый форштевень корабля, как грациозная шея павлина, устремлен в небо. На его железном массивном теле – поднятые вверх дула пушек. Сакральность и фетиш силы!
Вместо ангелов – люди в белом. Победители.
Тоська искала в Доме новые сходства...
Как у гвардейцев Ватикана, у офицеров Дома есть униформа – и парадная, и повседневная. Но маскарадной желто-синей одежде гвардейцев Ватикана, их гамашам и красному плюмажу на касках далеко до нашей классики: сочетание белого и черного, подчеркнутое золотыми деталями.
Эта форма создана, чтобы подчеркнуть красоту мужчины.
Она сводит женщин с ума, лишает их сна: «Я выйду замуж только за морского офицера!»
Гвардейцы Ватикана дают священную присягу служить правящему понтифику. Работники Дома тоже дают торжественное клятвенное обязательство – быть преданным своему Народу, Родине и Правительству.
И Тоська давала клятву. Это занесено в важный документ – второй по важности после паспорта, в ее трудовую книжку.
И охрана Дома в лице дежурной Клеопатрры, как и охрана Ватикана, не пропускает посетителей в шортах, мини юбках и легких платьях с открытыми плечами...
Но Тоська ходит на работу в этих запрещенных нарядах. И офицеры Дома, в отличие от дежурной и охраны Ватикана это приветствуют.
В этом Дом офицеров превзошел Ватикан!
Виват!

***

Но со временем Тоська почувствовала отстраненность «Рима» от маленького Дома-государства.
Вирус заражения «историко-психологическими причинами» витал пока вне Дома – где-то там далеко...
А Дом жил своей тихой повседневной жизнью, в которой случались и торжества…

К торжествам относились и партийные конференции. К ним готовились с провинциальным размахом: «Что есть в печи – всё на стол мечи!»
Дорогих гостей, участников съезда ожидал продуктовый и книжный дефицит. Бутерброды с икрой и с сырокопченой колбасой – в буфете. В вестибюле – ряды столов с дефицитными книгами для знатоков и для любителей модных обложек. В танцевальном зале, в ящиках, лежали и восхитительно пахли оранжевые апельсины.
Участники конференции с любопытством толпились вокруг изобилия, как дети в магазине игрушек. Прозвеневший звонок волшебным образом превратил их в серьезных взрослых – и они деловито отправились в зрительный зал заседать, а работники Дома, освободившись, заняли их места перед прилавками.
Тоська спустилась вниз за апельсинами. Там уже образовалась небольшая очередь.
– Обслуживаем только участников конференции! – объявила продавщица в белом халате.
– Так мы – не с улицы. Мы – работники Дома. Только сейчас освободились.
– Товар отпускаем только в перерыве конференции! Можете не стоять! Продавщица очистила апельсин, разломила пополам, и, отделив дольку, сунула ее в рот. Жуя, стала деловито просматривать накладные бумаги.
Все стояли молча и оторопело смотрели на нее.
И тут показался Бодряшов. Видно, тоже за апельсинами. Он шел такой бравый, в форме с кортиком! Сейчас он разберется!
– Момент, дамы! Не волнуйтесь! Всё сделаем!
Он уверенно подошел к продавщице.
– Так. Пожалуйста, немедленно обслужите работников Дома офицеров! – лихо отдал он приказ.
Продавщица оторвалась от бумаг и глянула на него, не переставая жевать.
– Я – заместитель начальника Дома офицеров!
– Ну и что? Мне-то не начальник! У меня свой начальник есть. И он приказал во время заседания товар не отпускать! Только в перерыве! И только участникам конференции! Так что нечего здесь стоять и указывать, что мне делать!
И она закинула в рот последнюю дольку апельсина...
Так, наверное, Бодряшову говорила его «Юдифь», когда дома начинала ссору, переходящую в драку...
Бодряшов непроизвольно переместил правую руку к кортику... Продавщица проследила за его рукой, но не дрогнула. «Солдат ребенка не обидит!»
А Бодряшов представил, что на месте кортика висит шашка. Он выхватывает шашку из ножен, взмахивает и опускает один раз, другой... с такой силой и яростью, что разлетаются разрубленные столы, а под ними звенит стекло разбитых банок, из них хлещет томатный сок, забрызгивая «кровью» белый халат продавщицы, присевшей от ужаса и подавившись апельсиновой мякотью... Под острыми ударами летят вверх половинки апельсинов, брызжет сок, заполняя пространство сладким и неповторимым запахом возмездия...
Но у Бодряшова не было шашки, и он стоял, сжав кулаки так, что они стали красными, а косточки наоборот белыми.
Конца полного унижения Тоська дожидаться не стала.
Ушла.
Она уже видела подобное. Незадолго до начала конференции...
 
Продавцы книжных магазинов расположились с книгами за столами-прилавками в вестибюле нижнего этажа. И молодая продавщица, прислонясь к колонне, закурила сигарету.
Ей тут же сделала замечание дежурная Клеопатра. Курящая даже не посмотрела в ее сторону.
Это увидел контр-адмирал и направился к нарушительнице правил и порядка Дома. В черной форме, сияющей золотыми нарукавными звездами и якорями, парадными погонами с золотым шитьем государственного герба, яркими рядами пестрых орденских планок... Слева из-под кителя блестел кортик... Ошеломляюще красивый вид!
Подошел и строго, но вежливо, сказал: «У нас здесь не курят! Для курения в Доме есть курительная комната!»
На что продавщица вздернула голову, выпуская струю дыма вверх и, выпустив, дерзко спросила:
– А кто фы таккой... прика-асыфать…
Прибалтийский акцент сделал ее ответ чужим, отстраненным от него, от этого Дома… Вокруг замерли. А боевой контр-адмирал растерялся. Видимо, воля его уже была поражена «историко-психологическим» патогеном.
Эти сцены стали финалом Тоськиных выдуманных сравнений. «Ватикан» оказался лжегосударством, и адмирал не был здесь настоящим хозяином. Настоящее кроется в достоинстве. А оно не приходит вдруг.
И вспомнилась Ольга Александровна...
Она приехала в небольшой эстонский городок вслед за мужем, назначенным директором судоремонтного завода, и стала работать в поликлинике при заводе.
Худенькая, с мягкой улыбкой и грустными глазами, Ольга Александровна была человеком воспитанным и интеллигентным. И благожелательным. Не все отнеслись к русской новенькой так же благожелательно. Одна медсестра-эстонка ее почему-то невзлюбила. Относилась к ней свысока, иногда даже унижая. Узнав, что Ольга Александровна из Ленинграда, она высокомерно заявила, что, мол подумаешь, там в молодости жила ее тетка!
– Да, – спокойно сказала Ольга Александровна. – Эстонок любили брать в прислуги. Они – чистоплотные и трудолюбивые. У нас до войны была прислуга-эстонка.
Это была правда, но не вся. Ольга Александровна была баронессой, из известного рода баронов Клодт фон Юргенсбург. Ее предком был знаменитый скульптор Петр Карлович Клодт. Этого она не сказала, но недоброжелатели это поняли шестым чувством и прикусили язык...
Так постояла за себя благородная воспитанная женщина.
Мужчина не смог за себя постоять. Контр-адмирал растерялся. Время победителей прошло. Бездействуя сейчас, он не действовал и потом, когда пришло время настоящих действий.
Воины-победители остались там, на фреске потолка зала…


Нерпа

Скоро из Дома офицеров ушли Дима с Геной, художники-подмастерья главного. И сам главный Семёныч тоже ушел в Народный театр при Доме и там стал главным. В комнате художников освободилось место. И его заняла молодая художница Валя. Отец у нее был военным и сумел пристроить свою дочь.
У Вали была приземистая фигура, недобрый настороженный взгляд и закрытая улыбка куда-то вбок. Улыбка, как усмешка.
Открытая, красивая Тоська была ее полной противоположностью. Сдружиться они не должны были. Они и не сдружились.
Валя напоминала морского зверька, какую-нибудь нерпу, которой неудобно за свое неповоротливое тело рядом с удлиненным телом серебристого омуля, рыбкой правильной формы... И во взгляде ее было что-то хищное: нерпа может и съесть омуля... Но слишком она тяжела и плавает не так быстро, как серебристая рыбка...
А серебристая рыбка была замужем, писала лозунги на кумаче, подрабатывала натурщицей в художественном институте, собиралась танцевать в варьете… Недосягаема!
Валя не любила Тоську и завидовала ей. Старалась не показать этого, но выдавал ее взгляд. Валя была умной по жизни и расчетливой. Нерпа умнее дельфина и быстрее осваивает различные цирковые премудрости: может станцевать, спеть, общаться жестами и даже производить несложные арифметические расчеты. А еще нерпа способна нырять на разное время и на разную глубину.
Валя могла нырнуть только на определенное время и на определенную глубину – чтобы вернуться сухой, как нерпа. Свои границы она знала.
И терзалась этим.
Тоська по сравнению с ней казалась странствующей, проходной рыбкой омулем, которая прекрасно живет на любой глубине.
И всё у нее легко и просто!
Так казалось Вале, которая ждала от Тоськи намеков на свое превосходство, высокомерных взглядов исподтишка, усмешливой иронии...
Не дождавшись, вдруг подобрела к ней и даже произошло между ними что-то подобие дружбы. И еще Валя поняла, что она может быть таким же серебристым омулем. Если Тоська не видит между ними разницы, значит она и сама такая же! А может, даже лучше! Ее жизнь превратилась в соревнование...
Нерпа вышла замуж за усатого осетра, родила двух, вполне жизнеспособных, морских зверьков-девчонок. Одна из которых оказалась к тому же и ясновидящей. Во всяком случае свой жизненный путь она видела достаточно ясно.
Валя реализовалась в своих наследницах. Вместе они победили серебристого омуля!
Победила!
Но нет покоя!
Взгляд у Вали всё такой же недобрый... улыбка – как ухмылка...
И глубоководный усатый осетр ушел от нее вглубь речных глубин…


Новые хозяева
 
Начальники Дома офицеров менялись. Только за время Тоськиной работы здесь сменилось трое. Они работали честно, хотя и знали, что они временные, не настоящие хозяева.
Будущие его хозяева, как волки, уже давно бежали по следу и, почуяв добычу, затаились, ждали случая...
И вот – случай! Русские войска уходят из Прибалтики. Чей теперь Дом?
Боевой клич вожака, и вот они уже здесь...
И огромная просторная библиотека с читальным залом выбрасывается из родного места в мастерскую художников в дальнем углу за лестницей. Художников там давно уже нет. Не нужны. Семёныч еще барахтается, держась за звание заслуженного деятеля и звание ветерана.
– Мы – сами деятели! И сами – ветераны... Афгана! – говорят ему.
И вот уже заведующая библиотекой властная Эмма Павловна одышливо тащит книги в новый кабинет. Он теперь в бывшем туалете, в углу за лестницей. Кружевной воротничок ее сбился и броши камеи под ним не видно.
Эмма Павловна уже осознала, что ее авторитет и стаж работы – пустой звук для новых хозяев. И втайне рада, что ее оставили. Ее и Нину Петровну.
– Пока работайте, – сказали хозяева, – а там посмотрим, нужна ли здесь ваша изба-читальня!
Вот они и стараются.
А просторный зал библиотеки, читальный зал, хранилище, коллектор, фойе с музеем, малый зал, вестибюли, закоулки лестниц и те, что под лестницами, помещение гардероба, танцевальный зал – уже отданы в аренду бизнесменам и частным фирмам. Под офисы.
– И сами станем…за доллары! – как сказал Евгений Леонов в фильме Данелии «Настя».
В танцевальном зале – уже казино. В гардеробе чем-то торгуют.
Высоко поднялся хвост вожака. Так высоко, что застрелили.
И Тоськин знакомый журналист Михаил Рогинский-Копытин сокрушался и горевал по поводу его смерти.
Вообще-то, уже не журналист. Он давно не работал в редакции, не писал ничего. Будучи человеком умным и образованным, он выбрал для себя самое выгодное по сегодняшним временам, дело – торговлю. Но из-за отсутствия опыта получалось это у него плохо. Лучше получалось посредничество. Связи у него были колоссальные. И, как ни странно, получилось ростовщичество. Он давал деньги в долг под жидовские, как сказал один его друг, проценты. И даже друзьям! Он никогда не задумывался о моральной стороне своих поступков, потому что деньги и мораль – две вещи несовместные. Он отдавал предпочтение деньгам.
Тоська увидела его в буфете Дома. Он выпивал в компании. На столе стояли графинчик с водкой, закуска. В центре – рюмка водки, накрытая куском хлеба.
Она подошла.
– Убили. Приятеля. Хороший мужик был! Честный, настоящий.
– И кто его? За что?
– Неизвестно, – пожал он плечами.
– Я скажу так, – разлив водку, сказал один собутыльник. – Дележка ворованного давно кончилась. Идет передел! Ему предложили – поделись! Он не понял.
– Да нет! Эти акции-щмакции! Первоначальный капитал-то он делал, как все! Происхождение его денег не более темное, чем у других бизнесменов, – пьяный Михаил уже забыл, что минуту назад характеризовал убитого, как честного мужика. – Расстреляли прямо в машине, – горестно качал он головой. – Такое творится!
– Что-то ты сильно по нему убиваешься? Хорошим другом он, что ли, был?
– Да нет! Так, приятельствовали, – скривился он и налил еще. – На похоронах столько народу было! И представляешь, – он опрокинул рюмку в себя, закинул в рот кусок колбасы, прожевал и с ненавистью сказал, – мою машину угнали! Теперь хрен найдешь! На кладбище, кого только не было! Машина новая, дорогая.
– Это – твоя-то? – вскричал приятель. – Красная? Какая же она – новая? Когда это у тебя была новая машина? И красная цена ей – сто долларов!
– Да ты что! – возмутился бывший журналист.
– Ну двести!
– Ну тебя! Даже посочувствовать не можешь!
– Да я тебе сочувствую!
– А-а, – отмахнулся Рогинский–Копытин, выпил и зажевал куском сыра.

Михаил любил погоревать. Он был жизнерадостный, любвеобильный и, можно сказать, веселый человек. И может быть, от переполнявших его этих позитивных чувств, у него была потребность в чем-то мизантропическом, горьком. Как в кофе по-мексикански – добавленный острый перец чили или, как тот же чили, добавленный в шоколад!
Вот и горевал он с удовольствием по случаю смерти своих знакомых и малознакомых людей. Посочувствовать или помочь им при жизни, это – вряд ли, а вот погрустить и поставить дома на столе рюмку водки, покрытую куском хлеба, это было, как пустить слезу на симфоническом концерте. Прилично, благопристойно, уместно.

Тоська не горевала по поводу убийства нового хозяина Дома. Она не знала его. Кем он был? Волком или вербным херувимом? Его лицом был Дом, который он переименовал в Центр. И лицо этого Центра было безобразно.


 Глава 2. Квартира с комнатой-вытрезвителем
 
Матросиков прислали по просьбе судоремонтного завода выселять Тоськину семью из общежития. Вычислительный центр там так и не открыли.
Тоськин муж ушел с завода и стал для него чужим. Он устроился в ЖЭУ, где обещали квартиру, но тянули...
Матросики пришли с каким-то начальником. Начальник велел им выносить мебель. Они виновато вошли в комнату, растерянно озираясь, и молча стали выполнять приказ.
Хорошо, что Тоське было куда и на чем переезжать.
 
Контр-адмирал Миронов помог с квартирой. Гросман прислал машину.
Те семьи, у которых не было знакомого контр-адмирала и «родного отца» Гросмана, сидели с детьми и со своим скарбом, который вынесли матросики из их комнат, в холле общежития. Как беженцы на вокзале. Чего-то ждали... Общежитские проходили мимо них, отводя глаза.
Тоська не отвела: ее тоже выселяли. Ей просто повезло. Могла бы вот так же сидеть на мешках.

Новая квартира была в старом деревянном доме, почти в центре.
Квартира с кафельными печками. Компанейский молодой сосед Колька с нижнего этажа, помогая таскать вещи, рассказал, что давным-давно в этой квартире жила старенькая оперная певица. В большой комнате стоял рояль. Она давала частные уроки вокала. У нее брал уроки даже сам Георг Отс в юности!

Сейчас в этой квартире была коммуналка. Маленькую комнату около входной двери занимал алкаш Хейки. Это была комната прислуги оперной певицы, как опять же сказал сосед, которого Тоська сразу стала называть Николя.
Еще одну комнату занимал пожилой Соломон Маркович, работающий в мастерской по ремонту часов. Когда Тоська первый раз вошла в квартиру и заглянула на кухню, он варил на плите кашу, поглядывая в кастрюльку поверх очков.
Две комнаты достались им. После оперной певицы в них успел пожить мясник с базара, который и освободил жилплощадь, переехав в отдельную квартиру. Одна комната с деревянным балконом была без печи. Мясник называл эту комнату «вытрезвителем». Отдыхал в ней после пьянок.
Еще в квартире был маленький туалет, одна раковина на кухне, где умывались и мыли посуду, и дверь на черный ход в подвал, где можно было хранить дрова для печей, а на чердаке развешивать белье.

Перед окном их большой комнаты рос роскошный каштан.
А по двору ходили крысы из подвала соседнего дома. Ходили спокойно, без оглядки. Их не трогали, и они никого не боялись. Потом, в перьевой подушке, оставленной мясником в подвале, Тоська обнаружила мертвую крысу. Видно, зачем-то залезла и задохнулась. Она была длинная и твердая... Бр-р-р…

Посмотреть на новое жилье пришли журналистка Лена Кудрявцева и писатель Бролер. Он приехал в город недавно, и она помогала ему с нужными знакомствами. Бролер за нее держался и даже старался ухаживать.
Плащ и широкополая шляпа писателя произвели отрезвляющее впечатление на пьяного Хейки, который выглянул на разговор в коридоре и тут же скрылся за своей дверью: от таких мужчин – одни неприятности.
– Осип считает, что это шляпа «Стетсон», которую носят американские миллионеры! – пошутил муж Глеб.
На что писатель только кисло улыбнулся.
– А подкладку шляпы, – весело продолжила Лена, – он никому не показывает, потому что на ней написано «Кимры».
– Нет, эта шляпа больше похожа на «Борсалино», которые носят евреи! – по-свойски вступил в разговор Соломон Маркович, выглядывая из кухни и уже принимая гостя за своего.
Все засмеялись. Бролер заставил себя распрямить уголки губ:
– «Говнюк ты, братец, – печально сказал полковник. – Как же ты  можешь мне, своему командиру, такие вещи говорить?»
– А-а... – открыл рот Соломон.
– Серафимович. «Железный поток», – строго пояснил писатель и, не снимая шляпы, прошел в открытую дверь комнаты.
– Получил фашист гранату? – улыбнулась застывшему Соломону Тоська и закрыла за собой дверь.

Вот так началась жизнь Тоськиной семьи в новой квартире.
И, несмотря на отсутствие бытовых удобств, на частое присутствие друзей Хейки – таких же алкашей, на их пьянки, воровство вещей из коридора и еды из кухни, они жили, хоть и небогатой, но самостоятельной жизнью, как и мечтала сама Тоська.
Можно ли было назвать это счастьем?
А какое оно, счастье?
Ощущение его было там, в деревне, в ту первую осень, когда она приехала работать учительницей в школе. Ее взрослая жизнь начиналась с романтической, легко звенящей ноты. Казалось, она звенела внутри и, вырываясь наружу, звучала в унисон со всем вокруг: с деревянными избами, палисадниками, кустами золотых шаров, напоминающих детство, осенним лесом... с дровяной плитой во дворе, на которой жарились озерные окуньки, с заходящим теплым солнцем, ароматным дымком от горящих дров и запахом осени.
От всего этого было тепло, спокойно и благостно. Не было невыполненных дел, долгов, обещаний. Было ощущение свободы и покоя. Было любимое дело.
Она уехала оттуда. Сбежала от счастья?
А оно только в этом заключается?
Может, в любви, в семье?..


Татарин Венер и фотограф Тарри


– О-ой, зачем вам так много одинаковых кни-иг? – протягивая гласные, спросила молодая черноволосая женщина, разглядывая шкаф с собраниями сочинений на полках. Маленькая кареглазая девочка держалась за ее юбку.
– Торгуете-е?
– Ну да, помаленьку, – кивнул Глеб и представил Тоське гостей:
– Это семья Венера…
– Меня еще «сосиской» называют, – растянул губы в улыбке невысокий и щуплый мужчина. – А ее Ирка зовут, – позвал он женщину от шкафа.
– Прямо вот так… Ирка?
– Ну да… Иркя.
– Венер с завода ушел, их из общежития выгнали. Им жить негде. Попросился пожить у нас, пока работу не найдет. А я все равно на сессию сейчас уезжаю…
– Ну да, конечно…

И татарская семья стала жить в их коммуналке.
Теперь Тоська, приходя с работы, заставала за столом многочисленных родственников, как сказал Венер – «братишек». Все они были небольшого роста, с одинаковыми плоскими носами, лицами и даже карие глаза у них были плоскими. Иркя, как хозяйка, кормила и поила их чаем.
Тоську гостеприимно усаживали за стол. Она усаживалась. Чай был для нее непривычным. С добавлением каких-то трав, горячего молока, соли, перца и кусочка сливочного масла.
«Братишки» с «хозяевами» пили такой чай с удовольствием. За столом шутили, смеялись. Шутки у них были такими же плоскими. как и лица. Но Тоська соблюдала этикет, улыбалась. Венер рассказывал о своей мечте: он мечтал построить двухэтажный дом наподобие общежития, в котором когда-то жил сам, и разместить в нем всю свою многочисленную родню.
Тоське чай не понравился, но каждый раз, приходя домой, отказываться от него было неудобно.
Она пару раз заставила себя его выпить, а потом просто стала задерживаться на работе или гулять по городу, чтобы гости успели почаевничать и уйти. Но они оставались еще смотреть видеокассеты. «Братишки» брали их в прокате. Ирькя любила индийские фильмы.
Ждать, что Венер быстро получит жилье, не приходилось…
Тоська уже приходила домой только ночевать. А тут еще их дочка заболела… Ночи стали беспокойными. Она терпела. Люди в беде…

Однажды, возвращаясь домой после работы, Тоська встретила во дворе соседку Майку, бывшую жену Николя. Хотя они и развелись, но родители Николя посчитали необходимым оставить Майке комнату в своей квартире. Не выгнали на улицу, как это сделали с семьей Венера, которая сейчас жила у нее.
Майка, ведь тоже «уволилась» из семьи! А отец Кольки, эстонец и полковник милиции! Ему все карты в руки. Но он не воспользовался своим положением. В милиции служили и порядочные люди.
Майка остановила ее.
– Я сегодня к тебе поднялась, а на звонке твоей фамилии нет. Какая-то татарская. Что случилось?
– Семья временно проживает. Дочь заболела, врачи приходят, вот Иркя свою фамилию у звонка повесила…
– А-а… А я уж подумала, что ты уехала. Слушай, сегодня утром ко мне зашел молодой мужчина и все о тебе расспрашивал.
– И что ты обо мне рассказала?
– Так, в общих чертах...
– Майка, ну зачем ты чужим обо мне рассказываешь? Мало ли? Вдруг бандит какой!
– Знаешь, я не дура какая каждому рассказывать! У него взгляд такой пронизывающий! Вдруг оттуда? – перешла Майка на шепот. – Да я не так много сказала о тебе. Как зовут, что ты замужем, где работаешь...
– А кроме пронзительного взгляда, какой он из себя?
– Ну какой? Усы, бородка, волосы волнистые... И еще такой выступающий неровный ряд зубов нижней челюсти. Это я сразу, как зубной техник, отметила. А что случилось? Ты где-нибудь засветилась?
– Нигде я не светилась. Сама не знаю, – пожала плечами Тоська. И, уже поднимаясь по лестнице, вдруг вспомнила, что вчера ей показалось, что какой-то мужчина шел за ней от светофора до ее дома… Значит, не показалось?.. На светофоре она, почувствовав взгляд, обернулась... Взгляд был пронзительный, изучающий…
В почтовом ящике лежало письмо. Без марки. От руки неровными буквами на конверте написано только ее имя.
Не заходя в квартиру, она вскрыла его.
«Мадам, мы с вами незнакомы... Я – профессиональный фотограф. Вы можете увидеть мою работу. В конверте есть фотографии. Не согласитесь Вы мне позировать? Мадам, мы могли бы встретиться...»
«Мадам... могли бы встретиться...» –  колеблющиеся в наклоне и размере печатные буквы и стиль письма выдавали неродной язык автора.
Это и есть тот незнакомец, о котором Майка рассказала.
Она разглядела фотографии... Профессиональные... Черно-белые... Молодые девушки... одетые... Как на документальных фото... Ничего особенного! Зачем я-то понадобилась? Вон снимал бы Майку... Но обращение «мадам»… подействовало!
Столичный город действовал на Тоську возбуждающе-интригующе и усмирял ее норов. Она тушевалась перед ним, чувствуя непривычную атмосферу, которая призрачно, не до конца ясно, была наполнена чужими традициями, чужим языком, другой культурой... Эти призраки она улавливала сама своим чутьем, и возвышала своим воображением, и старалась проникнуться их духом. Искала гармонию с собой, со своей жизнью, которую всё никак не могла правильно выстроить...
И тут вот так вот просто предлагают войти в другую жизнь, посмотреть изнутри, что-то понять! Забыть на время прижившихся у нее чужих людей…
Ну что ж, «мадам» готова встретиться!

