Сочинения были. Сборник коротких историй

              В школе нас учили писать аккуратно, выводить каждую букву и ни в коем случае не портить страницы. Но самые искренние мысли почему-то всегда рождались вопреки правилам.
              Перед вами — четырнадцать историй, выросших из тех самых школьных сочинений. Девочка, которая когда-то обожала ставить кляксы на полях и прятать за правильными школьными строчками свои настоящие мысли, спустя годы вспоминает об этом с улыбкой. Каждая клякса оказалась не ошибкой, а началом честного разговора о взрослении, дружбе и поисках себя.              Это четырнадцать мгновений из прошлого, доказывающих: именно там, за старой школьной партой, под скрип мела и шёпот на задних рядах, шаг за шагом рождалась правда и взрослела душа.

              Всё начиналось с неё — тетради с лиловой обложкой.
              Любила ли я в школе писать сочинения? Да, но только те, которые задавали на лето. Весь год ты копишь впечатления, а потом садишься в самом конце августа, когда солнце уже греет по-осеннему, и открываешь чистую страницу. Именно в этот момент, между уходящим летом и наступающей осенью, рождались самые искренние строчки. И, конечно же, те самые кляксы.
              За окном темнеет рано. На столе — горячий чай в кружке, а перед глазами — тетрадь с лиловой обложкой, украшенной цветком. Её края немного выцвели на солнце за лето. И главное — никто не торопит. Можно написать одну фразу, сделать глоток чая, посмотреть на тёплую лампу, а потом вывести ещё одну строчку. Будто разговариваешь сама с собой. Я всегда начинала одинаково: «Мне кажется, автор хотел сказать…» — и дальше врала. Но врала красиво, с душой. Иногда я и сама искренне верила в своё враньё.
              Теперь я не вру. Совсем. Потому что поняла: самые честные сочинения — это те, которые мы не сдаём на проверку. А оставляем себе. В лиловой обложке.

              История первая. Биология — это красиво

              Больше всего в школе я боялась отвечать у доски. Это был мой личный, ни с чем несравнимый кошмар. Выходишь, берёшь в руки мел, а в голове в ту же секунду поднимается свистящий ветер. Мысли выдувает начисто. И ноги… ноги мгновенно становятся ватными, будто чужими.
              В один из таких дней учительница строго произнесла:
— Маша, выходи. Расскажи нам про фотосинтез.
Я дошла до доски на этих самых ватных ногах, сжимая в дрожащей руке кусочек мела. Из всего параграфа я помнила только то, что это как-то связано с листьями и солнцем. И всё. Полный вакуум. Я начала что-то мямлить, чувствуя, как предательская краска заливает щёки, и уставилась в пол, мечтая провалиться сквозь землю.
              А потом случилось странное. От жуткого волнения у меня отключился, страх и включилось, чистое творчество. Я резко повернулась к доске, размашисто нарисовала мелом раскидистое дерево и, повернувшись к классу, абсолютно серьёзно сказала:
— Вот это — фотосинтез. Красиво, правда?
              В классе повисла тишина. Я замерла, ожидая неминуемой двойки. Но наша учительница по биологии оказалась человеком с потрясающим чувством юмора. Она внимательно посмотрела на моё художество, улыбнулась и открыла журнал:
— Что ж,  Маша….  Ставлю четвёрку. За наглядность.
              Ватные ноги, мел в дрожащей руке и испуганный взгляд в пол — всё это отступило. Простое нарисованное дерево спасло от позора. Именно тогда я впервые подумала: а ведь биология — это действительно красиво.