Другая жизнь оказалась, как своя. Такая же не до конца понятая. Из национальных черт были только акцент и глубоко спрятанная обида из тех «историко-психологических» причин. Отголосок этой обиды она увидела тогда в Доме у книжного прилавка... "А кто фы таккой…" В этой обиде она еще не разобралась.
У нее были и свои, неразобранные.
Страстью Тарри была фотография. Его плотская неудовлетворенность, неосуществленные желания сублимировалось в фотографирование красивых девушек.
Это было ей знакомо.
Отец Тарри был художником. Тарри показал Тоське сохранившуюся у него акварель отца. Ню. Женщина. Женский образ, идеал, возможно так и не встретившийся художнику в жизни. Акварель не была фотографически точна, в ней не было «эмоционального реализма», чем восхищаются дилетанты. Отец Тарри был хорошим художником.
Сам Тарри наследовал его художественный вкус. В фотографиях молодых женщин  всегда присутствовало эмоциональное обобщение. И чувственная эротика.
Тесть Тарри, отец жены, не был творческим человеком. Он был партийным чиновником. Из национальной номенклатуры. Из правящей элиты. Поэтому у семьи были и кооперативная квартира, и дача...
Внутренний мир Тарри был тайный от близких. В нем была своя жизнь, страсть фотографии, свой музыкальный вкус: группа "Би Джиз" с высоким вибрирующим фальцетом Роббина Гибба...

"How Deep Is Your Love", "Tragedy" – горячие композиции в жаркой ночи.
Остужает кровь холодное шампанское...
И экстатический конец – бананы со взбитыми сливками... Или бананы были раньше?.. Бананы с шампанским – "это пульс вечеров"! Кажется, что в фальцет Роббина Гибба вступает крещендо хора "Ода к радости":
"Freude, schoener Goetterfunken,
Tochter aus Elysium…"

"В остром обществе дамском я трагедию жизни претворю в грёзофарс..."
Ах, Северянин!

– У него дом в Нарва-Йыэсуу?
– На Александро-Невском кладбище...
– А-а... Он уже того...
– Да, Тарри, он уже...

Бананы с шампанским! "Удивительно вкусно, искристо и остро!.."

Северянин, как все настоящие поэты, оказался современен!
Внутреннее одиночество соединило их на какое-то время.
Одиночество... Несмотря на огромное количество людей вокруг.

Эти люди не давали Тоське подумать, как выстраивать свою жизнь. Они сами неслись в бурлящем потоке и тащили ее как щепку.
И терялись ориентиры в ее жизни...


Забытые имена


Тоська шла по узенькой улочке Старого города, разглядывая серые каменные стены зданий, которые обязательно должны были хранить тайны. Когда-то она, студентка-практикантка, была на экскурсии со своими учениками. Экскурсовод с «антимолочной» фамилией Никифоров («Не кефиров», смещал он ударение) знал много этих городских тайн и рассказывал им о них.

На тротуаре у старого каменного дома стояла небольшая группа экскурсантов. Слышался громкий голос экскурсовода.
Тоська подошла поближе. Надо же! Это был тот самый Никифоров, экскурсовод с «антимолочной» фамилией.
– Бывшее кафе Фейшнера… – вдохновенно звучал его голос. – Запах сдобы и свежесваренного кофе стоял здесь с утра. А вечерами звучала живая музыка Брамса и Листа. Сын кондитера Генриха Готлеба Фейшнера, Генрих Артур, окончив лейпцигскую консерваторию, вернулся домой профессиональным композитором и стал владельцем этого кафе-кондитерской. Теперь здесь собирались его друзья: молодые литераторы, поэты, музыканты. Приезжал в Ревель из Тойла Игорь Северянин, «король поэтов», и, вздернув подбородок, играя «роль гения», читал свои стихи и переводы стихов своего друга, «певца эстетизма» поэта Алексиса Раннита. Поэтические строки ложились на музыку, которая уже звучала в оригинальном и утонченном музыкальном воображении композитора Генриха Фейшнера.
Поэт Раннит слушал декламацию, аккуратно выпуская кружевные облачки дыма. Белели бесстрастные лица женщин, одно лицо волновало: оно, как вуалью, было окутано прозрачным дымком, поднимающимся из чашки с кофе, поднесенной к розовым губам...
 
Много кружев табачного дыма
мной развешано под потолком.
Ликов женщин мел розов от грима.
Я любуюсь тобою тайком...

Я читаю в лице твоем детском, –
что от краски свежее, чем торт,
что дороже молитвы поэтской
для тебя кофэ поданный сорт!

Однажды поэт и философ Рихард Рудзитис, будущий «бард святого Грааля», как его назовут Рерихи, приехал из Риги к другу Алексису Ранниту, и тот привел его в кафе Фейшнера.
Он не пригласил его к себе домой, в свое святилище, куда он приглашал своих редких гостей. Рудзитиса это задело, но он философски-мужественно отсидел в прокуренном воздухе кафе, и к концу у него возникло сравнение его дымной атмосферы с «преддверием ада» и когда...
– Зачем вы рассказываете нам об этих, никому неизвестных людях? – вдруг перебил экскурсовода крупный мужчина в шляпе и даже недовольно повернулся, оглядывая слушающих и призывая к поддержке: – Зачем вы о них вспоминаете?
Тоська успела рассмотреть на лацкане его пиджака значок в виде красного знамени c профилем писателя Горького, цифрой 50 и надписью «Союз писателей СССР».
«Потом побежит жаловаться. И пришлют проверку, и экскурсоводу опять повысят категорию. Он про такой случай рассказывал. А может, сейчас уже всё серьезней?» – подумала Тоська. Наверное, экскурсовод подумал так же.
Он быстро глянул на писателя и сказал:
– Это уже давно забытые персонажи забытого кафе Фейшнера! – и с улыбкой добавил: – Кстати, здесь пекут очень вкусные слоеные пирожки. Особенно вкусны с морковной начинкой! Продолжаем нашу экскурсию. Проходим дальше…

«Неизвестные никому и вспоминать о них не надо! Поэта Ходасевича тоже не хотели вспоминать… А вспомнили. Стихи, как светлячки в ночи…» – думала она, идя домой.
Дома был муж. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Она присела к нему за стол.
– Ты знаешь такого поэта – Алексиса Раннита?
– Стихи – да. В переводе Северянина. Сейчас вспомню…

Седого моря шелк, взгляните,
весь в узких бликах скучных чаек.
На синепламенном граните
тишь севера, сидит, качаясь…

– Прямо чайки закричали… и морем запахло.
– Северянин умел создать цвет и звук.
– А кто он такой, этот Раннит?
– Алексей Долгошев.
– Русский? – удивилась Тоська.
– Наполовину. На русском я его стихов не читал – переводы знаю. А почему ты про него спросила?
– Экскурсовод сейчас в городе рассказывал. Даже продекламировал его стихотворение…
– Какие экскурсоводы образованные.
– Да. Он про бывшее кафе Фейшнера рассказывал…
– А я и про него тоже знаю… – сказал муж даже с некоторым удивлением.
– Откуда?
– У Яана Крооса читал. У него роман есть «Полет на месте». Вот там…
– И что там?
– Сороковой год… кафе уже национализировано. Пришли немцы. Вот Кроос и описал его в это время.
– И как?
– Как картину… Винно-красные и черные цвета кафе стали с их приходом, как символ: кровь и насилие… А сине-зелено-серые пятна немцев среди публики – как разбрызганный свинец…
– И впрямь – картина!
– Там теперь варьете работает, – Глеб поворошил на столе стопку газет, вытащил одну. – Смотри: дополнительный набор в труппу. Не хочешь попробовать? Помнишь, как в зимнем санатории на пуантах под песенки Чайковского плясала?
– Помню. Не плясала, а танцевала! И не под песенки – обиделась Тоська. – Мне, кстати, Анна Яновна дала рабочий телефон своей сестры. Она в варьете работает. Зовут Пяйве.**
– И ты не позвонила?
– Я же стала работать в Доме офицеров. Кстати, правильно сделала, что не позвонила. Когда ты с завода ушел, кто нас выручил?
– Ну сейчас-то всё в порядке. Позвони.
– А моя работа?
– Всё успеешь! Николай Исаакович прикроет.
– Ну да… – кивнула Тоська.– А какой там номер?
Глеб подсунул газету, она достала из сумки записную книжку, нашла номер…
– О… тот же самый. Звонить не буду. Когда там просмотр? В субботу?

** Это было в книге 3 "Бабочка"


***

И в субботу Тоська отправилась в варьете Фейшнера наниматься в труппу. Поднялась по широкой лестнице кафе, вошла в полутемный зал. Дневной свет из дальних больших окон, неплотно задернутых шторами, тускло освещал его. Тоська увидела панели винно-красного и черного цветов. «Надо же, как в романе!» В глубине зала на фоне светлого задника проступали контуры высокой круглой сцены. Перед ней за столами сидели люди, разговаривали, курили. Над ними, в узкой полосе света, клубился дым.
«Много кружев табачного дыма мной развешано под потолком...» – вспомнился поэт Раннит.
Тоська не любила запах дыма в помещении.
Зато вечером в морозном воздухе на узкой улочке  Старого города с удовольствием вдыхала аромат дыма модных сигарет «Золотое руно» от идущего впереди прохожего. Такой медово-ванильный аромат в сочетании с запахом свежего снега ей нравился.

Молодой черноволосый мужчина повернулся к ней.
– На конкурс? Переодеваться и на сцену!
Тоська переоделась в гримерной, поднялась на сцену. Давно она не танцевала. Но как только зазвучала музыка, тело сразу ожило и подчинилось ее ритму. Она танцевала, стараясь не смотреть на лица сидящих в зале. Некрасивая женщина в очках курила, жадно затягиваясь, как будто заглатывала воздух. Выпуклые глаза под толстыми стеклами очков ничего не выражали. Остальные курящие молодые артистки шушукались между собой совсем неблагожелательно. Особенно ядовито сверкали глаза у одной, носатой брюнетки.
– Ты сначала ее научи ходить! – громко бросила она черноволосому. Но тот не обратил внимание на реплику опытной интриганки. Он разглядывал Тоську. Доброжелательно и с удовольствием. Это придавало ей уверенности.
– Пяйве, – обратился он к курящей женщине в очках, когда закончилась музыка, и Тоська сошла со сцены. Пяйве, последний раз заглотнув дым, затушила сигарету, поднялась и неспешно подошла тяжелой походкой бывшей балерины.
– Возьми ее данные, и на следующей неделе жду ее на репетиции!
– Думаешь – «золотая рыбка»? – критически оглядела она Тоську в упор сквозь толстые стекла. Деликатность ее, видимо, была утрачена еще в кордебалете балетной труппы.
И Тоська ничего на стала говорить ей про то, что она знакома с Анной Яновной, ее сестрой.

***

– Меня приняли! – объявила Тоська Глебу. – На следующей неделе уже иду на первую репетицию!
– Поздравляю! Я рад.
– А я нет! Я еще думаю, идти ли? Какие-то там все неприветливые, недружелюбные!
– Ну а что ты хотела? С чего им вдруг тебя привечать? Не Плисецкая же!
– Да ее бы они сразу съели! Вот Ритка Погосян им не по зубам! Знаешь такую?
– Кто ж не знает Ритки Погосян!


«Великая игра жизни по Ритке Погосян»

У Ритки Погосян был деловой характер и красивые ноги. Или – наоборот? Сначала красивые ноги, а потом – деловой характер? Что в жизни важней: характер или ноги? Что считать главным? Ум? Надька была умной...
Собираясь на первое свидание, она побрила ноги и насовала ваты в лифчик. Кавалер обалдел от ее достоинств и тут же сделал ей предложение. Когда же он был допущен к телу, было поздно: они уже поженились...
И она поняла, как сама она для себя сформулировала, «великую игру жизни». И одно из правил поведения в этой игре такое: чтобы чего-то достичь, надо казаться лучше, чем ты есть на самом деле.
И эта максима поведения боком вписалась в нравственный закон Канта, стоило только говорить о себе без относительно человечества. От этого его категорического императива не убудет, а ей сгодится.   
Работала Ритка Погосян на серьезной работе в каком-то плановом отделе. Красивые ноги не мешали ее уму и деловитости. Но были не востребованы. На работе они скрывались под столом, под длинной юбкой или брюками.
Но желание их показывать было неистребимо. Показывать стильно, с куражом! Волна этих желаний унесла Ритку Погосян в варьете.
Ее максима «великой игры» вписалась в законы варьете, как и в закон Канта – боком! Подвел опыт работы в плановом отделе, где вострился ее деловой ум. Ритка решила, что если нет ничего в голове, то зритель это видит и встречает танец прохладно. У самой Ритки Погосян на лбу под челкой было нарисовано высшее техническое образование. Она считала, что это украшает танец и поднимает танцовщицу в глазах зрителей. Но зрители про ее «максиму» ничего не знали и с восторгом встречали «матрешковую» танцорку Соньку, у которой на лбу было написано незаконченное среднее, а лучезарная улыбка и блеск голубых глаз заставляли их с восторгом забыть свое и законченное, и незаконченное, и его отсутствие, и собственные ученые степени... и хотелось потерять голову и забыть о сопромате.
Скоро Ритке Погосян стало тесно варьете, и она ушла оттуда, но сцену не оставила.  Одни говорили, что ее видели в Македонии. Другие утверждали, что в это же время ее наблюдали в Ливане, третьи убеждали, что именно Погосян мелькнула в шоу в Болгарии. Потом прошли слухами Италия и Чехословакия...
И наконец, кто-то сообщил, что в Турции она получила звание миссис Мира!

– В варьете в игру Ритки Погосян не играют. Играют в игру наоборот: для того, чтобы чего-то достичь, надо показать других с худшей стороны!



Глава 3. Варьете Фейшнера

– Это что, твоя настоящая грудь? – спросил хореограф Шура.
Тоська стояла в прозрачном шифоновом балахоне, дожидаясь выхода в танце морских волн.
– Моя. Настоящая.
– Приятно смотреть! Забытое удовольствие!
Длинноносая «ветеранша» варьете сверкнула глазами в ее сторону. Тоська уже знала, что сейчас последует язвительная реплика, которая должна поставить ее на место, чтобы она не подумала, что слова Шуры – правда.
Но зазвучала музыка волн, и она скользнула на сцену под ядовитое шипение...
 

Новый хореограф Тынис


Хореограф Шура был талантлив, тактичен и дружелюбен.
Но скоро пошли слухи, что он собирается уезжать. Оказалось, что это не слухи. «Отпустите к сыну в Израиль!» – вспомнила Тоська плакат в окне московской многоэтажки.
Шуре не пришлось писать такие плакаты. Может, права была Алевтина, коллега Тоськи по прежней работе в ИВЦ, и здесь к евреям относятся лучше, чем к русским?

***

Шуру вызвали в партком. Партком заседал в кабинете директора кафе имени «Фейшнера». Директор, полный  мужчина с багровым лицом пьющего гипертоника, всегда веселый, всегда подшофе, похожий на старого провинциального актера, спросил, понимает ли Шура, что своим отъездом он наносит урон коммунистическим идеалам?
– Конечно, понимаю! – сказал Шура, и секретарь парткома, укоризненно покачав головой, выразительно указал пальцем на стол. Шура понял этот жест правильно и положил партбилет туда, куда указал палец. На этом официальная часть была закончена. Вечером он устроил в варьете прощальную вечеринку и вскоре уехал.
На его место пришел национальный кадр Тынис, выучившийся в Ленинграде на режиссера массовых зрелищ. Его ноги находились в постоянном движении: он что-то непрерывно сочинял, отстукивая ими. Молодой и амбициозный, с книжкой Касьяна Голейзовского под мышкой.
Эту деталь подметил столичный журналист Михаил Запорожец, регулярно бывающий по своим делам в городе и обязательно – в варьете.
– О, Маэстро! – так обращался он к новоиспеченному хореографу. Тому это нравилось. Он любил лестный восторг и внимание к себе. Зачем Тынису была нужна книжка балетмейстера Голейзовского, человека с энциклопедической культурой? Непонятно.
Хотя восторженный журналист мог и придумать эту деталь, чтобы придать значительность герою своих статей.
А может, это  было правдой, и Голейзовский был кумиром молодого хореографа? Воодушевлял его на свои открытия?
Но новый хореограф не был оригинален и открытий не делал. Чужая хореография питала его фантазию.
Тынис был толковым режиссером. Видно, его хорошо обучили в вузе. Он мог срежиссировать танец. Но, в отличие от ценителя женской красоты хореографа Шуры, был к ней безразличен. Женщин он не чувствовал.
Его фавориткой стала несостоявшаяся балерина Эльма. Она была умна, некрасива и манерна. Манерность она выдавала за артистизм, скрывая внутреннюю зажатость и стеснительность.
Для нее он поставил милый танец «Официантка». Роль «летящей» по сцене подавальщицы с чашкой кофе на блюдце подошла Эльме. Она летела, ловко перебирая жилистыми ногами с выгнутым подъемом, в длинной юбке-размахайке, с осанкой официантки – плечами внутрь. Это был ее коронный номер.
Но в интервью она обстоятельно объясняла, что ее «официантка» в трактире – не проститутка, а очень даже порядочная женщина. Она читает книги и ведет дом. У нее есть муж и пара очаровательных детишек. Она – хорошо воспитанная дама.
– Танцовщица в трактире – не дама, – поддел ее интервьюер для остроты интервью.
– Это не так! – тут же разволновалась она от его непонимания. – В танце –это только игра. И никакого эротического подтекста!
В этом она могла быть спокойна: эротики в ее танце не было.
Тынису больше нравились танцоры-мужчины. И сам он нравился себе. В нем был эгоизм артиста: он злился, когда публика отвлекалась от его танца на разговоры. С него не должны были спускать глаз. Его должны были видеть!
Для себя и миловидного молодого танцора Тынис поставил танец в стиле Фреда Астора. Они отстукивали по паркету металлическими набойками туфель, синхронно двигаясь, как связанные невидимой нитью, лишь изредка взглядывая друг на друга. Их глаза сверкали из-под низко надвинутых шляп. И от их танца со сцены в зал шел эротический заряд.
Всё-таки столичный журналист придумал книжку Голейзовского под мышкой Тыниса. Его кумиром был не Голейзовский. Его кумиром был Фред Астер. Тынис мечтал танцевать, как он, петь, как он. И хотел его славы.


Стиль а la folie

Костюм для Тоськи а la folie, сделал Глеб.
Он к тому времени уже успел поработать на ювелирном заводе. И теперь у него была своя мастерская, а к ней – его умелые руки и безукоризненный вкус.
Из граненых стеклянных бусин он сплел замысловатые погончики на плечи, ошейничек на шею, искусно переплел прозрачные бусины в браслеты на запястья и на руку выше локтя. Вплел жемчуг. Спаял из проволоки каркас для головного убора. Его Тоська расшила стразами, стеклярусом и бисером...
В азарте Глеб съездил на птицефабрику и надергал куриных перьев. Пуховое куриное перо – это маленькая копия пера страуса. Безумно красивое! Опахало для императрицы Лилипутии Свифта.
А собранные вместе, искусно закрепленные в полоске тюля на длинной проволоке-ости – они превращались в одно большое страусиное перо. Из них получился роскошный веер по образцу веера из оперного театра.
Эспри из трех лже-страусиных перьев возвышался белым воздушным облаком над головой.
И еще треугольник трусиков, так же расшитых стразами, и туфельки...

Этот костюм стал настоящим украшением программы варьете кафе имени Фейшнера! Танцовщица надела его для показа коллегам и в свете прожекторов вышла на сцену.
И тут же была заклевана недобрыми репликами и злыми завистливыми комментариями коллег. Сработала «анти-погосянская игра жизни»! Все решили, что этот костюм «для показа голых сисек». И она выделывается!
Никто не увидел красоты самого костюма! Оправы, подчеркивающей очарование почти обнаженного женского тела. Не заметил изящества переплетений матового жемчуга и хрустального стекла, играющего радужным блеском в лучах света. Для всех это был костюм для стриптиза.
Танцовщица стушевалась. Костюм тут же примерила на себя другая – с ногами и внешностью похуже, зато «сиськами» побольше.
Вышла на сцену, и тут же раздались мстительные аплодисменты. И та, первая, была благополучно оттерта. Она не сопротивлялась.
Она знала, что никто из них не испытал folie douce, что испытала она. Никто не участвовал в процессе творческого созидания. Никто не знал, как были радостны минуты вдохновения его создателя.
Сейчас этот блеск стал разменной монетой в начавшемся балагане и скоро поблекнет, сотрется о жадные до амбиций потные женские тела.
Мастеру об этом она не рассказала. Его костюм будет жить. Он уже  оставил о себе память. И пусть теперь другие выходят в нем на сцену.
Она была первой.


Гастроли в Москве

Труппу варьете пригласили на гастроли в Москву.
Возникла конфликтная ситуация. Лембита не хотят брать. Лембит – звукооператор. У него любовь с танцором Титом, меланхоличным голубоглазым блондином с женской грацией мягкого, белого тела. Тита пытается всё время подколоть «ветеранша». И он ее недолюбливает. У них постоянные пикировки. Вот Тит проходит через гримерную, где, не до конца закрывшись занавеской, переодевается «ветеранша». Бросает взгляд...
– Не подглядывай!
– Было бы на тьто!
– Ну да, я забыла, что тебя женские прелести не интересуют.
– Это у тебя-то прелести? – спокойно парирует Тит и, перед тем как закрыть дверь, наносит последний удар:
– Тья бы корова мытяла…
Конечно, Лембит нужен на гастролях, но руководитель Пяйве боится скандалов. Недавно Лембит приревновал Тита и нарочно вовремя не включил музыку его танцевального выхода. Тит плакал и требовал объяснений. Потом они помирились. Лембита на всякий случай не берут. Белобрысый Тит кажется даже рад. В Москве у него кто-то есть...
Москва. Середина перестройки...
Артистов везут в микроавтобусе в гостиницу. По радио диктор рассказывает об очередных арестах директоров гастрономов. Шофер напряженно слушает и по окончании новостей ударяет руками по баранке: «Ну, Горбачев, молодец!» – и, быстро оглядываясь то – на пассажиров, то – на дорогу, с воодушевлением поясняет: «Взялся за этих ворюг! Давно пора! Жрать нечего, а они жируют деликатесами!»
В салоне воодушевления нет. Тема для молодых не актуальная, да и устали после самолета, а еще вселяться...
Москва того времени оставила впечатление разгульного праздника.
Как в деревне в Петров день. Веселье. Накрытые столы. Много водки и сваренного деревенского пива... Каждый православный должен напиться. «До   упаду»! До «лыка не вяжет»! Играет гармошка. Поют, пляшут, веселятся... Впереди – трудная работа: сенокос, жатва, уборка урожая...
А в Москве каждый день – праздник! И никакой предстоящей работы. В ресторане гостиницы за завтраком – красная икра и еще более дефицитные бананы... Приезжие бизнесмены из Сибири... Все что-то продают и перепродают... Строят из себя новых купцов. Один такой разорвал перед Тоськой и ее подружкой пятидесятирублевую купюру. Просто так. Для понтов.
В валютных магазинах очереди. Валюта – доступна, и завсегдатаи этих магазинов с неприязнью поглядывают на незаслуженно покупающих иностранные товары на купленную валюту.
Работают ночные рестораны, сверкает огнями Тверская... В барах наливают... Многолюдно, весело, пьяно... Как в деревне в Петров день! Не хватает только гармошки!
Эту сторону жизни потом будут вспоминать с ностальгией, будут говорить про свободу и радость жизни. Только это – не деревня, где на следующий день – на работу, на покос, надо приготовить орудия труда: грабли, вилы, бастрики...
Воздух Москвы пропитан новыми возможностями. Казалось, открылись новые горизонты. В цене «русские невесты». И подружка Тоськи на всякий случай уже заблаговременно показывает новому иностранному знакомцу фотографию маленькой дочки. Он говорит: «О!»
В Совинцентре, где они выступают, охрана борется с проституцией. Так борется, что часто не пускает даже артисток. Они подходят под категорию невпускных: молодые, стройные, хорошо одетые, с косметикой на лице... Не помогают даже выданные пропуска для прохода в Центр. «Сами понаписали!» Охранники, как и все вокруг, зарабатывают деньги...
Каждый вечер после выступления их отвозят в гостиницу на всё том же микроавтобусе. И каждая поездка сопровождается голосом диктора, рассказывающего по радио об очередных арестах. И, однажды – о назначенном страшном приговоре – расстреле директора гастронома.
И опять шофер радуется:
– Так их! Давно пора! Мы что – не люди? Тоже хотим деликатесы есть!
Эти страшные новости о расстрелах по радио в автобусе будоражат нервы...
А в гостинице из радиоточки звучат, не переставая, новые шлягеры...
«Ма-астер и Маргари-ита...» – балалаечно поет певец кошачьим голосом.
«Мадон-н-на...» – рычит другой певец лирические строки.
Балалаечность и страстная брутальность эстрадной лирики, бесстрастность голоса диктора в новостях об арестах и расстреле – приметы нового перестроечного времени...

Эти гастроли останутся в Тоськиной памяти горьковатым, полынным запахом хризантем – от лака для волос. И после выступления – несмывающиеся с тела, с груди блестки. Поклонник утром – тоже весь в блестках, но ему это нравится, и он нарочито пытается стряхнуть их с лица, снять с губ, с рук – под многозначительные улыбки коллег...
Тоськин поклонник – коммерсант. Его можно было бы назвать купцом по праву преемственности. Но для купца он слишком интеллигентен и образован. Купцы в Тоськином представлении не такие. У них должно быть немного самодурства, блажи и чудачества. Может, у поклонника это всё есть, но образование и воспитание не дают проявляться этим несовременным качествам. Его предок-купец блажил и деньги отпустил на строительство домов с дешевыми квартирами для бедных людей.
А он – для богатых бизнесменов «русские деревни» хочет строить. «Фишка» – в том, что эти благоустроенные «деревни» должны воздвигаться на окраине, на заброшенном пустыре, в какой-нибудь неудоби, в овраге. Это уже идея государственного масштаба.
И уже есть задел: собственная усадьба, правда – в удоби, а не в овраге.
Поклонник – еще и потомственный меценат, и любитель красивых изящных женщин. Хотя не любит faire la cour!
Это всё – наследственное. Как и некоторая скупость: после окончания программы варьете он посылает за кулисы всего две бутылки шампанского!
Его фигура – знаковая. Он занимается благотворительностью, поддерживает искусство в лице артистов, «берет под покровительство хорошеньких девиц».
И в фильме «Настя» Данелии показан меценат с его внешностью: усы шеврон, большие очки. Тоськин поклонник – тоже примета перестроечного времени!
 
Закончились гастроли в шумной, балаганной Москве, где жизнь только в настоящем. Кажется, что так будет всегда! Никто не думает о будущем.
Тоська – тоже...


Возвращение в город

Перед началом программы в гримерку забежала возбужденная Пяйве.
– Тонья, ты всё знаешь. Что такое бартрозенбам?
– А где вы это услышали?
– Сейчас пришел за сцену мужик и сказал, что в зале бартрозенбам, и мы должны об этом объявить!
– А, понятно! Не что, а кто! Бард Розенбаум.
– А это что такое?
– Это – кто. Бард – это поэт и певец. Сам пишет песни и сам их поет. А Розенбаум – его фамилия. Его в Союзе все знают.
Тоська вышла и поискала барда глазами в щель между кулисами.
Да, это он. Блики от света скользили по его полированной лысине и застревали в роскошных усах. Сидит, ждет объявления своего имени. Наверное, прикидывает, как встанет, как скромно кивнет аплодирующей публике... А может, его попросят спеть. Что ж, он – не против.
Давно вернулся импресарио, а его всё не объявляют. А может, он и не знает, куда и зачем ходил его импресарио. И он просто сидит и ждет начала представления?
– Пяйве, ну что? Будут объявлять? Его все в Союзе знают! У него такая красивая песня «Вальс-бостон»! – торопит Тоська и напевает: «На ковре из желтых листьев в платьице простом...»
Пяйве слушает и отрицательно качает головой:
– Нет, не будут! Здесь его никто не знает!
– Ну я-то знаю...
– Мало ли кого ты знаешь! Всех объявлять, что ли? Русские его знают, вот пусть у себя и объявляют! Здесь он чужой!
Потом Тоська танцует на сцене и, встретившись с глазами барда, улыбается ему: «Ты – не чужой! Тебя знают и любят... Не объявили... так это так... детали...»
Поэт улыбается в ответ: «В этих деталях и кроется Дьявол!»


Конец варьете имени Фейшнера

Когда пришла перестройка, все варьете города заполнили «обнаженки».
И в этом. И здесь. И уже здесь...
Дань вечной моде, на которую, припозднившись, отваживались по крайней нужде. Из тамошних хореографов уже никто не создает ничего нового. Нет новых идей. Только повторение. Всё вторично, всё уже ношено другими, как модная одежда из комиссионки.
Теперь нужно зарабатывать деньги. И, обвязав себя над грудью оранжевым боа, уже выходит целомудренная «фаворитка» Тыниса...

Вскоре варьете имени Фейшнера перестало существовать.
Тоська побывала в нем перед его закрытием. Сидела в зале, пила вино, смотрела на сцену, где танцоры с прощальным пафосом в последний раз отрабатывали программу.
Она увидела незнакомые лица. Солисты и прима были прежние.
А вот и костюм а la folie, который был вдохновенно создан для нее гениальным "Кантором".
Стеклянная вязь, жемчуг, облако воздушных перьев, блеск стразов, и внутри этого благолепия – уже другая… Не очень милая, не очень красивая и не  знакомая.
Прима Эльма появилась в боа из оранжевых перьев, зачем-то завязанным над голой груди. Тоська подумала, что без лифчика ее заставил выйти на сцену Тынис. Он следил за составляющими коммерческого успеха шоу-программ. Дурновкусие было одной из составляющих.
Наверное, рефлексирующая Эльма, нервничая, тихо сказала Тынису, что нельзя отправлять ее на сцену в таком виде. На что он при всех громко крикнул: – Я сам решаю, в чем артисты выходят на сцену!
Ну да, он прав: с режиссером капризничать нельзя. Но был не прав в другом: он поступил, как Пигмалион наоборот: превратил Галатею в уличную цветочницу Элизу Дулиттл, не научив, как себя вести при этом!
Эльма спорить не стала, повесила на шею боа, а за кулисой перед выходом ханжески завязала его на груди.
А может, это сама Эльма захотела выйти на сцену так, как давно хотелось, а Тынису было уже все равно?..
«Кто со мной?» – спрашивал он в записке на стене гримерки закрывающегося варьете. «Навсегда!» – все были готовы идти с Тынисом. Но он уже знал, кто нужен сегодняшнему зрителю и лично ему.
Галатеи были не нужны. Зрители хотели видеть молодых и веселых цветочниц. А Тынис – красивого партнера.

Вокруг шумела публика, и передо Тоськой была уже пустая сцена.
Прощай, варьете имени Фейшнера!

Тоська не пошла за кулисы к артистам, как того требовала традиция. Они были уже чужими. Она послала за кулисы шампанское…


Но это было уже потом. А пока варьете имени Фейшнера жило – и Тоська жила и танцевала на его сцене. А после программы покупала внизу у ночных пекарей «с пылу – жару» пирожки из слоеного теста с морковкой!

***

В варьете отмечали Рождество – праздник религиозный, не светский.  Его не полагалось отмечать. Но отмечали. В труппе, задолго до Рождества, тянули из шапки скрученные бумажки с именами, кто кому будет покупать рождественский подарок.
Под Рождество вечером в кухне кафе уже стоял запах жареных кровяных колбасок и тушеной капусты. Пекли печенье. Пахло корицей и гвоздикой.
И после программы в маленькой гримерке, в хвойных и мускатно-гвоздичных запахах, артисты делали подарки друг другу. Пили глинтвейн. Всё было по-домашнему. Прежние обиды на время забывались. Все становились близкими, почти родными.
Даже язва-«ветеранша» хорошо улыбалась. Пришел ее муж. Она гордилась им. Муж титульной нации был похож на артиста, которые в фильмах играли иностранцев. Когда-то давно, после «учебки», его, в группе юных сержантов, привезли в дивизионный городок. Была унылая, слякотная осень, соответствующее настроение. Но как-то вечером после ужина вышел он на улицу и увидел ее... «Донька командира!» – сказал сослуживец. «И пропал казак!» После службы вернулся он домой с женой.
– У нас неземная любовь! – говорила «ветеранша», и глаза ее горели.
Так же они горели, когда она говорила о ком-нибудь гадости.
Она еще не знала, что их «неземная» любовь в скором времени закончится. Муж полюбит свою, местную и уйдет к ней. Защитить дочь и вернуть мужа назад, приедет отец «ветеранши». Он приедет при всех своих военных регалиях и даже в полковничьем мундире, и прямо с вокзала пойдет в ЦК партии. Но там уже будут витать свободные настроения. И его медали уже не будут сметь бряцать. Аргументом в споре: прав – неправ станет национальная принадлежность. За национального мужа, собирающегося стать вольным, заступятся свои, такие же национальные.
Но пока она этого не знает, и радостно улыбается.
«Обнимитесь, миллионы!
Слейтесь в радости одной!»
Почему бы и нет? Ведь не навсегда. Хотя бы на время праздника.

Новый год

Новогодняя программа варьете закончилась за час до наступления Нового года. Под звонкоголосую группу „ABBA“ был  последний выход всех артистов: «Happy New Year!» «Head uut aastat!” «С Новым годом!»
После окончания программы все быстро разбежались: кто домой, кто в гости.
Тоська пошла домой. Дома ее ждала красивая густая ель с длинными коричневыми шишками, которую они купили на рынке.
Перед уходом она протопила печь. Глеба дома не было. Его послали в командировку, но на обратном пути что-то произошло. Он позвонил, обещал  успеть к новогодним курантам.
Идя по зимнему холоду, она представляла, как придет домой в теплую, уютную комнату, зажжет свечи, поставит кассету… Сначала возникнет перезвон колоколов, потом раздастся густой бас певца Ивана Реброва:
«Ти-и-хая ночч, свя-ятая ночч...
Всё-о кругом спии-т…»
Эту кассету и еще одну, модной певицы-эмигрантки с Брайтона, ей подарил их знакомый – портной Иосиф, лицом вылитый Казанова с картины художника Менгса. Он привез кассеты из Америки. У него повсюду есть родственники, знакомые, любовницы, друзья... Про него говорили, что он – портной со вкусом. Ха! Со вкусом – это гениальный Кантор.
Иосиф – влюбчивый, но осторожный мужчина среднего возраста. Если бы он жил не в советское время, а как Казанова – в развратном восемнадцатом веке, он мог бы оставить о себе такую же память «женского обольстителя». Но он жил в свое время и заработал звание «дамского угодника». Звание «бабник» к нему не походило. Это скорее больше подошло бы к их знакомому, журналисту Михаилу Рогинскому-Копытину. Тот не любил долгие ухаживания и денежные траты. Незнакомок в компании он встречал оригинальным вопросом: «Мы с вами не подживали?» Он и под Тоську «подбивал» клинья, но она не поддалась, потому что Миша не очень-то и маскировал свои цели. Это ее заранее унижало.

На кухне возился Соломон Маркович. Что-то готовил, наверное, опять кашу.
– С наступающим! – крикнул он Тоське. Она помахала ему рукой. В комнате Хейки уже шумно пили. Глеба еще не было.
Войдя к себе, она зажгла свечи и включила кассету модной певицы (Реброва с его «тихой ночью» оставила на потом). В комнате было тепло, пахло хвоей. До Нового года оставалось полчаса. Успеет ли?..
«Пpиходит к нам негаданно па-аследняя любофф... Мне надо зна-ать, что я еще любима-а!..» – певица пела с легкой шепелявинкой.
Тоська достала из холодильника шампанское, заранее приготовленный салат в стеклянной салатнице.
«Судьбою запоpошена па-аследняя стезя-я!» – цыганские интонации звучали чувственно. Ресторанная песня. А сердце замирает, словно звучит Моцарт.

Я помню радость и смятение-е!
Я знаю тайну одиночестффа-а!..

На этих словах без стука открылась дверь в комнату.
На пороге плечом к плечу стояли пьяные Хейки и его подруга, когда-то ушедшая в Тоськином плаще. В руках они держали бокалы с шампанским.
«Тени, отраженные свечами-и…» – волновалась певица.
– Тонья! – заглушил Хейки ее волнения. – С Новым годом!
– Что? Уже наступил?
– Тонья! – протянули они бокалы. Она поспешно стала открывать свое шампанское. Пробка – в потолок! «Ой-ёй!» – вскрикнула Тоська, облитая вспенившейся струей.
Подруга Хейки стояла молча, слегка покачиваясь, и смотрела оловянными глазами сквозь Тоську. Хейки был посильней. Стоял твердо.
 Тоська по очереди стукнула своим бокалом по их, прочно зажатых в руках. Выпили.
– Зайдете? – она гостеприимно показала рукой на стол.
– Ei… – Хейки развернул свою неподвижную подругу, и они ушли.
Она закрыла за ними дверь. Села за стол, допила шампанское из бокала, зачерпнула ложкой салат.
«По счастью безмятежному тоскую-ю...» – причитала певица.
Тоська посмотрела на свое платье, облитое шампанским и тоже пригорюнилась, забыв о муже, которого как бы полагалось ждать у окошка и шампанское без него не пить…
«И ты мне в этом просто па-ма-ги!» – песня закончилась, и тут стукнули в дверь, просунулась голова Хейки:
– Tонья, твой приехал! – и, по-хозяйски, гостеприимно пропустил улыбающегося Глеба вперед и закрыл дверь.
– С Новым годом!
– Проходи, – почему-то растерялась Тоська. – Что случилось-то? Авария?
– С Новым годом, – подошел он. Она подставила щеку, он чмокнул.
От него пахло морозной свежестью и мандаринами, которые он уже доставал из портфеля.
– Аварии не было… У пассажира что-то с сердцем…  – коротко объяснил он, доставая из портфеля бутылку шампанского.
– Жив пассажир-то?
– Не знаю. До больницы довезли! – пожал он плечами. – Ну, давай накрывай на стол. Будем догонять ушедший старый год…
Тоська захлопотала. А Глеб сходил, умылся, переоделся.
– Всё готово!
Он включил телевизор, пощелкал пультом. Нашел «финнов»
– Fernsehballett!
Они сели за стол. Глеб разлил по фужерам шампанское:
– С новым годом! Они чокнулись, выпили, стали есть салат и смотреть телевизор.
На экране по сцене красиво двигались полуобнаженные танцовщицы в перьях.
Впереди кордебалета появилась солистка. В костюме уже без верхней части. Топлес. Смуглая, узкобедрая мулатка...
– А лицом... – присмотрелась Тоська... – вылитая Милка Ореховская, подруга молодости сестры Маши. Милка была некрасивая, но богатая. Родители ее, давно ассимилированные цыгане, работали где-то в общепите на руководящих должностях. Маша дружила с Милкой, давала уроки музыки ее матери и видела благосостояние их семьи. Однажды она сказала об этом дома. «Они воруют!» – ответил папа. «Так и ты воруй! Ведь для семьи!» – вдруг в сердцах крикнула сестра. Папа даже изменился в лице, но промолчал. О чем он подумал тогда? Может, о своей жизни, которую вот так одним словом оценила его дочь? А Тоська тогда была поражена: старшая, уже работающая сестра, была примером для нее: золотая медалистка, активная комсомолка и – такие слова? И, не выдержав, она тоже крикнула ей: «Я тебя больше не уважаю!» Теперь изменилась в лице сестра. Потом им обеим было стыдно за свои слова...
– Сюзан Бейкер! Солистка! – со знанием дела сказал Глеб, механически поедая салат и не отрываясь от экрана. Узкобедрая солистка с лицом Милки Ореховской двигалась собрано, даже когда извивалась всем телом. Казалось, что Глеб не любуется ею, а представляет себя на ее месте. Когда она закончила и исчезла в облаке дыма и перьев, Глеб переключился на салат основательно.
Он ел его и рассуждал о красоте и эстетике костюма для эстрадного танца-топлес. Тоська с интересом слушала, стараясь не замечать следы салатной заправки на его губах. Она слушала и смотрела на экран телевизора. И вдруг подумала, что не делает ему замечание… Почему? Не знает как, чтобы не обидеть… А может, она просто его любит? Когда любишь, недостатков не замечаешь. Или привыкаешь? Вот как Анна Каренина: и хруст пальцев мужа и его уши начали ее раздражать только после происшедших с нею метаморфоз и с пришедшим ощущением притворства по отношению к мужу, которое длилось... девять лет!»
Так думала Тоська, слушала Глеба, запивала салат шампанским и смотрела на экран телевизора...
Потом она вдруг почувствовала, что устала. Пересела на диван, прислонилась головой к спинке, закрыла глаза и не заметила, как уснула.

Когда проснулась, за окном в свете фонаря падал снег. Комната уже выстудилась, но ей не было холодно. Она была укрыта теплым одеялом, под головой была подушка.
Телевизор не работал.
Глеба в комнате не было. Наверное, спит в комнате-«вытрезвителе».
Тоська устроила подушку поудобней, поплотней завернулась в одеяло и опять крепко уснула.


Глава 4. Мата Хари

Весной в стране началась перестройка. Она напомнила Тоське время, когда в школе объявляли, что уроков не будет. Все свободны! Ученики радовались этому неожиданно привалившему счастью, мчались из школы с щенячьим восторгом от свободы, которой они не знали как распорядиться. Иногда эта свобода приносила несчастья: одна ученица, ошалев от общей радости, выскочила из школы на дорогу, прямо под машину. Осталась жива, но раздробленная лодыжка сделала красивую девочку инвалидом, и что-то не сложилось у нее из-за этого в будущем.
В перестройку многих ждала судьба этой девочки.
Чаще – намного печальней.
Свобода оказалась ловушкой.

Мужа, гениального «Кантора», на работу в Отделение физико-математических и технических наук не взяли. Секретарь отделения академик Липпмаа отказал. «Кантор» плохо знал эстонский язык. Зато он отлично знал физику и математику. Так знал, что удивлялся даже кандидат наук, его приятель, который работал в этом отделении. Приятель эстонского вообще не знал, но у него была жена, у которой был очень влиятельный отец. Правда, потом приятель жену  оставил, чтобы жениться на молодой и энергичной аспирантке.
Преподавателем физики и математики в вечернюю школу моряков его тоже не взяли. Когда моряки выходили в море, обучение продолжалось, и учитель должен был быть с ними. Где-то там наверху решили, что учитель с такой фамилией обязательно сбежит за границу. И распорядились не брать.
Работы не было и денег не было. Тоська нашла себе подработку. Устроилась натурщицей в художественный институт.

***

И тут вышел Закон об индивидуально-трудовой деятельности.
Тоськин муж стал индивидуальным предпринимателем по принятому закону, который разрешал «индивидуальную трудовую деятельность, основанную исключительно на личном труде граждан и членов их семей».
Он получил кредит для обустройства ювелирной мастерской, помещение – в аренду и начал работать ювелиром в «сфере бытового обслуживания населения».                Впервые за шестьдесят лет в СССР была легализована предпринимательская деятельность.
Индивидуальные предприниматели трудились. У ментов, органов и бандитов – что было тогда одно и то же, – появилась работа.
И вокруг "Кантора" и Тоськи сразу появилось много ненужных, лишних людей.


Кто писал доносы?

Контр-адмирал Миронов, с которым Тоська подружились, имел связи в ЦК партии и в КГБ. Однажды при встрече с ней в Доме он отвел ее в сторону для разговора и сказал, что видел дело «Кантора».
– Там! – показал он пальцем наверх.
– И что? – холодея от непонятного спросила Тоська.
– Он – под наблюдением. Слишком много доносов на него написано.
– Кем?
– Друзьями.
– Какими?
– Не знаю. Они под псевдонимами. А фамилии даже мне не показали.
– Вот это да?! – покрутила головой ошарашенная услышанным Тоська. – И зачем?
– Кто их знает… – усмехнулся контр-адмирал.
– И на вас могут?
– Могут, – пожал он плечами с черными погонами с золотистой звездой.
– Не боитесь?
– Я – офицер. Мне бояться не полагается, – опять усмехнулся он и негромко добавил: – Ну а потом меня Бог бережет.
– Береженого Бог бережет.
– Тогда, значит, ангел-хранитель у меня есть! – контр-адмирал Миронов был необразованным атеистом. Но после того давнего случая, когда на военном аэродроме произошла катастрофа – падение взлетевшего самолета, на котором он должен был лететь, но не полетел, потому что не хватило места, – он уверовал в то, что есть какая-то высшая сила, которая оберегает его.
И сейчас в его голосе про ангела прозвучала вера – как тогда, когда он смотрел на оранжево-красное пламя, на черный дым, где в адском жару среди обломков самолета сгорали останки людей, с которыми он только что был на недельном сборе высшего командного состава флотов Союза.
И, глядя на этот ужас, он тогда вдруг почувствовал, что это он сейчас там, в этом аду, что это его тело, вывернутое наизнанку от удара о землю, пожирает огонь... И что это не он сам, а другой, похожий на него, стоит и смотрит на эти раскатившиеся, блестящие оранжевые апельсины – единственные, оставшиеся в живых. Но вдруг кто-то легкий и воздушный пролетел мимо, коснувшись его плеча: «Ты – жив!»
Заболело сердце. Миронов поморщился, приложил руку к груди, глубоко вздохнул несколько раз.
– Что?
– Ничего, ничего, – отняв от себя руку, успокоил он Тоську. – Всё уже прошло.
– Напугали.
– Много у вас друзей? – спросил он, неправильно поняв ее испуг.
– Знакомых много. И не поймешь, друзья они или нет.
– Осторожней надо быть. Ну и завести ангела-хранителя!
– Как? Он же не кошка!
– А он приставлен к человеку с его рождения! Как родится, перекрестят его – и вот ангел рядом с ним всю жизнь. Крещеная?
– Да, – кивнула Тоська: она никогда не придавала этому значения. Но сейчас вдруг почувствовала в этом какую-то важность и, подумав, сказала: – Так те, кто писал доносы, тоже, наверное, крещеные. Скажут, что это их рукой водили, чтобы с ними самими не случилось ничего плохого…
– Нет, это не по-божески! Это уже дьявол их рукой водил, – покачал головой контр-адмирал и, бросив взгляд на свой погон, как-то смущенно сказал: – Что-то я не по чину разговорился…

***

«Кто же это из них мог написать?» – вспоминала Тоська лица знакомых. И, оставив в стороне разговор про ангелов и дьяволов, думала об этих доносчиках, как об обычных людях с обыкновенными человеческими пороками.
Может, кто на крючке?
Портной Иосиф, дамский угодник? Его всё менты тягали, не давали за границу выезжать. А потом вдруг стал «выездным»...
Или Лёня Пананский, который, учась в Москве, диссидентствовал, был ярым антисоветчиком, а, вернувшись в Таллин, притих, устроился на государственную должность. И советскую власть и гадов-ментов костерит теперь только на кухне…
Или приятель-хиппарь в джинсах «нулевого облегания»? Тоже советскую власть не любит, а свободно ездит хипповать в Америку...
А может, парень, который попросился к Кантору в подмастерья сразу после того случая с неудачной операцией ментов с «подсадной уткой»?