              История вторая. Музыка моей безответственности

              В нашей школе была нерушимая традиция — ходить в сменной обуви. И была ещё одна традиция, лично моя, — я эту сменку вечно забывала. То оставила дома, то потеряла. В итоге ползимы я ходила по гулким коридорам в огромных зимних сапогах и чувствовала себя неповоротливым трактором среди изящных туфелек одноклассниц. Учителя, конечно, караулили у входа.
— Маша, ну и где твои туфли? —  вздыхала дежурная учительница.
Я смотрела на неё самыми невинными глазами и честно отвечала:
— Дома. Они заболели.
Однажды, я принесла ярко-розовые домашние тапочки с огромными, пушистыми помпонами. Я надела их с чувством абсолютного триумфа и гордо пошагала по школе. Весь день я шлёпала ими, собирая взгляды. Правда, триумф длился до урока литературы. В классе стояла тишина, учительница писала тему на доске, а я решила пересесть. По классу раздался оглушительный скрип.
— Маша, — не поворачиваясь, тихо сказала учительница, — у тебя тапочки скрепят громче мела.
Класс прыснул. А я не капли не смутившись, громко ответила:
— Зато они красивые!
Учительница обернулась, посмотрела на мои розовые помпоны, качнула головой и улыбнулась.
              Розовые помпоны, весело шлёпающие по школьному полу…. Сейчас я понимаю, что это была музыка моей детской безответственности. И она была прекрасна.

              История третья. Урок честности

              Один раз в жизни я сознательно прогуляла школу. Я не болела, у меня ничего не случилось — я просто проснулась утром и поняла, что безумно не хочу туда идти. Дойдя до школы, я решительно развернулась и направилась в сторону речки. Там на пустынном берегу, я устроилась у самой воды, и целый час неподвижно смотрела на уток. Птицы неспешно плавали взад-вперёд, ловили рябь на воде, а я сидела и думала: «Вот везёт же им. Они никуда не торопятся. Не зубрят правила, и двойки им никто не ставит». Это был час абсолютной, звенящей  свободы.
              На следующий день, классная руководительница строго посмотрела на меня поверх очков:
— Маша, где ты вчера была? Тебя не было на трёх уроках.
— У врача, — соврала я.
— Справка есть?
— Потеряла… — тихо выдохнула я.
Учительница внимательно посмотрела на меня, тяжело вздохнула, отметила пропуск в журнале и тихо сказала:
— Врёшь ты всё, Маша. Но глаза у тебя такие честные…. Ладно иди на место.
              Утки плавают по кругу на тихой речке, а мы день за днём ходим по своему большому кругу жизни, боясь хоть на шаг свернуть с проторенной дорожки. Тот единственный школьный прогул стоил мне целого урока искренности. И этот урок был мной безоговорочно засчитан.


              История четвертая. Клетки памяти и первая пятерка

               Странно, но из того дня я помню вовсе не текст своего первого успешного сочинения. Я отчётливо помню то, во что я была одета.
               В пятом классе мама купила мне тёплую юбку в клетку — настоящую шотландку. У неё был один огромный, глубокий накладной карман. На уроке литературы нам задали сочинение на свободную тему. Я сидела за партой, медленно гладила ладонью этот карман и увлечённо придумывала историю про то, как мы с подругой нашли на улице бездомного котёнка.
              Я писала обо всём очень подробно: как он жалобно мяукал от холода, как дрожал у меня на руках, и как мама сначала сильно ругалась, но в итоге всё-таки разрешила оставить его дома. Когда тетради собрали, учительница неожиданно выбрала мою работу и прочитала её вслух перед всем классом.
— Как живо, Как по-настоящему, — искренне сказала она, выведя в моей тетради размашистую красную пятёрку.
              Я шла домой после уроков, то и дело, трогая ткань своей шотландки. Мне тогда всерьёз казалось, что эта юбка мне помогла. Будто в её шерстяных разноцветных клетках были надёжно спрятаны те самые важные слова, которые я всегда боялась произнести вслух. Моя первая настоящая пятёрка до сих пор пахнет маминым теплом и заботой. Именно с тех пор я верю: хорошее сочинение — это когда тебе не стыдно перед самой собой за каждую строчку. Позже я выросла, завертелась взрослая жизнь, и я совершенно не помню, куда со временем подевалась эта вещь. Но иногда, когда я сажусь, писать и мысли, буксуют, я закрываю глаза и вспоминаю ту лиловую тетрадь, юбочку в клетку и большой тёплый карман. И строчки снова ложатся легко.