Было так...
В ювелирную мастерскую пришла скромная девушка, попросила колечко золотое починить. А с золотом частный ювелир не должен иметь дело по Закону. Она очень просила, чуть не плакала, больную бабушку вспоминала… Починил. Как только она ушла, в дверь с этим колечком ворвались менты. Умному "Кантору" удалось отбиться, сказал, что она – его любовница и мстит за что-то. В общем, у ментов – «Не п-полути-илось! – как сказал эстонец Рихо, друг "Кантора"

Вот тогда и возник «подмастерье». Сидит, постукивает... молоточком...
«Кантор» – человек общительный, любящий и умеющий поговорить на любые темы. Так же любил поболтать и его дед, еврей-краснодеревщик из Киева. Договорился, что посадили. Потому что всегда рядом находится ничем не примечательный человечек, который всё слушает, запоминает и, постукивая молоточком, «постукивает» куда надо. Время прошло, а всё осталось так же…

Пройдет еще время, и «Кантор» сможет увидеть написанные на него доносы. Узнает, кто их написал. И не удивится.
А обученный им подмастерье откроет потом свою мастерскую по ремонту очков и будет, как ни в чем не бывало, работать.
Имя этого мальчиша-плохиша Володя Минаев.


Шантаж

Незаметно пришла осень.
День укоротился. Темнело быстро.
После окончания программы было совсем темно, поэтому Тоська, выйдя на улицу из варьете, не сразу увидела мужчину, стоящего в тени высоких кустов. Но она заметила его, и тревожно забилось сердце. Не поклонник же ожидает! Зачем прятаться? А может, он не ее ждет?
Но мужчина вышел из тени и пошел к ней навстречу.
– Добрый вечер!
Тоська сразу узнала его. Это был тот кареглазый, из пьяной компании Хейки. Однажды  Хейки, как обычно в минуту душевной щедрости при распитии алкоголя, пришел звать Глеба выпить с ними! Хейки зазывал к себе, сзади топтались его собутыльники, но лицо высокого молодого мужчины, маячившего за ними, Тоська заметила сразу: глаза у него были абсолютно трезвые, хотя он и нечленораздельно поддерживал пьяные призывы Хейки. «Хейки, – потом спросила его Тоська, – ты что уже незнакомых людей поишь на свои деньги?» Выяснив, про кого она говорит, Хейки даже обиделся: «Да, я – алкаш! Но – не дурак! Он с собой принес!» – «А чего к нам полезли?» – «А-а! Да это он сказал, пойдем, говорит, соседа позовем! Ты что, обиделась?»

– Что вы хотите? – недружелюбно спросила его Тоська, продолжая идти.
– Да не пугайтесь вы так! – он преградил ей дорогу, извлек красную книжечку, открыл. Под светом уличного фонаря Тоська успела только прочитать: старший лейтенант... должность младшего оперуполномоченного... имя Сергей… Он захлопнул книжечку и убрал во внутренний карман.
– Мне нужно просто поговорить.
– О чем?
– А вот посмотрите! – он опять засунул руку в боковой карман и вытащил конверт. Протянул его Тоське. Она осторожно заглянула в него. Там были ее фотографии, которые делал Глеб.
– Узнаете?
– Узнаю. И что? Красивые фотографии...
– А если их увидят в политотделе военно-морской береговой базы?
– Там умные люди служат.
– Хотите попробовать проверить? Только ведь можно из них еще и монтаж склеить!
– Вы меня вербуете, что ли?
– Ну что вы! Предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество. И никто из умных людей политотдела не увидит ваших фотографий. Заодно и тому, кто делал их, поможете. Я имею в виду вашего мужа-ювелира. Пока его не закрыли.
– И в чем будет мое сотрудничество? Я доносить ни на кого не буду.
– И не надо! Когда понадобится ваша помощь, я скажу. А для начала не могли бы вы достать мне накладные усы и бороду? – попросил он, потом помялся и добавил: – И бакенбарды... Если можно...
– Для слежки?
– Да.
– Это и есть помощь? Конечно, достану. Закажу. Мужа не закроют?
– Пока нам помогаете, нет. Надо только подписать бумагу о сотрудничестве.
– Я ничего подписывать не буду.
– Ладно, ладно. Это потом. Вот мой телефон. Позвоните, когда усы с бакенбардами будут готовы.
Сергей протянул картонный квадратик и исчез… словно растворился в тени кустов и деревьев. Умеют же!

Назавтра Тоська попросила Пяйве заказать в театре у постижеров накладные усы, бакенбарды и бороду.
– Зачем тебе? – удивилась та.
– В народный театр. Приятель для роли попросил, – соврала Тоська.
Пяйве недоверчиво посмотрела на нее своими выпуклыми глазами сквозь толстые линзы очков. Не поверила. Но заказала и принесла. Тоська расплатилась.
Позвонила Сергею. Тот опять ждал ее после программы в тени кустарника. Прежде чем подойти к нему, она огляделась. И, проходя мимо, незаметно отдала ему сверток.
– Мы – в расчете?
– Пока да.
– Мужа не закроют?
– Пока нет.

Опер Сергей не обманул. Больше никаких «подстав» в мастерской не было. Хотя подмастерье Володя сидел на своем месте, что-то чинил, стучал... молоточком. Тук-тук... Тук-тук-тук.. Услышал анекдот про китайца и потом всё повторял: «отень кусать хотетца».
«Когда уж он наестся»?
Теперь, каждый раз выходя после работы из варьете, Тоська со страхом вглядывалась в кусты, в тени которых мог ожидать ее Сергей.
Его не было, и она успокоилась.

***

Но однажды в дверь квартиры позвонили.
Открыл Хейки.
С похмелья он был всегда злой и грубый. Ему сразу не понравился звонивший. Потому что тот был трезвый, чистый и от него пахло парфюмом. Такой бутылку с собой не принесет.
– Чего надо?
– Соседку вашу, Антонину!
Тоська была на кухне. Она услышала их разговор и насторожилась. Голос был незнакомый.
– Тонь, – заглянул на кухню Хейки, – к тебе из ментовки...
Он был тут же отодвинут железной рукой и задвинут в открытую дверь своей комнаты. А в дверях кухни появился хозяин этой руки. Молодой серьезный человек в штатском.
– У меня к вам есть дело. Пройдемте в комнату.
– А вы кто? – спросила Тоська, не двигаясь с места.
– Оттуда! – человек поднял указательный палец вверх, потом в руках у него появилась раскрытая книжечка. Он секунду подержал ее перед Тоськой, и она исчезла в кармане его куртки.
Из своей комнаты выглянул Соломон и тут же испуганно скрылся.
– Вы от Сергея?
– Да. Пройдемте к вам, – проследив за закрывшейся дверью, строго сказал человек.
– Говорите здесь. Я готовлю. Не могу оставить.
– Сегодня вечером вам надо будет встретиться с одним человеком, – понизив голос, заговорил он. – И сделать так, чтобы он в течение часа никуда не вышел из своего дома.
– У меня вечером работа. Не могу, – нервничая, Тоська шмякнула котлету на сковороду. Брызнуло масло.
– Это будет до работы. За вами заедет машина, потом вас отвезут на вашу работу. Будьте готовы. И убедительная просьба никому ничего не говорить и не звонить. Даже Сергею. Это в ваших же интересах.
Назвав время, к которому Тоська должна быть готова, он ушел.
А она еще некоторое время рассеянно переворачивала котлеты, потом выключила под ними газ и ушла к себе. Стала думать. И посоветоваться-то не с кем. "Кантор" ничего не знает... Ну не с Хейки же! Он вон тоже ошибся! «Человек» был не из ментовки, а «оттуда»! Тоська вдруг вспомнила, как недавно в компании журналистов, которые уже почувствовали себя свободными и независимыми от цензуры и органов, Рогинский-Копытин продекламировал:

Товарищ, знай: пройдет она,
Так называемая «гласность»,
И вот тогда госбезопасность
Припомнит наши имена!

Журналисты, помнится, радостно заржали: «Конторы уже скоро не будет! Некому будет припоминать!»
Может, и не будет, но пока есть. Вот приходят, пугают: «никому... в ваших интересах...» Возьму и не пойду! Что они сделают?
И опять вспомнила Рогинского-Копытина: «Жизнь отравят!»
Откуда он только знает!
Раздался звонок в дверь. Хейки открыл. Радостно заорал, кого-то приветствуя. Видно, собутыльники пришли, водку принесли! Иначе бы он так не радовался. Галдя, они ввалились к нему, зашумели...
Живут же люди! Никого не боятся! Никому не нужны! Ни милиции, ни органам! А вот «Кантор» почему-то нужен! Он ведь не диссидент, не антисоветчик... Ну да, запрещенные книги читает. Так он человек начитанный, умный, разберется... Не все книги – литература! Чего к нему привязались? Хейки с друзьями вообще книг не читают! Опер Сергей сказал, что «Кантор» с «гнильцой»! Скорее, это к Хейки можно отнести! Теперь вот и ко мне привязались! Я что, тоже «гнилая»? Одним словом, «логыки не ишши», как сказал когда-то Брежнев Райкину, когда тот пожаловался на глупость чиновников в области культуры.
Вот какая могла быть логика, например, в таком поведении «человека из органов», – вспомнился ей случай… Как-то она была участницей похода через Клухорский перевал. Закончился поход в Сухуми в доме отдыха. Купались, загорали, пели, танцевали… Как-то вечером группа, встав в круг, ритмично двигалась под Высоцкого: «вдох глубокий, руки шире...». Тоська шла мимо с утюгом, который взяла в администрации. Ее позвали танцевать, она поставила утюг в центр круга, чтобы не забыть и заплясала с остальными... К ним тут же подошел молодой человек в костюме и, остановив музыку, строго сказал, что танцевать с утюгом посередине нельзя! Потом он выяснил, что утюг поставила Тоська и велел пройти с ним для каких-то следующих выяснений. Они прошли в отдельный кабинет на первом этаже дома отдыха, и молодой человек записал ее данные. Про себя сказал, что он «оттуда», привычным жестом указав пальцем в потолок. Но Тоська была крайне молода, не испугалась и стала весело препираться. Препирались они долго: Тоська выясняла, вокруг какого предмета можно плясать... Приводила в пример разные предметы, новогоднюю елку, костер… Наконец ему эти препирательства надоели, и он пригрозил, что если еще что-то подобное повторится, то про это будет сообщено по месту ее работы! Ну и где здесь «логыка»? Прав был дорогой Леонид Ильич!
Вспомнив этот эпизод, Тоська даже рассмеялась и решила: «А вот возьму и не поеду!»
Хейкины гости уже топтались на кухне. «Я же котлеты на плите оставила!» – вспомнила она, но не пошла за ними. «Они их все равно уже сожрали».
К указанному времени приехала машина. Тоська увидела ее из окна...
Решительность пропала. Не поехать она побоялась.
Вышла. За рулем сидел сегодняшний человек «оттуда».
Она села в машину. Всю дорогу они молчали. Выехали за город. Она знала этот дорогой курортный район. Около особняка за металлической оградой, машина остановилась.
– Вот там калитка. Через час я заеду!
Тоська, иронично глянув на него, вышла из машины. Смело пошла к калитке. И, подойдя к ней, вдруг струсила: «Вот влипла! Может, не идти? Сейчас этот уедет, я подожду и уйду!»
Она оглянулась.
Машина не уехала. «Человек оттуда» смотрел на нее через ветровое стекло. Ждал. И она открыла калитку...

Через час озадаченная Тоська вышла из особняка.
Машина уже стояла на месте. Она села на переднее сиденье. Ехали опять молча. «Человек» всю дорогу как-то странно поглядывал на нее. Так смотрят на больного, чей неутешительный диагноз знают, а самому больному он пока неизвестен. Тоська тоже молчала, ни о чем не спрашивала, хотя очень хотелось спросить: «Кто это был? И что это было?»
Искоса глянула на него, заметила многозначительную ухмылку, которую он тут же скрыл и поняла, что он ничего не ответит, только так же ухмыльнется...
И всё-таки кто это был, этот старик, для которого надо было примерять дорогие старомодные платья, которые были аккуратно развешаны на длинной вешалке за ширмой с зеркалом.
– Try on the dress one by one! – только и сказал он ей, когда она вошла в зал. Почему-то на английском. «Примерять платья одно за другим!» – перевела она. – «Надеюсь, что правильно!»
Выбрала самой красивое, из мшисто-зеленого панбархата. Ей этот цвет шел к глазам. От платья шел легкий приятный аромат.
Каждое платье пахло по-своему...
Старик молча сидел в кресле. Как только Тоська появилась из-за ширмы, он закинул голову, как это делают коллекционеры, знатоки живописи, посмотрел на нее каким-то застывшим взглядом, потянул носом, жестами показал: повернуться, покружиться, пройти... Потом – взмахом руки – надевать следующий наряд.
Она надела следующее платье, из шифона. Вышла...
Он затрепетал ноздрями, опять потянул носом воздух, довольно кивнул головой и нажал клавишу рядом стоящего магнитофона...
Зазвучало танго. Тоська знала эту музыку. Танго ревности.
– Пьяцолли, – сказал старик, протянул руку.
Она подошла, он сжал ее руку в своей, сухой и твердой, встал и повел в танце. Руки у него были крепкие и танцевал он хорошо. Тоська легко включилась в танец.
В другом платье,  шелковом с «плечиками», они танцевали танго Гарделя...
Так она и протанцевала со стариком целый час в красивых платьях, от которых, как от цветов, исходил волнующий аромат…

***

На следующее утро ее разбудил телефонный звонок.
Уверенный нагловатый голос представился и поинтересовался, знает ли муж, где и с кем она была вчера вечером? И уже с угрозой в голосе добавил, что, если она не хочет, чтобы он узнал это от них, и если сама она не хочет неприятностей, то им нужно встретиться – иначе они сами вызовут ее куда надо.
– Я подумаю! – Тоська покосилась на спящего мужа и повесила трубку. Так вот чего так ухмылялся этот «человек» на обратном пути!

Проводив Глеба на работу, она тут же отыскала телефон Сергея. Хорошо, что не выбросила. Позвонила обладателю накладных усов и бакенбардов: отрабатывай!
– Деньги были в валюте? – страшным шепотом спросил он.
– Какая валюта! – возмутилась она.
– Слава те господи! – понял он по-своему. – Если бы в валюте, трудно было бы отмазать! А так – сейчас разрулю.

Скоро в дверь позвонили. Тоська открыла. На пороге стоял очередной неизвестный.
– Вы к кому?
– К вам! – незнакомец снял очки и подмигнул. – Маскировочка!
Это был опер Сергей. Приехал таким Штирлицем. В темных очках, в накладных усах, бороде. И даже бакенбарды нацепил… Маскировался, чтобы не раскрыть своего агента.
Они прошли в комнату.
– Если бы в валюте, трудно было бы отмазать! – деловито начал он. – А так – разрулил. Всё в порядке!
– Да не было никаких денег! Я же вам помогала! Человек сказал, что от Сергея.
– Я никого не посылал.
– А он сказал…
– Водички принеси, пожалуйста!
– Минералка есть, – Тоська подошла к холодильнику.
– Нет! Мне – из-под крана!
Она пошла за водой. Принесла.
– А человечек-то этот был не из нашей конторы! – попивая маленькими глотками воду, рассуждал он. – Ментовская разводка.
«Ай да Хейки! Не ошибся!»
– И зачем им это было нужно?
– Как зачем? – удивился опер. – Хотели взять тебя «на крючок» и осведомительницей сделать. Ты знаешь, куда тебя отвезли и с кем ты встречалась?
– Нет.
– И лучше не знать! Но мелко они работают. И с деньгами тоже...
– Да не было никаких денег! Честно!
– Не было? – посмотрел он на нее взглядом участкового, который иногда заходил к Хейки на предмет выяснения или выявления украденных его собутыльниками вещей.
– А ты в сумочке смотрела? Посмотри! – он кивнул на ее сумку на холодильнике.
Она, пожав плечами, подошла, открыла ее. Трубочку из скрученных купюр, перетянутую резинкой, увидела сразу – лежала сверху.
– А говоришь – не было! Если бы не я, сейчас бы менты к тебе явились!
– И что?
– А то, что это – меченые купюры! И номера переписаны! Они – доказательство твоей вины!
– Какой вины?
– Скажут – своровала!
– И скрутила в трубочку? Как пОшло!
– Что пОшло? – не понял Сергей.
– Эта скрученная трубочка! Да и вообще всё это! Я не знаю, откуда они взялись!
– Все так говорят. Но мы своих не бросаем! Давай сюда!
– Берите…
Сергей накинул на деньги платок, взял их и положил к себе в портфель.
– Вот и всё. Теперь можешь не бояться.
– Черт знает что!
– Да уж! Менты творят беспредел, – согласился опер. – Вот у нас на тебя другие планы.
– Что за планы?
– Я не имею права их разглашать.
– Но я же должна знать про себя!
– Ну хорошо... – согласно кивнул он и, понизив голос, стал говорить. – Планы такие… Будем использовать твою красоту и твою экзотическую работу в варьете. Танцовщицы всех привлекают. В наших планах твое знакомство с нужными нам людьми. Шикарные рестораны, гостиницы, курорты… Драгоценности, меха, страусиные перья… Адреналин от тайного задания! – воодушевленно говорил он. Опер был молод и верил в то, что говорил. Верил в то, что от возможности такой роскошной жизни не откажется ни одна женщина.
У Тоськи похолодели руки и застучало сердце: неужели уже нельзя ничего сделать, чтобы отстали?
– Ну, как тебе такая перспектива?
– Вы предлагаете мне стать второй Мата Хари?
– Да! Да. У-уф... – выдохнул он так, что отклеился ус.
– Но у меня семья, дети малые… – от отчаяния врала она. – Я не могу их бросать.
– Да... – потускнел он. – Семья – это святое. Тоська знала, что он недавно женился, и жена ждет ребенка (обмолвился как-то сам).
– Но пожить такой жизнью... Неужели не хочется? Такая перспектива!..
– Мату Хари расстреляли! – срывающимся голосом, как будто речь шла о ней самой, сказала Тоська. – Вы о такой перспективе? Да и аксессуары шпионской шикарной жизни меня не впечатляют. А адреналин я каждый вечер получаю, выходя на сцену в стразах, жемчугах и страусиных перьях! – приукрасила она богатство своего костюма.
– Но есть еще такой аргумент – деньги. За такую работу хорошо платят.
– Нет, извините. Я не хочу быть Матой Хари.
– Не хочется быть такой... роскошной авантюристкой, открывающей ногой любую дверь? Не верю!
– Меня учили, что в дверь надо прежде постучать.
– Да? – недовольно глянул он, но, не сдаваясь, применил еще один довод: – Только теперь на нашу помощь вы можете не рассчитывать! Мы помогаем тем, кто помогает нам! Что теперь с этими деньгами делать? – кивнул он на портфель.
Обращение на «вы» подчеркнуло теперешнее положение Тоськи.
– Они – не мои! И вы это отлично знаете! На них нет моих отпечатков пальцев.
– И без денег найдется что предъявить! – усмехнулся Сергей.
– У вас ус отклеился, – сказала она, напомнив, кто ему помог с постижем.
Но Сергей, поморщившись, уже отдирал усы и бороду, забыв про бакенбарды. Низко приклеенные, они растрепались, придавая голому лицу глупый кошачий вид. Маскировка была уже не нужна. Тоська не захотела стать второй Мата Хари. Ее теперь не надо скрывать. Она – уже не его агент.
Он ушел.
«Кто же подложил деньги в сумку? Старик, любитель танго? Вряд ли. Он или сидел в кресле, или танцевал... Может, кто еще был в доме?.. Человек за рулем?.. Или опер Сергей, когда она ходила за водой? Провокаторы! Что, этим можно «взять ее на крючок»? Получилось или нет?
 