              История пятая. Соль за правду

               Свою самую памятную двойку за сочинение я получила в седьмом классе. Тема на доске была банальной и уютной: «Чему меня научила зима». Все писали про пушистый снег, санки и Новый год. А я написала всего четыре строчки: «Зима меня научила тому, что холодно бывает не только на улице. Холодно бывает дома, когда мама плачет». Это было всё. Моё честное сочинение.
              Учительница напугалась этой искренности и вызвала маму в школу. Мама пришла бледная, растерянная, от неё остро пахло валерьянкой.  Сидя в кабинете, она тихо оправдывалась: «Вы уж простите её, она у меня слишком впечатлительная…»
              А я в это время сидела в коридоре на широком подоконнике и невидящим взором смотрела в окно. Там, школьный дворник дядя Вася щедро сыпал соль на лёд. Соль была крупная, грязновато-серая. Я смотрела на неё и думала: «Вот точно так же мою душу сейчас посыпают солью. Просто за то, что я сказала правду». Двойка в дневнике, выведенная жирным росчерком красной пасты, выглядела огромной и торжествующей. А моя правда — тонкая, синяя, уместившаяся в четырёх строчках, — оказалась слишком неудобной. Она никуда не лезла и не подходила ни под какие школьные стандарты. С тех пор прошло много лет. Я выросла и научилась упаковывать свои мысли так, чтобы больше никто из-за них не плакал. Наверное, это и называется «взрослым сочинением». Писать так, чтобы было без боли. Но ту серую соль на зимнем льду я не забуду никогда.

              История шестая. Лоскутное горе и джинсовый бунт
 
              На уроках труда нас учили быть прилежными хозяйками, и главным испытанием года стал фартук. Я и шитьё существовали в параллельных вселенных. Тонкая иголка безжалостно колола пальцы, нитки путались, а ткань капризно морщилась под лапкой швейной машинки. Пока девочки вокруг меня увлечённо выводили идеальные строчки на нежно-розовых фартуках с кружевными рюшами, я за целый урок смогла прострочить лишь одну строчку кривую. Учительница подошла, критически осмотрела моё художество, вздохнула и сказала:
— Маша, ну это же не фартук. Это какое-то лоскутное горе…
Внутри меня вскипела тихая детская обида. Фартук с рюшами умер для меня в ту же секунду. Дома я отыскала старые, потрёпанные джинсы, безжалостно их разрезала и принесла на следующий урок. Вместо  положенного по программе передника я упрямо принялась строчить сумку. Получилось криво, неказисто, но крепко. Учительница удивилась такой наглости, но оценивающе покрутила сумку в руках, проверила швы и поставила в журнал четвёрку.
              С тех пор я знаю: иногда кривая строчка держится гораздо крепче идеальной прямой. Просто потому, что она сделана с характером, с душой и с честной болью в исколотых пальцах. А фартуки…  фартуки пусть носят те, кто любит ходить по линеечке.

              История седьмая. Карта боевых действий

              Мой школьный дневник был похож на карту боевых действий: двойки, тройки, строгие замечания учителей. Я отчаянно пыталась их скрыть. Заклеивала оценки кусочками бумаги, яростно тёрла ластиком (столько дыр наделала!), а однажды даже решилась и вырвала целую страницу. Конечно, мама всё заметила. Она тяжело вздохнула и сказала:
— Двойки не исчезнут, если их прятать. Они просто переселятся в следующую четверть. Маша, ты думаешь, что обманываешь меня? Нет, ты в первую очередь обманываешь себя.
              Она оказалась права. В следующей четверти плохих оценок стало только больше. Но именно тогда я поняла главное и научилась их исправлять. Я стала оставаться после уроков, ходила за учителями, переписывала контрольные, спорила и доказывала, что могу лучше.
              И вот однажды в табеле появилась моя первая пятёрка за четверть. Мама заплакала от гордости, и я заплакала вместе с ней.
              Это победная страница не была вырвана — она была заслужена. Теперь я точно  знаю: двойка — это не клеймо. Это всего лишь ступенька, на которую можно наступить, чтобы пойти дальше. А вырванные страницы…,  вырванные страницы больше не в счёт.

              История восьмая. Сломанная физика
      
              Физику я не любила. Совсем. Все эти амперы, вольты, сопротивления — для меня они звучали как имена эльфов из книжки, которую я никогда не читала. Когда я садилась писать контрольную и смотрела на задачу про поезд, который вечно едет из пункта «А» в пункт «Б», в моей голове крутилась только одна мысль: «А зачем ему вообще куда-то ехать? Пусть стоит. Я бы тоже постояла». В итоге я сдала чистый лист. Только сверху размашисто написала: «Поезд никуда не поехал, потому что у него сломалась физика».
              Учительница такой философии не оценила и вызвала родителей. Мама пришла в школу, посмотрела на мой пустой листок и спокойно сказала:
— У неё гуманитарный склад ума.
Физичка тяжело вздохнула:
— Тогда пусть она этот поезд хотя бы нарисует.
Тот поезд из пункта «А» в пункт «Б» так никогда и не доехал. Вместо этого он превратился в детальный рисунок на полях моего дневника. И знаете что? Это была самая лучшая физика в моей жизни.

              История девятая. Хвост

              В пятом классе нам задали сочинение на тему, которая казалась учительнице гениальной: «Расскажи о себе». Ну, я и рассказала.
              Я честно написала, что я — домашняя кошка Мурка. Что больше всего на свете люблю спать на тёплом диване, свернувшись клубочком, есть жирную сметану и втихаря царапать обои. Ещё я подробно описала свой длинный пушистый хвост, острые коготки и добавила, что считаю себя невероятно красивой. Особенно когда умываюсь лапой.
              Учительница кошачьей грации не оценила и снова вызвала маму. На этот раз вердикт педагога звучал пугающе:
— У вашей дочери серьёзные проблемы с самоидентификацией!
Мама устало посмотрела сначала на меня, потом на учительницу, вздохнула и тихо сказала:
— Она просто хотела, чтобы было интересно…
В итоге мне велели всё переписать как у нормальных людей. Я спорить не стала. Моё новое сочинение состояло всего из двух предложений: «Я девочка. И у меня нет хвоста». За это я получила долгожданную пятёрку. Но внутри всё равно было ужасно обидно. Ведь мой кошачий хвост был гораздо правдивее этой правильной, мёртвой пятёрки. Я тогда подумала: если бы кошки писали сочинения, они бы никогда не врали. Они бы честно писали про усы, лапы и характер. А люди…  люди постоянно врут. Особенно когда пытаются доказать всем вокруг, что у них нет никакого хвоста.

              История десятая. Пустой лист и треснутая чашка

              Я любила школьные сочинения за их ритуал. Сначала я доставала совершенно новый, чистый лист и аккуратно клала его на стол. Рядом неизменно ставила мамину фарфоровую чашку с треснутой ручкой, доверху налитую горячим чаем. Садилась и…  ничего не писала. Минут десять я просто сидела неподвижно. Смотрела на этот пустой лист, как на нетронутый, чистый снег. Ужасно боялась его испортить.
          Помню, как однажды на таком листе я написала всего одно-единственное предложение: «Мне кажется, что счастье  — это когда не надо врать». И так и сдала работу.
              Учительница вернула мне тетрадь с размашистым вопросом  на полях: «А где развитие мысли?» Тогда я ничего не ответила. А сейчас, спустя годы, я бы сказала: «Развитие этой мысли — это вся моя жизнь. Я просто пока ещё в самом её начале».
              Тот пустой лист был самым честным из всего, что я написала в школе. Потому что на чистой странице всегда помещается всё то, что мы не успели, не смогли или побоялись сказать вслух.
              Сейчас я уже взрослая и часто покупаю себе толстые тетради в твёрдых обложках. Но первые десять страниц я всегда оставляю абсолютно пустыми. Для смелости.

              История одиннадцатая. Экономия точек

              В шестом классе учительница велела нам написать сочинение-миниатюру. Требования были строгими: коротко, изящно, буквально пять-шесть предложений. Я задумалась: «Коротко — это вообще сколько?» В итоге я решила сжульничать с размером и написала ровно одно предложение. Зато длиной в половину страницы: «Вчера я гуляла, и там была лужа, и в ней отражалось небо, и мне показалось, что я иду прямо по облакам, но потом пришёл мой младший брат и с размаху прыгнул в эту лужу, и небо разбилось, и я заплакала, а он посмотрел на меня и сказал: «Не плачь, это же просто вода», и я перестала плакать, потому что он был абсолютно прав, но мне всё равно было ужасно обидно».
              Учительница прочитала это, очень долго молчала, а потом растерянно спросила:
— Маша, а где здесь точка?
— В самом конце, — честно ответила я.
— Но она здесь всего одна! А предложений должно было быть пять!
— А вы не уточняли, что предложения должны быть короткими, — парировала я. — Я написала одно, но оно легко заменяет целых пять.
Она вздохнула, поставила мне тройку и язвительно добавила:
— Ты бы его ещё в кольцо свернула!
Я чуть было не спросила: «А что, так можно?» — но вовремя закрыла рот.
              Спустя годы я понимаю: одно предложение длиной в полстраницы — это никакое не жульничество. Это бережливость. Я тогда сэкономила учительнице целых пять точек! Могла бы, между прочим, получить пятёрку за спасение школьных ресурсов.