***

Через неделю «человек» снова позвонил.
Тоська узнала его по голосу и по манере говорить.
– Я – от Сергея! Он просил передать, что сегодня надо опять встретиться с тем человеком.
– Сергей сказал, что он вас ко мне не посылал! Вы меня обманули и еще деньги подсунули! Чтобы потом шантажировать!
– Шантажировать можно и не деньгами.
– Я уже сказала Сергею, что больше помогать вам не буду.
В трубке молчали. Тоська напряглась: «Чем еще пригрозят?»
И услышала неожиданное:
– Этот человек – слепой...
– Слепой? – не поверила она. – Он же танцевал... платья разглядывал...
– Он чувствует мир на ощупь, видит образами и запахами.
– Вы прямо поэт! Только я не понимаю, зачем вам это нужно! Он что, ваш  родственник?
На другом конце молчали. Тоська подождала и положила трубку.
Вспомнился неподвижный взгляд старика... Такой же взгляд был у слепого в недавнем фильме, который они смотрела в клубе кинолюбителей.
Это был итальянский фильм «Profumo di donna». «Запах женщины», перевел приятель-хиппи, который провел ее с Глебом на закрытый просмотр.
– Фильм получил Гран-при в Каннах, – как всегда быстро и вполголоса рассказывал он, расставляя стулья в зале. Тоська слушала, помогая ему. – В свободный прокат он не выйдет! Там эротический ночной клуб показывают, где официантки обслуживают топлес…
Фильмом Тоська была потрясена!
Что чувствует здоровый, сильный мужчина, потерявший зрение, цинизмом скрывая страдание, которое будет сопровождать его до конца жизни? Цинизм напускной, который дрогнет, когда, слушая слова молитвы, он заплачет...
А музыка, сопровождающая фильм!
Она запомнила имя композитора – Армандо Тровайоли.
А слушая песню Пеппино Гальярди, сама заплакала, как заплакал герой Витторио Гассмана, и почувствовала вдруг такое облегчение! «Che vuole questa musica stasera...» Музыка для вечера, как перевел название всё тот же энтузиаст закрытых просмотров. Мелодия песни не запоминалась: она могла напеть только начальную фразу… Это был тот случай, когда музыка существовала не отдельно от нее, а была ее внутренним состоянием, ее настроением, возникающими эмоциями.
«А может, этот человек, с которым она танцевала танго, так же страдает? Может, он – разведчик, потерявший зрение, выполняя какое-то опасное задание? И звонивший «человек» не имеет права раскрывать это!
Конечно, он – разведчик, раз о нем так заботится контора… Может, танцы – это единственное удовольствие, что осталось в его жизни?..» – стоя у телефона, размышляла она: «Зря я отказалась! Я могла бы расспросить его, что-то узнать!»
Снова зазвонил телефон.
– Это опять я...
– Я поеду! Заезжайте за мной! – сказала она и нажала отбой.
Телефон снова  затрезвонил.
– Я же сказала...
– Тонь, – раздался голос приятеля-хиппи, – в мастерской был обыск! Глеба забрали в ментовку. Сейчас к вам домой с обыском придут… – торопливо договорил он. – Там главный мент Жуховицкий… Партию бриллиантов ищут…
И тут же раздался требовательный звонок в дверь.
Открыл сосед Соломон.
Постучал к ней:
– Ты дома? Тут…

Тоська вспомнила, что сказал Сергей на прощанье. Слов на ветер не бросает! Пришли! Но пришедшие были не из органов! Из милиции! Значит, не Сергей! Господи, она уже в этом разбирается!
Обыском в квартире руководил не Жуховицкий... Другой. Опер Николаев. У него были острые скулы и жесткие черты лица. Потом Тоська увидит французский фильм «Багровые реки», и Венсан Кассель, играющий полицейского, в точности напомнит опера Николаева.
Понятыми взяли Соломона и толстую соседку-татарку из квартиры напротив. Хейки с подружкой закрылись у себя в комнате и сидели тихо, боялись, что к ним пристанут.
Соседка-татарка в пестром халате и в платке стояла у двери. Она всегда ходила в цветастом платке, накрученном на голове, и давала Тоське деньги в долг. Деньги у нее хранились в толстом маленьком кошельке и, когда она днем ложилась спать, клала его под подушку, откуда и доставала, выдавая несколько смятых бумажек.
Сейчас она смотрела на снующих по комнате ментов своими карими глазами и было непонятно, как она к этому относится.
Соломон стоял испуганный, но потом осмелел и с интересом наблюдал, как мент выгребает из бархатной шкатулочки Тонину бижутерию... Извлек свернутую ленту со стразами, развернул... Стразы, которыми она обшивала шапочку для костюма варьете, сверкали...
– Нашел! О, как придумали прятать! – обрадованно показал он старшему, руководившему обыском. – На ленту пришивают! Это они и есть... бриллианты? Да?
– Ну что вы... что вы... – встрял Соломон. – Это – стразы! Я в этом понимаю... Немного...
– Понимаете? Откуда? – повернулся к нему старший, и часовщик тут же умолк.
Тоська стояла у окна. Глянув в него, она увидела машину «человека». Он въехал во двор, сидел в машине, ждал. Потом вышел, посмотрел на окна, вошел в подъезд, поднялся. Дверь в квартиру была не заперта. Он вошел, заглянул в комнату, встретился глазами с ней...
– Ты что, Скидлер? Забыл что? – увидел его Николаев.
– Нет... Ребята сказали... Я так, мимо шел...
– Иди, иди...
Он опять посмотрел на нее и вышел.
– Скидлер... – хмыкнул Николаев. Хотел еще что-то сказать, но при ней не стал. Вышел в коридор, и Тоська, прислушавшись, услышала его слова:
– Хитрый черт! И нашим и вашим! Свои дела тайком обделывает. Девочек за деньги поставляет, а потом милицией пугает, сажает их на «крючок»!
– Ага… а еще… – стал что-то неразборчиво рассказывать мужской голос.
«Какая же я дура! Меня просто использовали... Платная партнерша! Жиголо! «Слепой разведчик»... Пеппино Гальярди, Гассман... Дура! Когда я поумнею?»
У нее заболела голова и к горлу подступила тошнота...
– Можно воды?
– Воды просит... Дать? – выглянул в коридор к Николаеву молодой опер.
– Ну дай, конечно! Чего спрашиваешь?
– Я так... для порядка, – смутился тот.
– Он правильно спросил! – подал голос Соломон. – Я знаю, что в стакане воды можно спрятать бриллианты. Они в ней не видны.
Татарка скосила на него глаза и поправила платок. Тоське показалось, что она покрутила пальцами у виска.
– Это вы к чему? – Николаев вошел в комнату.
– К слову... Только к слову... – занервничал Соломон.
– Дайте же мне, наконец, попить! – не выдержала Тоська.
Опер тут же вышел, вернулся со стаканом воды, посмотрел ее на просвет и протянул ей.
– Вот. Все бриллианты я и проглотила! – у нее еще хватило сил шутить. – Можно обыск заканчивать.

Обыск закончили уже под вечер.
– Могу я мужа увидеть?
– Завтра утром вернется – увидите!
Они ушли.
Тоська осталась одна. Ей захотелось лечь, закрыть глаза и обо всём забыть. Но она заставила себя собраться и отправиться на работу.
Вышла в коридор.
Из кухни тут же выглянул Соломон.
– Антонина, ты извини. Я тут с перепугу наговорил. Как будто кто за язык меня тянул. Не соображал, так испугался! Они еще придут?
– Кто ж их знает! Никто от этого не застрахован. К вам тоже могут… – сухо сказала Тоська и ушла, оставив Соломона в душевном смятении, сама не испытывая при этом никакого сожаления. «Жестокой становлюсь… Он же извинился. Надо было успокоить...» – пришли мысли на улице, и ей даже вернуться захотелось, но она не вернулась…

– Что это с тобой? – внимательная Пяйве разглядела ее сквозь толстые стекла очков. – Плакала?
– У нас обыск был.
– Что искали?
– Бриллианты...
– Хер-рней занимаются! – ее глаза под линзами очков зло блеснули. – Сможешь выступать? Или освободить?
– Смогу. Хоть отвлекусь от этого кошмара.

На ночь Тоська слушала песню Пеппино Гальярди из фильма и думала, что Скидлер больше не позвонит, и она так и не узнает, кто же этот слепой старик, любитель танго.


***

Утром вернулся "Кантор".
Они сходили в мастерскую.
Посмотрели на дело рук милиции...

Вот так, походя, разрушили дело, разгромили ювелирную мастерскую. Наверное, это было им приятно. Наверное, они испытывали удовольствие, какое испытывает мальчишка, отрывая крылышки мухе. Они разрывали бумагу с информацией о заказчике, в которую был завернут заказ, сбрасывая всё со стола... топча ногами... Не свое.

«Кантор» потом повесил на дверь мастерской объявление для клиентов, чтобы за своими заказами и по всем вопросам они обращались к менту Жуховицкому. И его телефон – крупно. Тот взбеленился от звонков...
И долго потом приходили за своими заказами клиенты к ним домой.
И Тоська ползала по полу мастерской и, как могла, собирала все бумажки с информацией о заказе, разбросанные отремонтированные очки, запаянные цепочки, сережки и кольца... Потом, извиняясь, отдавала приходившим.

А опер Николаев подружился с "Кантором". И стал бывать у них в гостях, что вызывало гнев у бывшего диссидента Леонида Пананского, когда он встречал его у них дома. (А может, это он писал доносы и теперь просто боялся разоблачения при встрече с ментом: вдруг тот, что знает?)
А Тоська не могла понять, в чем причина этой дружбы. Но в фильмах иногда показывали подобные ситуации, и она примирилась с этим непонятным.

Когда менты «успокоились», за них взялись «конторские». Опять – очередной донос? Теперь они искали запрещенную литературу.
Кантору кто-то дал «В круге первом» Солженицына. Вернее, продал экземпляр перефотографированного запрещенного романа. Его тут же выпросил почитать приятель Юрка Лабковский.
Как-то вечером позвонили в дверь. Тоська испуганно посмотрела на мужа: «Менты?» Он пожал плечами, пошел открывать.
Вскоре из коридора послышались мужские голоса с извиняющимися интонациями. С такими голосами милиция не приходит.
В комнату вместе с мужем вошел приятель Юрка, а рядом, переступал с ноги на ногу, перепуганный мужчина в шляпе и расстегнутой теплой куртке. Под курткой был виден сбившийся галстук.
– Глеб, извини! – говорил Юрка. – Это всё отец! Я уже собрался тебе нести роман, а он...
– Поймите, я испугался! – объяснял Юркин отец дрожащим голосом. – Я испугался, что придут, увидят и посадят! Вы же знаете, что Солженицын... – он понизил голос до шепота, – запрещен!..
«И здесь Солженицын! Наваждение какое-то!» – Тоська обескураженно покачала головой, вспомнив Новосибирск.
– Зря вы, девушка, головой качаете! – глянул на нее отец Юрки, поправляя галстук. – Вы – молодые! Вы не знаете, как бывает!
– И где книга?
– Он ее сжег! – вздохнул Юрка.
Отец кивнул: «Да, испугался, сжег...»
– Ладно, – махнул рукой Глеб. – Не переживайте так.
– Спасибо! Большое спасибо! – отец благодарно кивнул и поспешил в коридор.
– Глеб, ты извини! – опять сказал Юрка.
– А отца-то зачем привел?
– Чтобы ты поверил.
Глеб похлопал его по плечу, провожая из комнаты.
– Слушай! А ты еще говорил, что у тебя есть эта, как ее... книга «Раковые яйца»! Можешь дать? – просительно сказал он, остановившись в дверях. – Я верну! Отцу не покажу!
– Юр, ну зачем тебе эта головная боль? Лучше смотри свои порники! – подтолкнул его Глеб из двери в коридор.
– О! У тебя есть что-то новенькое? – взбодрился Юрка, кивнув на шкаф, где у мужа стояла коллекция порнофильмов. «Созерцатели!» – усмехнулась Тоська.
– Ты уйдешь, наконец? – не выдержала она.
Глеб вытеснил приятеля в коридор и закрыл дверь.
– Что за «Раковые яйца»? – спросила Тоська, когда он вернулся.
– Он перепутал. Соединил «Раковый корпус» Солженицына и «Роковые яйца» Булгакова.
– Деньги-то за сожженную книгу отдал?
– Нет.
– Почему? Он же взял у тебя книгу и не вернул.
– Ну, он взял, но сжег-то не он.
– И где здесь логика? – воскликнула Тоська и с горечью сказала: – Если бы ты знал, как мне все эти твои друзья-приятели надоели! И твои дела с ними!
– Ну всё-всё! – Глеб подошел к ней, приобнял, но как-то не крепко, не надежно.
– Всё уже позади.
– Ты уверен? – отстранившись, посмотрела на него она.

***

Тоська оказалась права. На следующий день к ней домой прибежал испуганный приятель-хиппи, противник советской власти. Прибежал и сообщил, что он только что из мастерской. Зашел в мастерскую, а там – серьезные люди из «конторы». Что-то опять ищут...
– Опять бриллианты?
– Нет, что-то запрещенное. Глеб просил передать, чтобы ты посмотрела дома, всё ли в порядке.
– Юр, на всякий случай, возьми с собой... – вспомнила она про гибрид «Раковые яйца», но не успела договорить.
– Не-не-не! – взвился хиппи, чуть из штанов не выпрыгнул. – Они сказали, чтобы я ничего из дома не брал! Они проверят! Я и так помог. Предупредил! Не каждый бы так смог!
И храбрый хиппи бросился прочь, только джинсы «нулевого облегания» мелькнули в дверях...
Через полчаса в дверь позвонили.
Тоська открыла.
Перед ней стояли два аккуратных молодых парня, в черных костюмах и белых рубашках. «Не милиция»! Тоська уже их различала. Такие «шестерки». Она вдруг подумала, что так выглядел ее завидный институтский кавалер, музыкант и спортсмен, похожий на артиста Де Ниро. Его после окончания института тут же завербовали в областное КГБ. Как-то она увидела его на такой службе: в стайке одинаковых аккуратных черно-белых мальчиков он придерживал парадную дверь, куда входило важное пузатое начальство. Тоська встретилась с ним взглядом и сразу же отвела глаза в сторону, чтобы не конфузить его. Он не отвел. Наверное, он такой же «шестеркой» первое время бегал и выполнял дурацкие приказы... Как вот эти...
– Ваш муж просил отдать нам кое-что. Вы знаете что. Мы спрячем. Это в ваших же интересах!
Честнее глаз, чем у них, Тоська в жизни не видела.
– А кто вы такие? Я вас не знаю.
– Друзья! – предсказуемо ответили они в один голос.
– Вы опоздали, мои храбрые друзья. Вас опередили ваши друзья из другой конторы. Идите и доложите своему начальству, что вы задание завалили. Плохо работаете.
Сказала так Тоська и закрыла дверь.
Из комнаты тут же появился трезвый и злой Хейки. За спиной маячила его очередная подруга. Предыдущая ушла от него в Тоськином плаще. Сняла его с вешалки, надела и ушла.
Они подслушивали.
Выскочил в коридор из своей комнаты и Соломон Маркович.
Смятенные чувства уже оставили его. Он был воодушевлен.
– Надо жить просто и честно, как живут все честные люди! Смотреть русское телевидение, а не «финнов»! Есть простую еду. Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут! – нервно говорил он с интонациями Тоськиного свекра.
(Тот тоже, узнав про обыски, разозлился не на «конторских», а на их жертвы, то есть на сына с невесткой. И тоже сказал про кашу… «Надо жить, как все! Не деликатесы есть! Простую еду... Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут!» Свёкра можно было понять. Он был напуган жизнью. Отца его, краснодеревщика из Киева, посадили по доносу, когда кому-то понадобилась его хорошая квартира. Наверное, и у Соломона Марковича была причина бояться…)
– А то и к нам придут! – проблеял Хейки. Подруга кивала головой за его спиной.
– Хейки, заткнись! Честные люди! Пусть лучше твоя краля плащ мой вернет! – крикнула Тоська и повернулась к Соломону, озвучив причину его боязни. – «Ка-аша»! А сами левые заказы принимаете!
Соседи исчезли. Всё, что она сказала им, было правдой.


***

Все эти события последнего времени с обысками, милицией, органами лишили Тоську спокойствия и уверенности. Она ждала неприятностей, которые должны были обязательно последовать и неминуемо «отравить им жизнь», как сказал всезнающий журналист Рогинский-Копытин.
Каждое утро она заглядывала в почтовый ящик: нет ли там писем с доносом и «разоблачениями»? Нет ли ее фотографий из варьете? Вдруг их определят как запрещенную эротику? – испуганно думала она.
На нее как будто морок нашел.
 
Но однажды в книжном магазине она увидела книгу прозы и стихов местной поэтессы, «нашей местечковой Ахматовой», как уважительно назвала ее издательница Валентина. Поэтесса, помнится, страшно обиделась.
Тоська полистала, прочитала кусочек прозы, споткнулась на первой тяжелой метафоре. Стихи поэтессе удавались лучше. На задней обложке была помещена ее фотография. Вывернув голову, она смотрела на читателя из-за своего оголенного полного плеча, которое переходило в оголенную зрелую спину, драпированную внизу шалью или какой-то одеждой.
Это, что же? Эротика больше не под запретом? Хотя это – скорее обнаженка, как сказал бы Глеб. Он в эротике понимает. Она пробежала глазами по книгам на полках. А вот еще! Обложка книги писателя Бролера. Сам монтирует обложки, вырезает из заграничных журналов голых красоток с арбузными бюстами. Был бы женщиной, вот так же, как писательница, разделся бы для рекламы своих книг…
И от этих ясных и трезвых мыслей морок у Тоськи прошел.
Она вдруг поняла, что теперь всем этим конторам будет не до нее. Пришло другое время. На ней уже не заработаешь ни денег, ни чинов.
Как сказал Глеб – все сейчас заняты внезапно открывшейся для них жизненной перспективой. Нищей и бесправной – для одних. Богатой и успешной – для других. Одним надо будет это осознать, другим – успеть.
Тоська так обрадовалась своему открытию, что даже не дала себе задуматься, какая из перспектив, обозначенных Глебом, ожидает их.


Умный Рафик

Инженер Маркус работал в местном ЖЭКе начальником эксплуатации жилого фонда района. Руководил отделом эксплуатации, вел приемы жителей, принимал жалобы от населения...
Душа от такой работы не пела. Душа пела, а вместе с ней и Маркус, только тогда, когда он играл на гитаре в созданном им самодеятельном ансамбле. Домашние и жена его увлечение не поддерживали, потому что были люди практичные и знали, что творчество, как хобби, денег не приносит, а от серьезного дела отвлекает.
Маркус так не думал. О своей работе в ЖЭКе он вообще не думал. А ведь эта работа была его капиталом. И надо было позаботиться, как его выгодно использовать, пока не подошло то время, когда можно будет оказаться ни с чем даже на такой должности.
А время к этому шло...
Когда ЖКХ либерализовали, то связи с начальниками были уже не нужны. Но Маркус об этом не думал. Он был человек увлекающимся и не деловым.
Вот и сейчас он был не на работе, а в нежилом фонде, в старом доме. Сидел в квартире молодой хозяйки, к которой испытывал симпатии. Молодой хозяйкой была Тоська. Это временное жилье он предоставил ей по большому блату на время ремонта их новой квартиры.
Квартира была новой – только по факту обмена. А на деле квартира была старой и засранной донельзя. В ней до обмена жила женщина Дадашева.
На кухне у нее стояла клетка с кроликами. Дадашева кормила их котлетами, которые приносила с работы. Она работала посудомойкой в столовой автовокзала. Кролики от этих котлет были огромными, как собаки. Только что не гавкали. Клетку она не чистила. Не было времени. Потому что в свободное время она выпивала со знакомыми. Закусывали они всё теми же котлетами. И квартира была пропитана кислым запахом бормотухи и резким запахом кроличьей мочи.
Чтобы обмен состоялся, Тоська с Глебом выплатила за нее весь ее полугодовой долг.
А наверху над квартирой Дадашевой была коммуналка с ванной. В коммуналке лучшую комнату с эркером занимал мент Гусаров с пьющей женой и двумя детьми. Мент от такой семейной жизни был постоянно злой и нервный. Мылись в ванной они так, что после каждой их помывки вода заливала квартиру Дадашевой. На потолке ее комнаты рыжело огромное пятно, масляная краска в одних местах на нем вздулась, в других отслоилась и висела лоскутами...
Жуткий вид! Да еще этот запах кроличьей мочи и винного перегара, пропитавший всю квартиру!
Маркус, как начальник ЖЭКа, пришел и начальственно осмотрел ванную наверху в коммуналке, потом прислал рабочих, которые пол в ванной наглухо забетонировали. Мент Гусаров счел это за унижение. И вслед за этим чувством возникла естественная классовая ненависть к въезжающим новым жильцам. Он увидел в них новый, ненавистный ему, класс богатых. Хотя сам он не бедствовал, но выпивающая Дадашева с кроликами была классово ближе ему и понятней.

На свое новое местожительство Вера приехала с вонючими кроликами в нечищенной клетке.
И, когда утром, после ночной попойки, сосед Хейки вышел на общую кухню и увидел эту клетку, а в ней каких-то серых чертей, жрущих котлеты и подмигивающих ему, он решил, что к нему пришла «белочка»...
Но когда ему в нос ударил зловонный запах, заставивший даже его брезгливо сморщиться, он понял, что это – не «белочка»! Запах той «белочки», по сравнению с этим, был запахом амбры. Хотя он никогда не нюхал амбры в отличие от запаха «белочки».
– Кurat! – озверел Хейки и хотел спустить клетку с лестницы.
Но Вера не дала. Она распрямилась перед ним и произнесла слова, ставшие ключевыми и урегулировавшие их отношения:
– А ну, отошел! Руки убрал! Я тебе тут – не Тонька!
И Хейки присмирел. Ушел к себе.
– Ну что? – спросила его сожительница.
– А ну ее! – сказал Хейки.
Гранаты у Веры были не той системы.
 
Сейчас Маркус принес показать Тоське кассету с записью своего первого выступления с ансамблем на открытой летней веранде ресторана. Ему очень хотелось похвастаться. Он вставил кассету в видик, и на экране заметалась непрофессиональная запись... Сначала он снимал дорогу, по которой они ехали в этот ресторан. Тоська терпеливо смотрела на скачущие пейзажи и слушала дурацкие комментарии его попутчиков. Маркус сначала смотрел с интересом, объяснял, где они едут, кто что говорит... Потом ему надоело, и он включил быструю перемотку...
– Это еще неинтересно... А... вот-вот... – нашел он нужное место. – Вот сейчас я... Вот я... Слышно только плохо!
Вот он крупным планом... ударяет по струнам. Сейчас запоет. Маркус напрягся... Смотреть на себя всегда немного стыдно. Никогда себе не нравишься, представляешь себя другим, получше, что ли... Он напряженно смотрел на экран.
Тоське было неинтересно, но она учтиво смотрела. Она была благодарна Маркусу за помощь, хоть и не безвозмездную.
Но не успел Маркус запеть с экрана, как раздался звонок в дверь.
Пришел Рафик, сосед из квартиры напротив. Маленький, чернявый татарин. Компанейский, разговорчивый, добродушный. У него – жена-эстонка и дочь. Дочь не любит своего отца нетитульной нации и считает его глупым. На выпускной вечер весь класс по традиции заказал кольца с сине-черно-белым эмалевым триколором, и она, на всякий случай, объяснила ему, что это просто цвет васильков и ласточек. «Ребенок мал – рукам тяжело, повзрослел – сердцу тяжело», – сказал на это Рафик. Он любит говорить своими пословицами. Иногда непонятными.
Сосед Рафик часто заходит в гости. Вот и сейчас он зашел посидеть, поболтать и уходить быстро не собирается. Маркус это понял и уже ненавидит мелкого татарина.
– Что это вы смотрите? – Рафик весело таращится на экран и смеется: – Кто это такой с гитарой?
Маркус не удостаивает его ответом.
– Это Маркус играет! – отвечает Тоська и добавляет, чтобы Рафик поуважительнее себя вел: – Наш домоуправитель.
Но веселый татарин знает, кто это. Бывал он в жилищной конторе, видел начальника. У него просто отсутствует чувство заискивания и угодничества.
Басурманин, что с него взять!
– И у лягушки бывает возлюбленный! – говорит Рафик и смеется.
– Это ты про что? – спрашивает Тоська.
Маркус выключает видик, выдергивает кассету...
– Потом досмотрим! И уходит недовольный и злой.
– Эх, Рафик, – говорит Тоська, – что ж ты человека обидел?
– Зато тебе хорошо! – хитро улыбается Рафик.

Когда пришло время больших возможностей по приобретению государственной собственности в личную, то самые деловые и умелые отхватили себе лучшее. Маркус, занятый своим музыкальным творчеством, опоздал, и ему достался невзрачный ресторанчик под арками в подвальном помещении. Жена злилась. Маркус же был доволен: теперь он мог посвятить себя игре на гитаре.
– Умеющему плясать и одной доски достаточно! – сказал Рафик на это.


Кооператив

Капитализм пока не наступил, кооперативное движение набирало обороты. У бандитов и ментов опять появилась работа. И деньги... Кооперативы, образующиеся при чем-то, потихоньку выпивали соки государственной экономики.
Создавали кооператив два человека. Люди грамотные, образованные. Леонид Пананский и "Кантор". Они писали Устав, а Тоська, приходя вечером из варьете, переписывала его  начисто, от руки. Потом Лёня перепечатывал его на машинке «Ромашка» у себя на работе.
Ювелирная мастерская была разгромлена бравыми ментами так, что Кантор не мог заставить себя снова начать там работу. Со временем бы начал.
Но кооперативу нужен был юридический адрес. Им стал адрес мастерской.
Это было его большой ошибкой.
У него единственного было свое дело, которое кормило.
У Пананского и остальных, пришедших в кооператив, не было ничего: они были бедны, как церковные крысы.
Третий член кооператива был скромным молодым мужчиной по фамилии Назаратий, с дипломатом, в котором позвякивало что-то металлическое. Это были детали для серег. Он с женой занимался сборкой бижутерии. Это был их маленький бизнес. Детали они получали у хозяина, местного кооператора.
Целыми днями в ювелирной мастерской кооператоры перебирали и паковали маечки для продажи. Вечером Тоська убегала танцевать в варьете.
Вскоре Кантор получил помещение для магазина. Маечки больше не паковали. Просто переставляли этикетки производителей на свои.
Кооператив пополнялся новыми людьми. Приходили знакомые и незнакомые. Мелким бесом влез, неизвестно откуда взявшийся интриган Гурович. Бес – мелкий, интриган – крупный! Приходящие быстро становились своими. Тоське это напоминало комсомольскую ячейку.
Вот семейная пара Розановых. Командуют «Стимулом». «Стимул» – один из приемных пунктом  Вторсырья. «Сбор вторичного сырья – дело большой государственной важности»! Там производился обмен макулатуры на дефицит. Если сдать 20 кг макулатуры – получишь талон, купишь один том Дюма. Сдаешь еще – наклеишь в талон марку. И покупаешь второй том... Так можно было купить всего Дюма. А еще у супругов можно было по блату достать туалетную бумагу! За это их уважали.
Леонид Пананский очень любил быть первым! Он выучился в Москве на экономиста. Это давало ему право считать себя специалистом в кооперативном деле. И действительно, его знания пригодились. Именно он придумал менять этикетки производителей на свои. «Для этого не нужно иметь высшее образование! Здесь нужна только природная жуликоватость!» – иронизировал гениальный Кантор.
Однажды Леонид встретился с индивидуальным предпринимателем, умелым Гариком. Встретились два волка. Один – образованный, культурный, с грамотной речью; другой – не только без высшего, но и кажется даже и без среднего образования, не имеющий привычки к чтению и письму.  В слове «бухгалтер» он делал пять ошибок.
Но поразительно, что у них, таких разных, был одинаковый менталитет! Они посмотрели друг на друга и показалось, что шерсть на загривках встала дыбом... И что вот-вот... они  зарычат и бросятся друг на друга... Р-рр-рр... Зрелище!
Гарик был умный торговец. Такими раньше были купцы. Безграмотные, но считающие каждую копейку. Прибыль не упустят. В руководстве кооператива таких не было. Образование мешало. И желание обогащения выходило на первый план.
Эти годы – годы шальных денег.

И вот уже «сборщики бижутерии» присматривают себе дом для покупки. Пара из «Вторсырья» – квартиру в центре. А у Леонида Пананского появляется дача, купленная у портного Иосифа Рохельчика.
Туда, матерясь, везут надувную лодку его друзья, принятые им в работники кооператива. Матерятся потому, что больно это похоже на господ и слуг. Сам Леонид едет впереди на своей новой дорогой машине, показывая дорогу. Друзья – на старой машине с прицепом, где громоздится надувная лодка. Уже зреет классовое чувство ненависти к новым буржуям, с которыми раньше были равноправными приятелями.
На даче у портного Иосифа был затон. Там можно было плавать на лодке. Портной  продавал дачу, потому что собирался уезжать в Германию. Продал с выгодой для себя. И с Леонидом расстались полюбовно. Но когда Иосиф Рохельчик позже приедет в родной город из Германии и ностальгически придет на бывшую дачу, то его туда не пустят охранники. Прошла любовь, завяли помидоры!
Леонид так и не смог поплавать в лодке по затону портного. Лодка дала течь. Кто-то продырявил ее. Друзья-приятели, оказавшиеся у него в работниках?
Кооператив оказался тоже продырявленной надувной лодкой, давшей течь. Амбициями продырявленный. Один видел себя уже хозяином-миллиардером, другой – купцом-меценатом из пьесы Островского, бывший собиратель бижутерии с дипломатом – управляющим, в любой момент могущий занять место хозяина. Остальные старались соответствовать амбициям каждого.
Бес Гурович тайком ковырял в «лодке» крупным гвоздем и был готов заткнуть дырку своим телом, чтобы остаться на ней незаменимым спасателем.
Амбициозный Пананский всё-таки пробился в первые. И вновь пришедшие люди воспринимали его, как единственного хозяина.
Честолюбивый Кантор оставил их лодку и отправился в свободное плавание: занялся созданием танцевального театра.
Тоська была рада этому.
Общение с женами внезапно разбогатевших мужчин утомляло.
Жены уже соревновались друг с другом в дороговизне и количестве украшений. Совсем как княгиня Мария Павловна и императрица Александра Фёдоровна.
А ведь совсем недавно они были простые и тихие. Кто-то работал технологом на заводе, кто-то учителем в школе…
Кооператоры уже активно торговали в магазине, зарабатывали шальные деньги, богатели. И менялись…


Театр «Жако»

Хореографом в создаваемом театре попробовала себя Тоська.
У нее был многолетний танцевальный опыт в варьете. А искусству постановки танца она училась по учебникам и книгам больших балетмейстеров. Изучала режиссуру. Сейчас она искала идею для первого танцевального спектакля. И нашла!
Как-то проходя через двор старого дома, услышала из открытого окна звуки фортепиано. Кто-то играл «Собачий вальс: «Та-та-та, та-та! Та-та-та, та-та!» А в стороне дрались два кота. Рыжая кошка сидела неподалеку и большими зелеными глазами смотрела на них, изредка крутя головой и чихая от поднятой пыли: «Пчхи!..» Коты бились из-за нее. Бились намертво. Во все стороны летела шерсть! А из окна, не переставая, музыкальным сопровождением битвы за даму сердца звучал «Собачий вальс»! И сразу вспомнилось, что прототипом кота Базилио в исполнении Быкова в фильме «Буратино» был Луи Армстронг.
Придя домой, Тоська поставила кассету Армстронга, и в голове возникла идея танцевального спектакля про кошек. Она увидела его целиком. «Бейсин-стрит Блюз»! На джазовую композицию Армстронга!
Нужны были танцоры. Не возрастные прыгучие профессионалы с вывороченными ногами, не безгрудые балерины.
Уехавший балетмейстер Шура говорил, что варьете – это дело молодых, красивых, не замученных классами.

Она набрала маленькую группу молодых танцоров и стала одна работать с ними. И за постановщика, и за педагога-репетитора. "Кантор" придумывал костюмы.
Арендовали бывший пивной гриль-бар, «гадюшник» с тараканами. Хозяйкой его была заведующая «кустом» общепита по фамилии Ткаченко.
«Гадющник», который входил в этот «куст», отремонтировали, тараканов выгнали.
И возник театр!
Уютное помещение с небольшой круглой сценой, с поворотными зеркалами вместо кулис, с зелеными абажурами над столами, с зеркалами на стенах, уводящими вглубь пространство зала.
Ткаченко тут же почувствовала себя хозяйкой «крепостного театра». В зале у нее по советской традиции был бесплатный столик для «своих».
И театр начал работать.
И был настоящий успех!


Артисты…

Тоська работала с молодыми артистами, но у нее оставалось ощущение, что они – какие-то совершенно другие – скоро и небрежно выращенные на полях перестройки с непонятными идеями свободы от всего.
Мотальщица, сбежавшая из цеха: «А надоело! И я просто взяла и не вышла на работу!» Не закончивший обучение балерун… И еще один, закончивший, со смазливой мордашкой, но никуда не распределенный и потому косивший от предстоящей службы в армии. Швея-мотористка, устроившаяся секретаршей по знакомству. Когда Тоcька услышала, как она в разговоре сказала: «Стул не взяден. Кот не покладен...», то  вспомнила из «Собачьего сердца» слова, сказанные про Шарикова: «Но как же он тогда служил в очистке?» Она прочитала эту повесть в журнале «Знамя». Такой же вопрос возник у нее относительно швеи-секретарши. Был еще один артист по имени Бяша. Звали его так из-за удивительного сходства с козлом: такой же белесый, с маленькой редкой бороденкой и вздорно упрямый! Чем он занимался до того, как стать артистом, было непонятно, но он был танцевален и очень артистичен.
Знаний у них не было. Воспитания тоже. На них действовало только одно слово: деньги.  Но Тоська, увлеченная работой, вдохновленная ею, старалась этого не замечать. Она видела их артистический и танцевальный рост и в нем с удовлетворением узнавала  плоды своего труда. Ей казалось, что общаясь с ней, они еще растут и духовно, и нравственно!

Но однажды случились гастроли их труппы...
Выступления  в цирке одного провинциального, но большого города организовали молодые парни, начинающие импресарио. Сейчас все занимались торговлей, даже в искусстве.
Тоську, как важного человека, поселили в номере-люкс недавно приватизированной и модернизированной гостиницы.
В большой комнате над круглым столом висела пышная люстра со множеством висюлек «под хрусталь», по стенам стояли шкафчики с посудой и хрустальными фужерами. В ванную комнату было два входа: из коридора и из спальни.
Тоська вдруг почувствовала свою значительность и даже пришли мысли о себе, как о человеке, достигшим жизненных высот. Это состояние длилось целый день и усилилось вечером, после успеха их выступления на арене цирка. Но ночью, когда она отправилась в ванную комнату из спальни и, не заметив трубу, которая с провинциальной простотой была проложена над полом перед дверью, грохнулась, ударившись головой о косяк – все мысли о своей значительности разом испарились.
На этих гастролях и проявились, как на лакмусовой бумажке, качества молодых артистов, которые Тоська не замечала раньше. Поведение артистов в жизни не всегда привлекательно, как в их образах в кино или на сцене.

И как яркий пример, вспомнилась ей одна ее давняя поездка на электричке…
Народу на перроне было много. Громыхающий поезд остановился, и она оказалась напротив дверей вагона. Они с грохотом разъехались, народ ринулся к ним, но на их пути оказались двое молодых парней, которые загородили проход на ступеньки и никого не пропускали.
– Сюда нельзя! Вход запрещен! Идите к другим вагонам! – зычными голосами, как со сцены, объявляли они. Тоську, которая была впереди, заметили.
– Артистка? – крикнул ей парень. – Давай, залезай!
Тоська поднялась. Сзади напирали, кричали... Но никто не смог пройти за ней. Ребята были крепкие. Тоська вошла в вагон и удивилась...
Вагон был полупустой. Пассажиры сидели просторно, по одному на лавке, некоторые задрав ноги. За ней втиснулись два парня, те, что не пускали. Они быстро сдвинули стеклянные двери и затянули проволокой дверные ручки.
– В каком вагоне ехала? – повернувшись, спросил один. Тоська пожала плечами. Ее за кого-то принимали. Как будто, за свою… Она не понимала, что происходит. Люди, ворвавшиеся вслед за ними в тамбур, дверь открыть не смогли и стояли приплюснутые к стеклу, недовольно разглядывая сидящих в вагоне пассажиров.
– А почему вы их не пускаете? – спросила Тоська. – Ведь здесь же есть свободные места! А они там зажатые стоят!
– Ничего. Постоят! – сказала одна женщина, полулежавшая на сидении. – Приедут домой и сядут. А нам выступать. Мы – артисты! А едем, как всякая шваль! Я вот –  заслуженная! Для вот таких, – она кивнула на тамбур, – и едем выступать.
Тоська оглядела остальных: может, кому-то неудобно за слова коллеги? Нет. Все были с ее словами согласны. Молодые парни тоже задрали ноги на спинки вагонных лавок. Тоська сидела на лавке лицом к стеклянной двери, к которой были прижаты люди. Детское лицо, лицо пожилого мужчины...
И она не выдержала. Встала и, распутав проволоку, освободила дверь, открыла ее.
– Проходите!
– Вот мерзавка! – воскликнула артистка, убирая ноги, потому что какая-то бабка с внучкой потеснили ее, усевшись рядом.

Тоська вспомнила этот давний эпизод после случая в цирке. Ждали конца репетиций цирковых артистов. Стояли за барьером манежа, смотрели, как работают циркачи. Тяжело работают. Несколько раз повторяя одни и те же сложные трюки, опасные высокие прыжки, тройные сальто...
– Учитесь! – сказала Тоська своим артистам. – Вот как надо работать.
– Ну нет... – фыркнула одна танцорка, крепкая и тяжелая, поедая булку.
– Ты бы не ела мучное. С тобой же трудно будет поддержки делать! – сказала ей Тоська. Та обиженно отвернулась. Танцор Бяша, балагур и мелкий пакостник, нашедший себя в характерных ролях, разговаривая с кем-то, уселся на барьер, спиной к манежу.
– Эй, парень! – крикнул ему гимнаст. – У нас не положено сидеть спиной к манежу. Встань, пересядь в кресло!
Бяша слышал, но даже не повернулся. Гимнаст подошел к нему.
– Ты слышишь меня?
– Слышу! И чо?.. – упрямо вздернул Бяша подбородок с бородкой и в этот момент стал совсем похож на вздорного, упрямого козла. – Чо ты мне сделаешь?
Нет, это было не упрямство, это было природное хамство.
Тоська подошла, поддала ему по спине, согнав с места.
– Извинись! – потребовала. Он со злостью отвернуля.
– Извините за моего артиста! – сказала Тоська гимнасту.
– Не повезло вам с артистом! – оглядел он щуплую фигурку Бяши и отошел.
– Выгнать бы тебя взашей! – в сердцах сказала Тоська.
– А выступать кто сегодня будет? Пушкин? – уверенно осклабился Бяша, показывая зубы, неровные острые, как у зверька. Сзади тихонько захмыкали. Тоська оглянулась. Стоящие за спиной артисты Бяшу не осуждали и были даже на его стороне.
«Мне не повезло не только с Бяшей!» – подумала она.


Конец театра «Жако»

Они стояли, молодые и глупые, и дерзко смотрели на нее. В дерзком блеске их глаз на смазливых мордашках читалось: «Мы – в шоколаде в отличии от тебя!» Более глубокие мысли никогда не посещали их танцевальные головы. Но в глазах, нахально блестящих вызовом, проблескивал страх:
– А как подойдет? Чо-то говорить надо!
– Успокойтесь, мальчики! Я не только не подойду, я вас просто не замечу! Тоська равнодушно прошла сквозь них, двух бывших танцоров ее театра. Их плохо воспитали, не объяснили, что предательство – это плохо. И нет для их оправдания никаких смягчающих обстоятельств. Есть только их малодушие и отсутствие характера. А это для мужчины – непростительно!
Хотя какие из них мужчины! Хоть бы речь шла о жизни и смерти! Речь шла об обыкновенных, пошлейших вещах: деньгах! Даже не о самих их, а о их количестве. Стыдно начинать с предательства взрослую жизнь!
Поэтому Тоська их не заметила...
Мелко.
Плохим учителем был тот, кому они поверили и с кем нашли взаимопонимание их мелкие душонки!

Тоська помнит, как однажды холодным зимним вечером он позвонил во входную дверь театра. Он нажимал на звонок и заглядывал в маленькое квадратное окошко двери, «фейс-контроля», оставшееся от бывшего гриль-бара. Его лицо было обрамлено деревянной рамой. Он походил на шакала, прикидывающегося собакой, чтобы его впустили в дом. Шакала хитрого, трусливого... Как будто принюхивается... – успела разглядеть Тоська его широкие шевелящиеся ноздри и щетинистый ежик волос надо лбом, в котором угадывалась седая шерсть, пока швейцар с ключами поднимался снизу из зала.
У него была кривая неискренняя улыбка и уклончивый жесткий взгляд. Он просился служить. И фамилия опасная: Непомнящий... Чего – не помнящий? Родства, понятия чести, чувства благодарности? Чего?
 Зачем она его приветила, если увидела в нем нехорошее, нечеловеческое?..
А пожалела…
Подшмыгивая широкими ноздрями, он рассказал про семью в другом городе, которую надо перевозить сюда... снимать квартиру... про жену – медицинского работника, про маленькую дочку... Ей стало его жаль, и она предложила ему работу педагога-репетитора.
Он стал работать в театре, привнеся в него не столько опыт танцовщика, сколько опыт талантливого интригана.
Заведующая «кустом» общепита Ткаченко и он, бывший танцор, владели искусством интриги в совершенстве. Набоков считал слово «интрига» красивым... Как сокровище в пещере. Нет не подходило это слово к тому, что построили они по отношению к Тоське!
Люди они были коварные. Хитрые и открытые к злым умыслам и поступкам. Опасность была заключена уже в общении с ними.
Коварство и интриги. Они сделали свое черное дело.
Они разрушили театр и Тоськину работу.

Пройдет время и однажды в ее квартиру позвонят. Молодой человек протянет ей записку. «От Ткаченко!»
Уверенным размашистым почерком Тоське сообщалось, что она может приобрести назад помещение, в котором работал ее театр. Предлагалась встреча в этом помещении. И в конце приписка: «Обид не помню!» Курьер ждал ответа у двери.
– Что значит – приобрести? Сначала из самолюбивой обидчивости отобрать отремонтированное и работающее помещение, наплевав на договор, а теперь, не справившись с работой в нем, предложить приобрести назад? Как это называется? А может, ей просто стыдно? Такое тоже бывает… – как всегда пришли оправдательные мысли, за которыми Тоська не заметила самодовольный тон приписки: «Обид не помню!»
Согласилась встретиться.

Они спустились в зал... И Тоська ахнула!
Всё здесь было разломано и выкорчевано… С корнем была выдернута и выброшена уютная круглая сцена с паркетным полом, с вращающимися зеркалами-задниками и удобной гримеркой внутри...  Не было прожекторов, софитов... Выброшены столы, сорваны зеленые абажуры над ними... Разбиты зеркала на стенах…
Тоська остановилась, замерев и пробуждаясь от наивной надежды возврата к прежней работе... Выступили слезы...
 
Вандалы!
Ради чего разрушили?
Что вы создали взамен?

Наблюдательная Ткаченко тут же почувствовала перемены в ее настроении.
Она поняла, что привела Тоську на кладбище ее надежд?
Нет. Нет. Нет. Опять Тоська приписывала ей человеческие чувства.
Она просто поняла, что впарить товар не удастся. Это было не раскаяние, а огорчение от несостоявшейся торговой сделки.
Ткаченко повела Тоську в соседнее помещение и показала сложенную штабелями новую керамическую плитку.
– Вот! Завезли! Можно стены ею облицевать! И на полы положить!
Ткаченко говорила что-то еще, а Тоська смотрела на ее одутловатое лицо, на черные полуокружья и мешки под глазами и думала, что у нее должно быть больные почки и ее мучают сильные боли.
И в этом, единственном, в отношении Ткаченко, Тоська не ошиблась.

Она шла домой. Перед глазами все еще стоял разрушенный зал и Ткаченко-«леди Макбет» местного разлива, так же обуреваемая страстью власти, стремлением возвыситься, выдвинуться несообразно ее заслугам, подчинить себе других. Чем-то Тоська дала ей понять, что не подвластна ей и не будет ее полного подчинения. И тогда она отомстила, убив всю Тоськину работу. Убив ее...
И еще Тоська подумала, что она должна была возвратить курьеру эту записку с ее припиской: «Обид не помню!», приписав внизу: «А я помню!» Чтобы он передал ее Ткаченко. И никуда не ходить, и не видеть своего унижения...

А ведь был театр!
 
Уютное помещение с небольшой сценой, с зелеными абажурами над столами... Зеркала на стене, уводящие вглубь пространство зала...
И маленькие танцевальные спектакли, поставленные Тоськой. И дань мировому направлению – сокровенной эротике. Полуобнаженные молодые тела... затейливо заплетенные на них жемчужные бусы, флер коротких остро торчащих в стороны пачек, маски и костюмы из поролона сказочных существ...
Чистое наслаждение.
Красота, искренность молодости, опрятная эротика танцевальных движений, трогательно-женственных поз, тонкий орнамент поддержек и неханжеских прыжков в победительном танце, где подпрыгивают мячиками девичьи груди...
На сокровенное налетели столичные журналисты. И ничего, кроме голых тел, не увидели. Их интересовала «клубничка»!
– А как это вот так – без лифчика?
– А это сами такие развратные, или заставила нужда, нужны деньги, чтобы лечить маму и купить младшему брату «Чупа чупс»?
– А в детстве вы ведь не думали, что вам – вот так придется? О чем вы мечтали? О светлом? – интервьюировали журналисты «Комсомольской правды» артисток, недавно научившихся танцевать и впервые вышедших на сцену, где шероховатость их движений спасала искренняя уверенность молодости, культура постановки танцев и культура музыки.
Кто поглупей – от такого внимания чувствовали себя настоящими «этуалями» и даже начинали иметь свое мнение относительно театральных костюмов: «На них руководители экономят!»
Им, молодым и необразованным, не дано было увидеть настоящего.
А образованным журналистам? Их ограниченность тоже не дала увидеть главного.
А может, Тоське только казалось, что было главное? Не дань сегодняшнему дню, не сиюминутное, а относящееся к вечным ценностям?
Нет, не казалось. Только вокруг были слепые и глухие!

Какое неудачное время пришлось на ее труд творца!
Противное, мерзкое время. Время предателей. Даже те, кто не хотел предавать, были вынуждены это делать.



Глава 5. Чужие в городе

Сначала толстяк сопел у нее под ухом, потом стал всхрапывать...
От этого Тоська никак не могла погрузиться в глубокий гипнотический сон. Она прищурила глаза и сквозь щелочки повела ими вправо-влево. Темно. Отовсюду слышалось тяжелое глубокое дыхание, изредка нарушаемое похрапыванием...
Зал спал, мучительно и тяжело дыша, как единый большой организм, обреченный на заклание.
В темноте со сцены звучал монотонный усыпляющий женский голос, усиленный микрофоном:
– …Mina – Я, Sina – Ты, Tema – Она... – слушала Тоська знакомые слова на эстонском и их перевод.
Почему-то вспомнилось, что рядом с Домом профсоюзов, где сейчас они спят, находится художественный институт. Когда-то она подрабатывала в нем натурщицей. Мастерская для скульпторов находилась в маленьком домике во дворе института. В тесной комнатке Тоська стояла на помосте живой моделью для скульптуры, закинув руки за голову.
Стояла и незаметно разглядывала, как работают студенты. Все старательно осваивали пластическую анатомию. Откидывали голову, прищуривали глаз, карандашом проверяли пропорции, мяли глину в руках, добавляли толщину мышцам, мокрой рукой обглаживали рельеф, стеком намечали линию... Глиняная Тоська у всех выходила разная.
Интереснее всех работал студент по имени Алмаз. Смуглый кареглазый татарин. Из-под рук Алмаза выходило совсем не похожее на нее: что-то удлиненное, с непропорционально длинными шеей и руками и маленькой головкой...
Приходил преподаватель. Смотрел работы студентов, делал замечания... К Алмазу подходил, заранее хмурясь.
– Ну и где здесь анатомия? Что за уродство? С этим на зачет можешь не рассчитывать...
Алмаз молча слушал, согласно кивал. Когда преподаватель уходил, он продолжал опять лепить по-своему. «Интересно, почему?» – думала Тоська, поглядывая на его упрямо склоненную голову с рассыпающимися черными волосами. Татарин, мусульманин. Их искусству не свойственен реализм портретов. Она где-то читала, что придавая изображению реальную форму, человек тем самым как бы оспаривал у Бога его исключительное право на творчество, нарушая главное положение ислама «Нет Бога, кроме Аллаха…»
Однажды она встретила Алмаза на улице перед дверью мастерской. Был март, ярко светило весеннее солнце. Поздоровалась.
– Ой, какие у тебя глаза зеленые! – вдруг воскликнул он.
– Ты уже почти месяц лепишь меня и только сейчас заметил? – засмеялась Тоська.
Алмаз смущенно пожал плечами.
– Наверное, потому, что ты лепишь не меня?
– Нет, тебя. Просто, я так вижу. Ты – образ.