            История двенадцатая. Сочинение как молитва

             У нас была учительница литературы — Наталья Сергеевна.  Худенькая, с аккуратным седым пучком и удивительными глазами. Они всегда смотрели так, будто видели тебя насквозь, но никогда не осуждали.
             И вот однажды она сказала:
— Дети, напишите сочинение на свободную тему. Но только честно. Обещаю, я не поставлю ни одной двойки.
             Я тогда написала про маму. О том, как она каждое утро готовит для всей семьи завтрак, как от неё всегда пахнет вкусно домашними пирогами. И о своём самом сокровенном, детском страхе — о том, как сильно я боюсь, что она когда–нибудь умрёт. Я писала и плакала. Прямо посреди урока, не вытирая слёз.
             Наталья Сергеевна тихо подошла ко мне, нежно погладила по голове и негромко произнесла:
— Вот это и есть настоящая литература, Маша. Когда тебе страшно, но ты всё равно пишешь.
Про мамины руки, пахнущие теплом, я написала на одном дыхании. И именно в тот день я впервые поняла: хорошее, честное сочинение всегда немножко похоже на молитву.
             С тех пор прошло много лет. Но каждый раз, когда мне становится по-настоящему трудно, я сажусь и пишу. Пишу не для кого-то, а для той самой маленькой девочки, которая когда-то плакала за школьной партой.
 
             История тринадцатая. Память в сердце

             В классе нам задали обычное, тоскливое сочинение по картине художника Саврасова «Грачи прилетели». Я сидела, подперев щёку руками, и тупо смотрела на репродукцию в учебнике: птицы, подтаявший снег, кривые берёзки…. И вдруг за этими напечатанными деревьями я увидела совсем другое — то, как мы с отцом когда-то ходили в лес за первыми подснежниками. Он нёс меня на своих плечах, я звонко смеялась, а он оборачивался и шёпотом говорил: «Тише, Машка, а то всех грачей распугаем!»
             В итоге я написала сочинение вообще не про картину. Я написала про отца. Про его большие, натруженные руки в мозолях и про то, как надёжно они держали меня. Учительница, конечно, вернула мне тетрадь с сухой надписью «Зачтено» и строго заметила:
— Маша, ты написала не по теме.
— По своей теме, — тихо ответила я.
Она тогда так ничего и не поняла. Но когда вечером я прочитала это сочинение отцу вслух, я впервые в жизни увидела на его глазах слёзы. Первый и единственный раз.
Саврасовская картина до сих пор висит в художественной галерее, а моя память навсегда осталась в сердце. Грачи прилетают каждую весну, а отец больше никогда мне не улыбнётся.

             История четырнадцатая. Запах черёмухи

             Сочинения были. Были в моей жизни и несправедливые двойки, и заслуженные пятёрки, и кляксы, и слёзы, и весёлый смех. Была школьная форма, которая ужасно кололась. Был первый мальчик, который робко писал мне записки…. Всё это навсегда осталось там….  А здесь, сейчас, в моей душе живут только самые тёплые и приятные воспоминания.

             Последнее школьное сочинение я писала уже дома. Нам дали тему: «Моё будущее».

             Я сидела на кухне у открытого окна, за которым буйно цвела черёмуха. В комнату залетал её аромат — густой, горький и одновременно сладкий. Я долго смотрела на чистый лист, а потом написала всего одну строчку: «Я хочу быть счастливой. Пока ещё не знаю как, но очень хочу.
      
             Учительница поставила мне за это сочинение пятёрку и размашисто дописала внизу: «Правильная тема, Маша. Желаю удачи!»



2008г.