– Kuidas sa elad? – Как поживаешь? – продолжает звучать голос. – Hausti –  Хорошо.
Под этот монотонный голос хорошо вспоминается. После скульптуры уже другие студенты рисовали Тоськин портрет. У других преподавателей, состоявшихся художников. С Энном Иоханнесовичем они подружились. У него была мягкая улыбка и грустный взгляд философа. И картины его напоминали этот взгляд. Как будто художник, глядя на что-то совершенно отстраненное, вспоминает и думает о чем-то главном, вечном... И изображение размывается, краски зыбко играют... Тоське так был интересен он, что она набралась смелости и попросила его об интервью. И они сидели в комнате и разговаривали. Вернее, она спрашивала, а он отвечал и рассказывал…
 
– Ma ei tea. – Я не знаю... – девушка сидит на темной сцене за столом с настольной лампой. Рядом мужчина в черном вглядывается в зал, следит за спящими. Он – гипнотизер, выписанный из Питера. Это – новый научный метод обучения языку. Гипнотизер всех гипнотизирует, все засыпают. И во сне записывают на подкорку, как на магнитофон, слова, которые читают со сцены.
Совсем, как в фильме «Большая перемена» отец Нелли Леднёвой во сне записывал себе домашнее задание на подкорочку. Записал всё: и что читала дочь по учебнику, и что потом передавали по радио: «...Германия была аграрной страной. Картина менялась. Рост капитализма. Сэр Джонс, ваша карта бита! Сдавайтесь...»
Большинство рядов в зале занимали работники железнодорожного ведомства. Они пришли сюда после работы. И сейчас крепко спали в темноте зала. Так спят ночью на вокзале в зале ожидания.
Но они спали не просто так, они учили во сне государственный язык.
Незнание государственного языка несет страшные вещи. Угрозы увольнения, проблемы перевода писем из государственных организаций, разговоры в жилконторах... Могут в лицо ответить на эстонском, а в спину, не понявшему ответ, бросить: «Надо говорить по-эстонски!»
Испуганный русский народ пошел учить государственный язык.
Сразу пооткрывалось множество языковых курсов. Большая конкуренция.
И организаторы ищут новые, «не застарелые», как сказал всё тот же Леднёв, методы. Вот новый метод: Обучение под гипнозом.
Тоське это интересно, поэтому она здесь.
Сам организатор этих курсов сидит в зале, на последнем ряду. Он контролирует качество и эффективность занятий. Гипнотизер дорого стоит. Надо отбить затраченные на него деньги.
Перед началом представления нового метода гипнотизер, пожилой мужчина в черном, показал свои способности. Были вызваны на сцену из зала несколько женщин.
Он отвернулся, сосредоточился, потер ладонь о ладонь... Тоське показалось, что она даже услышала их сухой шорох. «Биоэнергию пробуждает!» – шепнул сидящий рядом толстяк.
Гипнотизер развел руки в стороны, немного постоял, глубоко дыша, потом повернулся к женщинам на сцене и пошел прямо на них... Стало немного жутковато. Гипнотизер подошел к первой, поводил перед ее лицом руками, она пошатнулась и стала падать назад...
«О-ой!» – послышалось в зале. Помощник, стоявший сзади, поддержал ее за спину и осторожно уложил на пол. Так были уложены все остальные.
«Сильный гипнотизер!» – шепнул толстяк. Потом лежащих женщин разбудили, привели в бодрое состояние, подняли с пола и вернули на место.
– Вопросы? – спросил организатор.
– А гипнотизер сам знает язык, которому учить будет? – спросил женский голос из зала.
– Нет, – спокойно сказал мужчина в черном. – Не знаю. Мне это не нужно. Я вам только помогу его учить.
В зале погасили свет. На темной сцене на столе зажглась настольная лампочка. За столом сидела девушка, тоже в черном. Гипнотизер простер руки над залом...
– Сейчас... на мой счет... – глухим голосом начал он... – ...погружение... глубокий гипнотический сон…

Тоська так и не уснула. Может, просто спать не хотелось, как остальным? Или гипноз на нее не подействовал?
Занятие закончилось. Гипнотизер встал. Подошел к краю сцены... простер руки...
– На мой счет... – опять медленно и глухо начал он...
Все нехотя просыпались... В зале включили свет. Организатор курса спустился вниз и провел контрольную работу.
Он поднял из кресла у прохода помятого заспанного железнодорожника и в микрофон задал вопрос на эстонском языке:
– Mis on Teie Nimi? (Как Ваше имя?) Тот смутился, но ответил:
– Коля... Nimi on!
– Вот! И это только начало! –  обрадованно воскликнул организатор, обращаясь к просыпающемуся залу, и крепко пожал руку Коле.


Гарик

В свободной Эстонии работы для Тоськи не было. Русские учителя находили работу на рынке у кавказца, откупившего несколько торговых рядов. Женщины предпенсионного возраста, стояли в фартуках в этих рядах и неумело торговали товаром хозяина.
Перед входом на рынок полицейские гоняли старушек, торгующих разной мелочью: вывязанными крючком салфеточками, старыми термосами, стеклянными вазочками с бумажными цветами, ношеной, но чищенной обувью...
– Зако-о-н есть зако-он! – с удовольствием от выполнения служебного долга гундосил насморочным носом пожилой полицейский. – Ес-сли он пло-ох, бор-ритесь за его ус-совершенс-ствование!
И старушки убирали свой товар в сумки и уходили, должно быть, бороться за усовершенствование закона. Скромно одетые, они были похожи. Бедная старость не знает национальности. Несхожесть была в выражении их лиц: у русских старушек появилось выражение жалостливой убогости и заискивания даже перед такими же, как они, старушками. Тоська всегда боялась этой убогости. Ей казалось, что такое выражение на лицах – рудимент давнего прошлого, который должен был уже отмереть. Не отмирал. Жизнь не давала…
Тоська жила рядом с рынком. Два раза в неделю она брала корзину и шла за продуктами. Денег как-то внезапно оказалось для жизни мало и приходилось «крутиться».
Она ходила по местным ларькам и частным вещевым магазинчикам и предлагала соболиные хвостики, оставшиеся после пошива в местном ателье шубки из соболиных пелерин, приобретенных еще в кооператорское денежное время. Ателье переходило на рыночные рельсы малой приватизации. И на этом этапе скорняки и швеи еще не чувствовали себя хозяевами, в рабочее время сидели на собраниях, где голосовали за свои доли в новом хозяйстве и особенно не заморачивались качеством заказов клиентов.
Шубка получилась тяжелой...
Еще она отдавала книги на продажу одному хитрому толстому книголюбу. Он брал половину выручки и постоянно врал, чтобы не отдавать ей вторую половину. Книголюб работал дворником во дворе нотариальной конторы. Тоська приходила за деньгами к назначенному им времени, но каждый раз его не было. Только в дворницком углу стояла его метла и лопата, и висели замки на его сарайчике. Так продолжалось уже долго.
Тоське это надоело, и она позвонила Гарику, который умного Лёню Пананского  «за пояс заткнул» по торговым делам.
Гарик приехал. Сидел за столом в бордовом пиджаке, улыбаясь, слушал ее возмущенный рассказ и рассеянно листал газеты...
– Ну что...– сказал он, когда она закончила. – Я могу подъехать и дать ему по жопе его метелкой. Только денег ты от этого не получишь. Что с пенсионера возьмешь… Сейчас ни у кого денег нет.
– А что же делать? – теряла последнюю надежду Тоська.
– Могу дать денег.
– Нет. Я не возьму. Не хочу быть кому-то должной. Может, ты кассеты купишь? Кассеты фирменные. В ларек понесла, так хозяин ломаться начал... Возьму, говорит, на реализацию... за бесценок...
– Давай. Я их сейчас по своим автозаправкам раскидаю... – Гарик отсчитал деньги. – Звони, если что.  Он подхватил коробки и ушел.
Свободная жизнь в свободной стране менялась на ходу. Тоська старалась не унывать, но часто не получалось, и она падала духом. Надо было что-то делать…


«В Москву! В Москву!»

Книголюб частенько заходил к Тоське за книгами. Она готовила несколько экземпляров к его приходу. Пока еще деньги он отдавал, но не все сразу, а частями. И Тоську он пока не боялся. Потому что она про деньги не напоминала. Это уже потом: «По жопе метелкой!»
Как-то он пришел за очередной порцией книг.
Пришел какой-то просветленный, с благостным взглядом.
– В церкви что ли были?
– Почти что в церкви. Я тут тебе деньги за Гоголя принес, – кротко сказал он и достал из-за пазухи маленький толстый кошелек. «Видно, все-таки, получил метелкой по заднице. Так тебе и надо!» – злорадно подумала обиженная на него Тоська.
– Вот, держи!
Она взяла сложенные бумажки, пересчитала.
– Здесь же только половина!
– Мне частями будут платить!
– И когда остальные?
– Как отдадут! Не беспокойся не в церкви, не обманут!
– Надеюсь! «Мало тебе метелкой дали!»
Николай Матвеич сразу успокоился, поняв, что она скандалить не будет и мечтательно сказал:
– А я вчера на генеральной в Русском театре был. У меня там знакомый работает. Провел на прогон. Были только свои!
– И что смотрели?
– «В Москву, в Москву!» по пьесе Чехова «Три сестры»! Как будто это в нашем городе происходит! А когда в финале военные уходили из города, зал рыдал! И я – тоже!  До сих пор не отошел! – рассказывал он, вытирая слезящиеся глаза. – Ведь это про нас! Что нас ждет? Жизнь только наладилась, а теперь, на тебе – полный крах…
– Ну почему – крах? Вы вон при нотариальной конторе состоите, у вас книготорговля процветает. Пенсия...
– Да. Я – маленький человек! Но чувство собственного достоинства есть даже у маленького человека! – книголюб вытирал уже настоящие слезы. Тоська принесла ему воды. Он напился, утер слезы, высморкался. «И крестьянки чувствовать умеют!»
– Ну давай твои книги, посмотрю, что ты там еще приготовила.
Уходя с ними, Николай Матвеич сказал на прощание:
– А на спектакль ты обязательно сходи! Для катарсиса!

***

Тоська пошла на спектакль. Ей было интересно, как поставили эту пьесу в местном театре, от чего так плакал книголюб, этот жадный и равнодушный человек? От чего нашло на него просветление, что пришел к ней, как из церкви и даже деньги отдал? Не все, конечно…
В театре и впрямь была атмосфера, как в церкви. Казалось, зрители пришли к причастию или на исповедь. Чувства у всех сейчас были общими. Общий душевный груз. Только общего греха не было. Каяться можно было только в чем-то личном. Общего покаяния не могло быть! На всех русских и на каждого русского возложили вину, как когда-то на евреев за гибель Христа.
Возражения не допускались, так как считалось, что тот, кто не соглашается хоть с чем-то, становится соучастником тех прошлых преступлений, в которых он принимал участие ничуть не больше и не меньше, чем те, кто его сейчас обвиняет.
– Что же еще вам сказать на прощанье... – Вершинин еле сдерживает слезы... Маша рыдает на сцене... Рыдающие звуки марша медных духовых: «Та-а та-та... Та-та-та-та-та-та...» Под «Прощание славянки» уходят военные... Матросы строем под звуки марша спускаются со сцены... Зрители провожают их стоя, со слезами…
У Тоськи подступил комок к горлу... Она уже давно готова заплакать, еще со слов Маши: «Неудачная жизнь... Ничего мне теперь не нужно...» Исповедальный монолог через непрекращающийся внутренний диалог Тоськи с собой...
Мимо проходят матросы... Массовка из рабочих сцены, из незанятых артистов. И неожиданно приходит другое настроение. Тоська видит, что идет в строю тот, кто со своим отцом, работником мебельного цеха театра, недавно бессовестно «обул» ее на ремонте деревянной кровати, посчитав за время работы даже время положенного им Тоськиного «угощения» за столом и взвинтив цену за час своей работы до «профессорского».
А главное – толком не отремонтировали.
– Вы же работали всего полчаса! А три часа ели и пили!
– Но ведь у тебя? А могли бы за это время где-нибудь поработать. Наверное, так же говорят женщины легкого поведения.
Тоська деньги отдала: сама виновата, надо было раньше спросить, сколько их час стоит.
И вот они, столярных дел мастера, сосредоточенно и мужественно глядя вперед, под «Прощание Славянки» идут куда-то...

И прошли слезы...
Вообще, в жизни всё иначе...   


Тайные коды
            
Театр Някрошюса приехал на гастроли. Привез спектакль «Три сестры» Чехова.
Тоська пошла. На это у нее были две причины.
Первая – это посмотреть спектакль. Был интересен режиссер.
А вторая – критик Тухин. Критик с телом борца сумо, вздорным женским характером и плешивой головой Хубилая. Повыше бы ему брови и козлиную двойную бородку и – вылитый Хубилай!
У него особый подход не только к тексту, литературе и искусству, но и ко всем явлениям человеческой жизни. Он погружен в семиосферу, и культурное пространство измеряет семиотикой. В этом пространстве существуют свои коды, знаки, условности. Сюда не допускаются те, кто вне этого семиотического пространства. Кто не знает эти коды и знаки.
Совсем как у местных евреев, тех, которые из буржуазной Эстонии. Они семиотику не знали, но у них было общее культурное поле. «Кофе от Каарманна, обои от Гюнтера, торты от Фейшнера...» Это были их защитные коды. Те, кто не говорил на этом языке, были чужими.
Вот и у Тоськи оказался другой код. Тухину непонятный. Но критик связной последовательностью печатных символов выразил свое пренебрежительное отношение к нему. (Это если говорить его языком!)
И Тоська решила за эту несправедливость дать ему по его хубилаевской физиомордии. На спектакль-то Някрошюса он побежит точно. Будет декодировать режиссерское смысловое наполнение спектакля. А потом интерпретировать и оценивать его в своих критических статьях.
Оценки будут самые высокие. У Някрошюса есть имя. А для Тухина известность чужого имени – броня для его опусов! Снобиссимо, Тухин!

Знакомый молодой поэт Северов Тоську поддержал. У него был свой зуб на критика. Когда-то тот зло прошелся над его первым сборником стихов. На его тон поэт обиделся.
– Он мог бы доброжелательно поддержать меня, молодого поэта… что-то посоветовать или даже покритиковать… Но по-доброму! – как-то в одной литературной компании пожаловался он. В этом поэт был прав.
 – Ну, если рассуждать по науке, – писатель Бролер скривил губы и выпустил вбок струю дыма, – то есть, продолжая твою семиотическую тему, то можно предположить, что ты, как молодой поэт оказался на периферии пространства семиосферы. На другом его уровне.
– Но ведь была возможность инициации динамического процесса! – негодующе воскликнул поэт. – А этот гад Тухин со своего уровня не удостоил меня взаимодействием, то есть, помощью. И толчка для динамического процесса не произошло! А ведь могла возникнуть новая информация!
– Ты закусывай… закусывай…
– А давай пойдем вместе! – предложила Тоська. – Наваляем ему. Не харакири же перед Хубилаем делать. Там пресса будет. Скандальчик раздуем!
– Не знаю, – вдруг сник поэт. – Как-то...
– Испугался, – скривился Бролер.
– А может, он надеется на будущую его благосклонность, как критика!
– Нужна мне его благосклонность, – поэт Северов задумчиво посмотрел в окно, потом махнул рукой: – Да ну его! Давайте лучше выпьем!

На спектакль Тоська пошла одна.

У Некрошюса – большая и свободная фантазия.
В спектакле каждый жест имеет смысл… Действия, как зашифрованные сообщения. Звуки. Знаки. Символы. И Тоська пытается разгадать их...

Начало спектакля. Вот четверо мужчин вносят ствол березки под звуки нескладного оркестрика: «Ум-па, ум-па-па...» Идут цирковой походкой, припадая на колено и вставая на полусогнутую ногу. Несут подарок Ирине на именины. Бросают ствол на пол, ставят на него ногу, как на поверженного противника. И один начинает дуть... сильней и сильней! Второй чиркает спичкой... спичка вспыхивает.
Третий (артист Будрайтис, кто ж его не знает? Только голос не знаком!) разбрызгивает принесенную во рту воду, как при глажке по старинке. И потом все четверо свистят на все лады, и кукуют, и заканчивают криком петуха! И зачем всё это? Никаких разгадок.
«Четыре стихии? – пытается разгадать Тоська. – Земля, воздух, огонь, вода... Женское и мужское начало? Земля и вода – женские стихии.  Огонь и воздух – мужские? Именины у Ирины пятого мая... Она – Телец... Стихия Земля…»
Маша затевает игру со стволом березки. Надевает фуражку, целует. Тоже – метафора? Или – мысль? Надо будет у писателя Бролера спросить. Он знает различие, хотя в театральном искусстве – ни уха ни рыла.
А вот это здорово! Сцена признания в любви. Вершинин рвет на себя со стола зеленую скатерть, и Маша так же рвет на себя юбку, оголяя ноги. Бесстыдная сцена... даже какая-то животная... Аж дух захватывает! Как будто взметнулся плащ тореадора – клинок и обессиленная жертва.
Режиссерское решение спектакля напоминало решение функционального уравнения. Артисты, как неизвестные функции в уравнении режиссера. Решить его – значит разгадать их, подставить в уравнение, и оно обратится в тождество.
Для Тоськи в театре были необходимы две составляющие: хороший текст и голос артиста. Чтобы поверить. Жесты и движения часто бывали лишними.
Тоська увлеклась спектаклем. Это и спасло критика Тухина.
Она забыла про него.
Критику Тухину надо поставить режиссеру Някрошюсу бутылку!

Вечером она увидела критика на улице на трамвайной остановке.
Подошла.
Надо ли говорить, что Тухин постыдно бежал?
Он разгадал и понял Тоськин код.


Рандеву на кухне

Была ранняя солнечная весна. Зашел в гости писатель Бролер.
Не в шляпе, а почему-то в теплой шапке, в дутой куртке и с тяжелым портфелем, раздутым от книг.
Тоська знала, что он сейчас пытается «вписаться в рынок» где-то там на Олимпе. То ли открыть торговую точку среди «небожителей», то ли торговать чем-то земным...
Может, прямо оттуда? Там наверху, наверное, холодно.
Распаренный от земного солнечного тепла и от какого-то разговора (там?), видно, с унизительным и неутешительным итогом, он прошел на кухню, сел на диванчик. Снял шапку: редкие волосы припотели к голове, расстегнул куртку, попросил попить. Долго пил воду из чашки. Потом молча сидел и приходил в себя. И был он обыкновенным человеком с обыкновенными слабостями. Растерянный и подавленный. Нормальные человеческие качества.
Тоське даже захотелось подойти к нему и погладить по голове. Ободрить.
Таким она видела Бролера впервые.
Не было его обычного краснобайства и фальшивого суперменства.
Тоська сварила ему кофе. Он сидел, молча пил. Переживал. Она не мешала.
 Писатель допил кофе. О чем с ним говорить, она не знала. Так молча и сидели.
И тут очень кстати заглянул в гости ее приятель Олег Трубкин. Он служил в технической службе аэропорта.
– Я с дамой.
– Регина, – представилась дама и протянула руку. Ее лицо показалось Тоське знакомым.
– Проходите!
– Она держит парикмахерский салон! – шепнул Трубкин, отправляясь за дамой на кухню.
А-а, парикмахерша! И Тоська тут же вспомнила, где она видела эту Регину. В маленькой парикмахерской в подвальчике жилого дома. Весь салон был украшен экибанами из сухих цветов. «Вы их сами делаете?» – спросила она у мастера. «Жилица сверху дарит!» – «Жилицу не Ларой, случайно, зовут?» – всплыла в памяти одна большая любительница экибан. «Ларой! Знаете ее?»
Тоська знала. Лара когда-то шила костюмы для ее театра, и она приходила за ними в ее роскошную квартиру в центре города. Муж был старше Лары и занимал высокую должность в Госплане. Лара вела домашнее хозяйство и подрабатывала шитьем, а для души у нее были экибаны и маленькие измены мужу. Последнее она делала, тщательно обставляясь. Боялась мужа. Он был строг, ревнив и мог развестись с ней.
Однажды Лара сказала ему, что едет с подругой в Питер за материалом для экибан... или еще за чем-то. А сами устроили в квартире ее свободной подруги развлечение с двумя молодыми кавалерами.
Тоська видела эту подругу, уже не молодую и некрасивую, но обеспеченную, веселую и беззаботную. Лара договорилась с проводницей, и та продала ей два использованных билета на места в сидячем вагоне: в Питер и назад. «Ты представляешь, он все равно разоблачил меня!» – рассказала она потом. «Как же он узнал?» – удивилась Тоська. «По плащу! Почему он не измят, спросил, если ты ехала в сидячем вагоне?» Значит, всё-таки, выгнал, – глядя на экибаны в парикмахерской, подумала тогда Тоська. Да и теперешняя квартира Лары на первом этаже хрущевки с окнами за решеткой тоже говорила об этом. Эх, Лара-Лара, мечтающая жить богато, свободно и весело – остались у тебя только твои сухие экибаны! Хотя, как знать!
Прошли на кухню. Тоська представила гостей писателю.
– У меня с собой! – Олег вытащил из портфеля бутылку коньяка. – Дагестанский!
Тоська порезала лимон и колбасу. Писатель снял куртку. Выпили. После третьей перешли на «ты», и Регина вспомнила, что она слышала о писателе от своей клиентки. Та читала его книгу.
Бролер тут же взбодрился и стал прежним крутым меном. Заговорили о Советской власти, на которую был обижен писатель. Власть его не печатала.
– Потому что мне, начиная лет примерно с тридцати, от советской власти нужно было только одно – чтоб она оставила меня в покое...
– Так шел бы в служители культа, в батюшки! Ха-ха-ха...– Парню наверху надо было другое… – писатель вальяжно затянулся сигаретой.
– Это чего же?
– Богу – Богово, кесарю – кесарево…
– А, это в этом смысле... – Трубкин потер большой палец об указательный.
– Мне нужно было, чтобы дали делать то, что я хочу! – занервничал Бролер.
– Не давали?
– Нет! Все, что надо, я сделаю сам, только не мешайте, Бога ради! – не мог остановиться писатель.
– Мешали?
– Очень!
– От власти многие пострадали! – сказала дама, закуривая от вовремя подставленной зажигалки писателя. Трубкин страдал от ее невнимания. Найдя силы сосредоточиться, он привлек к себе неожиданной фразой:
– А на меня ведь тоже власть давила!
– Ну? – удивленно повернулась к нему дама, затягиваясь сигаретой.
– Да. Я это чувствовал и даже пил! – объяснил он и, покраснев, тут же добавил: – Но в компании, конечно! В меру и под закуску!
– Диссидентствовал, что ли?
– Было! – смущенно и гордо сказал Трубкин и опять добавил: – Но в разумных, разрешенных пределах!
– Ха-ха-ха! – захохотала дама и больше не обращала на Трубкина внимание, окончательно переключившись на писателя. Она вспомнила, что  клиентка рассказала ей про книгу писателя, в которой он описал способ убийства плохого человека... да так, что не остается ни одной улики!
– Это правда – можно вот так убить и без всяких улик?
Бролер молча потянулся к своему раздутому от книг портфелю, щелкнул латунным замочком, вытащил книгу в бумажной обложке. Вытянул из кармана пиджака ручку…
Дама замерла.
– Регине… – подсказала шепотом. Писатель кивнул, отвернул обложку, обстоятельно что-то написал, закрыл и протянул ей.
– Ой! Можно я вас поцелую? – прижав книжку к груди, она вытянула губы и потянулась к его щеке. Трубкин поморщился и с вызовом спросил писателя:
– А для чего вы это написали? Вот Достоевский тоже написал, как Раскольников старушку убил. Так ведь он не о том писал, как убить и не попасться, а про другое!
– Про то, тварь ли он дрожащая? – скептически усмехнулся писатель. Дама тоже скептически улыбнулась. Трубкин увидел их единодушие, разозлился и сказал:
– Нет! Про то, как с этим дальше жить? – и, поймав удивленный взгляд, Регины, приободрился и развязно спросил: – А ты и так знаешь, да?
Писатель принял на лице выражение утомленного всезнайства…
Но заговорить не успел. Пришел еще один гость.
Сантехник Костя.
Когда работал театр, он был в штате, выполнял разные поручения. Тоська представила его гостям. Выпили. Перешли с ним на ты, и она сообщила:
– Костя Петров недавно стал гражданином Эстонии.
Это сообщение сразу выделило Костю из присутствующих. Среди них таких не было. Сидящие за столом посмотрели на скромного сантехника, как на героя или человека, чего-то достигшего. Костя вот – достиг!
Не обратила на него внимание только Регина. Она задремала, уютно устроившись в уголке дивана, прямо на книжке писателя.
– И как это ты получил? – неумело скрывая интерес, спросил писатель Бролер.
– А...  – махнул рукой польщенный, но немного сконфуженный Костя. – Сосед-эстонец позвал... Пойдем, говорит, сходим на Конгресс граждан, выпьем пивка в баре. А мне что? Выпить хочешь? А пошли! Сходили… сначала проголосовали за что-то там, потом в баре это дело пивком «залакировали»… Ха-ха-ха... Получили какие-то карточки... Я их дома забросил куда-то и забыл. А потом слышу, по этим карточкам гражданство дают... Ну я жене и говорю – поищи, мол, может найдешь! Ха-ха-ха... И, ведь, забыл думать! А она нашла, сходила куда-то в паспортный, заполнила бумажки. И вот через два месяца получаем гражданство и паспорта! Ха-ха-ха... Вот так в баре с другом пивка попили! Ха-ха-ха... – весело смеялся Костя. Он всегда много смеялся. Тоське казалось, что смехом он скрывает смущение, а часто и ложь.
За столом не смеялись. Каждый думал об услышанном.
– А мне мой сосед говорит: вот выучишь конституцию, тогда гражданство тебе дадут. «А ты-то ее сам знаешь?» –  спрашиваю, а он ржет: «Не знаю! Мне не нужно!» – рассказал Трубкин и, посмотрев на спящую Регину, сказал мечтательно. – А я в Великий Новгород уеду! Куплю дом на берегу реки с садом. Буду стихи писать! Рыбу ловить...
– И что? Ты один пошел и на всю семью карточки дали? – не дослушав начинающего поэта, обратился писатель к новоиспеченному гражданину.
– Ну это... Ну... С соседом пивка... – уклончиво забормотал тот.
Бролер посмотрел на него с прищуром: «Колись, давай!»
– Вообще-то, всей семьей ходили... – Косте было неудобно, что его поймали на лжи. Ну очень хотелось показать незначительность этого события для него... Здоровый мужик, а бегает, как школьник, за какими-то карточками.
Все опять замолчали. Трубкин разлил оставшийся коньяк. Разбудил Регину.
–  А? – непонимающе распахнула она глаза. Трубкин взял ее руку и вставил в нее  рюмку.
– Будем!
– А где сейчас эти карточки дают? – выпив, опять спросил писатель.
– Какие карточки? – сонно спросила Регина.
– На гражданство…
– Тоже хотите в гражданство? – весело засмеялась она, окончательно проснувшись.
– Да ни в коем случае! Ну что вы, ей Богу! Я привык ни от кого не зависеть! Привык быть свободным!
– Это правильно! – поддержала его Регина. – Тем более, что больше карточек не дают. Поезд ушел.
Когда расходились, Трубкин задержался в прихожей и шепнул Тоське:
– А ты откуда этого мужика знаешь? Как познакомились? Он, что – правда писатель?
– Правда, правда... Беги, а то он твою даму заболтает...
– Может. Язык подвешен…
И Трубкин помчался по ступенькам догонять компанию.
А Тоська пошла на кухню, прибрать со стола.
На диванчике сиротливо лежала забытая книжка писателя. Догонять гостей не стала. Как-нибудь потом заберет… Если, конечно, вспомнит.


Швондер

«А действительно, как познакомились?..» – прибирая со стола, вспомнила она вопрос Трубкина.
Писателя привел к ним в дом один человечек. Именно человечек со смешной фамилией Дудельзак. Такой маленький Наполеончик. На киногероя Швондера похож. Малый рост законно компенсировался размером его честолюбия. Он сам появился у них дома случайно, по объявлению о продаже художественных альбомов и книг библиографической редкости, рассчитанных на знатоков, распродававшихся по случаю очередного безденежья, которое случалось в их семье с завидным постоянством. Хорошие редкие книги были тогда дефицитом. Покупатели приходили разные.
Помнится, большой альбом художника Валентина Серова купил мужчина, заплативший всю сумму трехрублевыми бумажками. Считал их, как пастор в фильме «Берегись автомобиля». И без смущения  пояснил: «Я – фотограф. У «Русалки» на выходные подрабатываю. Фотография трояк стоит. Не желаете? А то приходите!»
«Швондер» не был библиофилом. И не список книг в объявлении привлек его. Ни одной книги он так и не купил. И в литературе был не силен! Он жил в Таллине недавно и ему нужны были интеллигентные  знакомства. Люди, продававшие библиографическую редкость, были интересны! А возможность без стеснения, желанным покупателем зайти в чужой дом: «Я – по объявлению... – Да-да... Проходите, пожалуйста...» – тоже привлекала...
Простое любопытство привело маленького человечка в их дом. Ему сразу понравилось в этом доме. Здесь было интеллигентное рас****яйство, было с кем потрындеть на любые темы, молодая хозяйка была красива, гостеприимна, весела и проявляла уважительное отношение к гостю.
Сразу возникла мысль о своей мужской исключительности. Он стал часто бывать у них и, как павлин, распускал перед хозяйкой хвост. То картинку нарисует и стишок напишет, то лихо сбацает «Собачий вальс» на пианино, то эрудицией блеснет, разгадав кроссворд, то, как бы нечаянно, медаль за призовое место в научном конкурсе из кармана извлечет вместо носового платка...
– Ой, что это у вас? – А, так... забыл выложить...
– Нет, покажите-покажите...
Он не был интеллигентом. Вынужденного торговать интеллигента выдает неловкий взгляд. А он из научных экспедиций, в которые регулярно пристраивался, привозил шмотки для продажи, приносил ей и азартно продавал по незаслуженно высокой цене. Без всякой неловкости. Тоська верила.
Тогда все предприимчивые везли из заграничных рейсов эти самые шмотки, купленные по дешевке на распродажах, и продавали по цене бутиковых.
Маленький человек был обывателем.
Семейная жизнь его была тиха и добропорядочна. Так же добропорядочен был его скромный семейный быт, главной приметой которого была маленькая эмалированная кастрюлька на газовой плите, в которой варилась курица с торчащими над кипящим бульоном лапами...
Эту курицу Тоська увидела в первый раз, когда он пригласил их к себе в гости, чего делать не любил, но очень хотелось обозначить перед ними свой высокий жизненный статус в виде огромной квартиры на одной лестничной площадке с народным артистом СССР.
Раньше она принадлежала оперному певцу. Квартиру он получил почти даром, совершив семнадцатикратный обмен и прыжок из квартиры в коммуналке провинциального города в столицу, благодаря своей хватке и недюжинному уму в трудное застойное время. Булгаковское пятое измерение... Всё-таки, доктор физико-математических наук!..
С замиранием сердца он уже примерял к себе роль любовника, о чем не должна была узнать его тихая жена. «Почем адюльтерчик?» – пошутил однажды знакомый остряк в тканевом магазине.
Ха-ха... Она помнит этот несостоявшийся адюльтерчик…
Однажды он заманил хозяйку дома к себе в гости, когда был один. На кухне, в облаке  вареных запахов, угостил дешевым вином и бережливыми  ломтями разваренного говяжьего языка на белой булке. В изысках вин и еде он пока еще толк не знал. Он только делал первые шаги к обеспеченной солидной жизни.
И на плите в маленькой эмалированной кастрюльке опять добродетельно варилась дежурная курица в неприличной позе. Согласно моменту. На все его шаманские прыжки и недвусмысленные сексуально-эротические заговоры, Тоська только смеялась и, на прощанье, завязав бантик  на торчащей из воды куриной ляжке, отправилась домой.
Свою неудачу он бесстыдно отнес на ее счет: закомплексована! Смешно!
Сейчас он живет в Канаде. Наверняка, успешный и богатый. И на современной кухне его огромного дома, на модерновой плите из маленькой эмалированной кастрюльки с цветочками торчат из бульона лапы и гузка канадской курицы.


Гениальный "Кантор"

– Давай и мы уедем!
– Куда?
– В Германию. Все едут.
– И что мы там будем делать?
– А что мы здесь будем делать? Как писатель Бролер – гражданство выпрашивать?
– За Бролера сейчас Тухин хлопочет. Уже статью в газету сочинил. Что-то типа: «Доколе? Писатель мировой известности без гражданства…»
– Ну дадут его ему, мировому писателю… Так отрабатывать придется! Он же всю жизнь мечтал быть свободным!
– А что изменится-то? Он и так всем в России недоволен был. Вот и продолжит негодовать…
– А ну его! Давай о себе. Мы в Германии с тобой дело какое-нибудь откроем. Вон как Рохельчик…
– Иосиф – портной. Ему проще начать. На первых порах – шторы укорачивать, простыни подшивать…
– Что, сам будет строчить простыни на машинке? Или жена?
– Местные портнихи вахтовым методом будут приезжать. Жену тоже посадит. Или за портнихами присматривать поставит. Она у него всегда как прораб!
– А Рохельчик всё меня жалел, что у нас ничего нет. Вот я думаю – у его жены всё есть, они – богатые… А она, как мне кажется, несчастлива с ним. Слишком он – любвеобильный… Ты знаешь, а мы с ним как-то пару раз целовались…
– Это у нас дома после распития виски? Когда мы с Колькой на кухне чай готовили?
– Ну да, – смущенно кивнула Тоська. – Целуется он здорово. Как в последний раз. Наверное, и любит так же… Не смейся, не смейся! Могу же я пофантазировать! И потом, он не в моем вкусе! И к тому же он – сплетник! Всем говорит, что ты всё начинаешь, и ничего у тебя не получается… Обсуждает тебя со знакомыми… Мне рассказали. Не люблю сплетничающих мужчин.
– Я начинал. Я строил. Но разваливал-то не я! Ты же знаешь! И потом я с нуля начинал, а у него – семейная профессия и богатое наследство. Человек он практический. Помнишь брошь-часы бабки Михкеля, фрейлины императрицы Александры Федоровны?
– Конечно! Как забудешь Михкеля? – Тоська с улыбкой тут же вспомнила их первую встречу в ювелирной мастерской…

Молодой мужчина с крупной головой и аристократической осанкой. Такую осанку она наблюдала у пьющих мужчин, бывших когда-то интеллигентами и знавших лучшие времена.
«Михкель», – представился он, чуть наклонив голову.
«Тоня», – она протянула руку для пожатия, но он наклонился и поцеловал ее. Пахнуло смесью бормотухи и одеколона. Затылок его уже начинал лысеть…

– Благородный, хоть и пьющий…  был, – вздохнула Тоська: Михкеля то ли убили, то ли сам с лестницы упал. – И брошь помню. Очень красивая! Мы с тобой ездили оценивать ее в Эрмитаж! Ее ведь потом кто-то купил?
– Рохельчик и купил. Очень хитро и задешево. Узнав цену, зашифровался под посредника и со ста тысяч рублей сторговался до двадцати… Отдавал частями.
– Надо же! А других судит! Да ну его! Знаешь, что мы в Германии откроем? Танцевальный театр-варьете! Я поставлю программу. Это я умею!
– Для театра нужны большие деньги! У нас таких нет.
– Погоди, у нас есть золотой крест Эрнста Неизвестного, мои серьги с изумрудами…
– Всё это заложено…
– Кому?
– Мише Рогинскому-Копытину. Он ростовщичеством занимается. «Жидовские» проценты берет.
– И даже с тебя? Вы же – друзья!
– А он никогда не задумывается о моральной стороне своих поступков.
Деньги, как он говорит, делают нравственным любой поступок! Я хотел у него крест выкупить, так он паспорт на крест потерял, пока искал, проценты набежали…
– Нашел?
– Нет.
– Я этого не понимаю. Это всё аморально и так противно!
– А я о чем…
– А кооператив тебе твою долю выплатил?
– Нет. Они посчитали, сколько мне надо выплатить – оказалось много. Им жалко стало. Решили ничего не выплачивать.
– И ты не стал требовать? Лёня же Пананский из себя благородного и честного бизнесмена строил! И что, ты ему ничего не сказал?! Не посовестил?
– Противно стало. Я просто ушел.
– Ушел, – Тоська даже руками всплеснула и тут же воскликнула: – Погоди, я вспомнила! За ремонт грилль-бара ты этому генподрядчику Венеру платил из своих, а Ткаченко должна была по окончании ремонта расчет произвести с тобой. Правильно?
– Да.
– Сейчас, конечно, будет трудно с нее что-то получить, но можно как-то потребовать…
– Не потребуешь. Она Венеру заплатила. И мне ничего не сказали.
– О как!.. А Венер это как-то объяснил?
– Он приходил объясняться. Сказал, что я его когда-то обидел, поэтому он скрыл, что получил от Ткаченко деньги. И, всё еще обиженный, получил деньги и с меня. Как бы мне в наказание. Но сейчас денег у него нет. Вернуть не сможет. Как заработает, так сразу и отдаст.
– О Господи! И что ты?
– Выставил его за дверь. Ничего не сказал.
– Это тот Венер, которого мы с его семьей приютили у себя, когда им жить негде было?
– Да. Большим человеком стал. У него  фирма по прочистке системы отопления и обогрева, – Глеб усмехнулся, что-то вспомнив…
– Что?
– Однажды они взяли меня с собой на халтурку, на прочистку бойлера. Я промудохался вместе с ними целый день, пришел домой, почитал справочник. Пошел в магазин, купил соляной кислоты и уротропин в качестве ингибитора. Посмотрел пропорции, смешал. На следующий день взял смесь с собой. Вылил в трубу. Прочистили за день. Бригада осталась недовольна. Они рассчитывали эту прочистку на месяц. Ковырялись бы месяц, деньги шли. А за день – как-то непонятно, да и платить мне надо. «Так он же ничего не делал! За что ему платить?» – сказали они Венеру. Тот не заплатил. Больше меня на халтурки не звали.
– Надо было ему по морде дать!
– Он – маленький, щуплый. Еще бы убил… Да и противно было даже  что-то говорить ему…
– И после этого Рохельчик трепется, что ты всё разрушил? Хочешь я имена разрушителей перечислю? Начиная с этого мелкого татаринв Венера…
– Им можно заканчивать.
– А академик Липпмаа, не пустивший тебя в науку? С твоим умом ты бы мог сделать научное открытие! Ты бы мог заняться решением задачи, о которой думал в юности! Ты бы вращался в научном мире! Ты был бы на своем месте среди коллег, людей науки… – Тоська всплеснула от отчаяния руками. – Как ломается наша жизнь от решения одного человека, которое, возможно, было принято просто под настроение!
Она перевела дух и взволнованно продолжила:
– Ты оказался такой же противоречивой фигурой, как Георг Кантор! Моя мама еще подметила, что ты внешне очень похож на него! Помнишь: «Одни называли его шутом, другие считали гением. Точку в этом споре поставило время – он оказался гением». А точку в твоей научной судьбе, походя, между дел, поставил человек, пусть даже и знаменитый академик… – Тоська по-детски всхлипнула. – Обидно…
– А может и хорошо, что он поставил точку? Георг Кантор умер в нищете, в лечебнице, от инфаркта. Может, мне повезет, и я успею разбогатеть, пожить интересной жизнью и умереть дома за написанием книги… Закрою глаза и продолжу писать ее уже там, наверху… Или – твою книгу буду читать там, когда ты напишешь!
– И твой гений погибнет втуне?
– Уже поздно. Мозг ученому надо тренировать, как тело – спортсмену.
– Значит, точку в твоей судьбе поставил тот, кто не взял тебя, юного гения, в МФТИ?
– И я ему благодарен за это.
– Почему?
– Если бы меня приняли, я бы не встретил тебя…

– Ты знаешь… я сейчас поняла, что я ему тоже благодарна…


В эмиграцию…

К началу зимы документы для отъезда в Германию были готовы.
Глеб заканчивал какие-то свои дела. У Тоськи же было только одно дело: съездить к маме.

Мама, как всегда, была внешне бодра, но Тоська знала, что за этим скрывается ее всегдашняя грустная растерянность, иногда переходящая в отчаяние. Жизнь оказалась совсем не такой, как представлялась молодой, здоровой и красивой Степаниде, и прошла она быстро, и ничего уже не исправить.
В ее жизни была потеряна опора. Когда это произошло? Может, с того момента, как она, девочка потеряла отца? Его забрали по доносу соседа-завистника. В доносе сосед написал, что отец – кулак. Это было обвинение, от которого нельзя было оправдаться, потому что не существовало доказательств противоположного, потому что никто не знал, что такое кулак и уж, тем более, никто не знал, что такое «ликвидация кулачества, как класса».
В доносе было сказано про «голубую табуретку». Хозяйственный отец смастерил ее сам и даже покрасил голубой краской. Вынес во двор сохнуть. Сосед проходил мимо, увидел. «Богато живешь, Митрий!» Сосед уже был маленьким начальником в новом правлении. Приехали страшные люди, и отца увезли в район. Мать выла. Плакали испуганные дети. И маленькая Стёпка, старшая из них, бегала из деревни в район, к страшному зданию, чтобы передать отцу вареную картошку и что-то узнать о нем. А потом бежала обратно домой, босиком, в темноте. А потом отец заболел и его перевели в тюремную больницу. И как-то ночью он появился у них дома. Пришел попрощаться. Он знал, что умирает. Собрал детей. Обнял, поцеловал. Каждому что-то сказал.
– Стёпушка, – сказал он ей, – ты обязательно учись! Ты – умная девочка и толковая.
А потом он ушел в ночь, чтобы успеть вернуться до утра в больницу, и больше они его не видели. И похоронить им его не дали. Закопали где-то за оградой кладбища. Наверное, с тех пор у нее и осталось ощущение, что ей не на что опереться. Она, как будто, раздвигала руками воздух, и ждала, что вот сейчас... сейчас она нащупает что-то основательное, ухватится за него. Почувствует себя уверенно, спокойно. И ничего этого страшного не было.
Но нет! Было! Было!
И она, маленькой босоногой Стёпкой, безысходно бежала в темноте ночи, летела... не чувствуя никакой опоры. Те события повернули ее жизнь к ней темной стороной и не отпускали. Страх остался навсегда.
В молодости ее уже занимали другие мысли и дела, растущие дети внушали надежды. В старости же те давние события заполнили ее всю полностью.
Муж не был опорой. Его не отпускала страшная война и расстрел родителей немцами в Белоруссии.
И каждый из них нес свою тяжелую ношу воспоминаний сам, не соединяя их вместе, чтобы не умножать ее разрушительную силу. Они не говорили об этом друг с другом, не рассказывали детям.

На Тоськино сообщение об эмиграции мама грустно сказала:
– Ты сама знаешь, как лучше. Ты умнее нас.
Она всегда боялась ошибиться. Боялась, что решение ее будет неправильным... под настроение. Потом убеждалась, что была права, но было уже поздно. Вот и сейчас она не знала, как надо. Что сказать дочери? Что посоветовать? Что правильно?
– Ты сама знаешь, как лучше!

Что я знаю... мамочка?..


Мама

«Отъезда день давно просрочен...»

– «И плакала Рива. Она полюбила гоя!» – сказала мама и грустно улыбнулась: – Это первое произведение белорусской литературы, которое я прочитала. Мы поехали с мамой в город, и она купила мне книгу. Помню, я открыла ее, как раз на этом рассказе. Его написал белорусский писатель Михась Лыньков. Я всегда любила читать.
Тоська слушала. У мамы стал больше проступать акцент: буква «р» стала твердой, слышалось: Рыва.
– Жизнь оказалась совсем не такой, как мечталось. И я каждый раз думала: рожать или сделать аборт. Какая жизнь будет для вас… Рожала. И ничего не могла вам дать…
– Ты дала нам жизнь, дала талант…
– Для того, чтобы талант прозвучал, нужен сильный, боевой характер. Я не дала вам этого. Мягкий характер – залог неудач в этом мире.
Мама любила помогать, как ей казалось, несправедливо обиженным. Обиженные говорили, что она – «бальзам для души». Но успокоившись, забывали про нее.
А мама потом удивлялась тому, как бесконечная, но часто совсем ненужная доброта ее дочерей оборачивалась против них.

Она винила себя. Тоська поняла, что этот вопрос маму мучит давно: ей казалось, что дочери несчастливы. Нужно ли было для этого их рожать?
Последнее время у мамы было время перебрать свою жизнь, о многом подумать.

«Опозданием мы наказаны...» пели «Песняры», ее любимый ансамбль. Когда она первый раз услышала и увидела их по телевизору, то расплакалась, слушая их чистые голоса и родной белорусский язык. Он – не деревенский, как сказала соседка. Он – родной.

Летняя ночка купальная
Яснай растаяла знiчкаю.
Падаюць зоры свiтальныя
Ў чыстыя воды крынiчныя…
 
– Надо же, белорусы, а могут!.. – услышав их, всплеснула она руками.
Мама считала, что белорусы только трудолюбивы и терпеливы, и никогда не лезут вперед. Поэтому их талант никто не замечает. Так судила она по своим родным, знакомым, своему мужу и по себе.

На твае худзенькiя плечы
Асыпае ноч зорапад...

Последнее время она часто видела себя во сне молодой, с двумя косами... Такой, какой она после окончания медицинского техникума поехала по распределению в белорусскую глубинку. После работы приходила в свою комнату, которую снимала в чужой избе, забиралась с ногами на кровать, обхватывала руками колени и так сидела до вечера, когда уже надо было  ложиться спать. Или читала, когда было что читать. И так – день за днем…
Однажды она едет принимать роды у жены какого-то большого начальника и отчаянно боится, что не справится. А начальник, глядя на ее косы, сердится: «Что, постарше не было? Чтобы без кос!» Но она справляется!
И он пожимает ее руку: «Молодец, дзяўчына!»
А потом к ним приехала комиссия народного образования инспектировать местную школу. В комиссии инспекторов был молодой учитель, только что закончивший педагогический техникум. Высокий, молодой, красивый, с ямочкой на подбородке. В новом, пошитом пальто с мерлушковым воротником и в теплой широкой кепке из драпа. Спокойный и надежный.
Они стали переписываться, и это наполнило смыслом ее жизнь. Потом его призвали в Красную Армию. На команду: «Ра-ассчитайсь!», он крикнул: «Перший!»
Потом была финская война. Он служил в кавалерийском корпусе. Остался жив, вернулся. А потом – высшие офицерские курсы. Она приехала к нему, и они поженились. Две косы она соединила на голове в корону. Казалось, вот оно – счастье. Недолгое счастье. Через год началась новая война. А через два месяца родилась дочь Машенька.
И опять она видит, как муж провожает их в эвакуацию, сажает в переполненный вагон. Она держит на руках маленький сверток с ребенком. Рядом чемодан с вещами и оцинкованная ванночка для купания дочки и для сна вместо люльки. Ванночку она помнит хорошо: серая, со снежными наплывами, как на оконном стекле зимой.
А молодой военный муж, посадив их, стоит под окном и смотрит…
– Всё будет хорошо! Береги себя и дочку…
И она пытается улыбнуться и не заплакать… Вместо нее заплакала крошечная Маша.
И с этой войны он пришел живой.
Мама очень хотела вернуться в родную Белоруссию. Надо было это сделать сразу. Замужество дочерей опутало связями, привязало к месту.
«Опозда-анием мы наказа-аны…» – пели «Песняры».
А может, не дано было вернуться на родину из-за чего-то важного? Как Господь не дал Моисею вернуться и велел служить до последнего своего часа. Может, вот ей, младшей дочери предстоит в будущем сделать что-то главное?

Так они говорили с мамой до утра...
Утром мама проводила Тоську на вокзал.
Смотрела сквозь оконное стекло вагона на ее худенькую одинокую фигурку, почему-то кажущуюся ей трагической и, с трудом сдерживая слезы, пыталась бодро улыбаться. Дочь была так похожа на нее, молодую…
Вот поезд тронулся, уплыло лицо в окне…

***

И они уехали.
Там пришло время точки гениального "Кантора." Он умер.
Точка в споре, шут он или гений, была поставлена. Гений.
Сумасшедший гений, родившийся не в свое время. "Времена не выбирают…"
Может быть, там, наверху, он пишет свою книгу... А может, читает Тоськину?
Он любил ее. Он был единственный, кто любил и понимал ее. Как страшно осознать это, когда его нет.
Тоськи уже тоже нет. Она исчезла вместе с ним.
Она была – и ее не стало...

Осталась Антонина Найденова. И ее Истории...