Глава 25-27

   Слухи о произошедшем пронеслись по Мириде быстрее степного пожара. В каждой таверне, на каждом перекрёстке вновь и вновь пересказывали весть о явлении Змееносца. «Великий вернулся!» — орали сихейцы, учиняя в городе настоящий погром. Их разрисованные лица наводили ужас; даже дети носили змеиные маски, славя Офиуса, а женщины устроили вакханалию у жертвенных костров — плясали, пели, теряли рассудок. Святозары вышли было усмирять толпу, но и их не хватило, чтобы совладать с бунтовщиками. Город требовал возвращения законного сарфина.
Эти вести докатились и до дворца и самого Лютоса. Сам Крон-корсей возлежал среди цветущих кустов жасмина в своем маленьком мирке на мягких подушках, а вокруг него, словно живые бутоны, теснились самые красивые девушки и юноши Мириды. Розарий Лютоса. Юные тела, обнажённые и умащённые маслами, создавали живой сад, но взгляд Лютоса был прикован лишь к виноградной грозди. Он презрительно сплёвывал косточки в мраморный фонтан. Пусть город горит, но его Розарий останется нетронутым.

„Второй“… — проговорил он с нескрываемым удовольствием, растягивая каждое слово, словно пробуя на вкус. — Дождался-таки расплаты. Пусть теперь догнивает в яме, где место всякому предателю.

Его жирные пальцы впились в бёдра одной из красавиц — его «роз», — когда та подалась вперёд с очередной чашей вина. Хиона, оказалась в Розарии по велению госпожи Мириды -- Фрийи. Она едва сдерживала себя, стараясь не смотреть на полуобнажённые тела «роз», и сжала кубок так сильно, что тонкое стекло треснуло. Рубиновые капли побежали по её бледным пальцам, смешиваясь с дрожью, которую она не могла унять.

— Но ведь он… — начала она.
— Он что? — Лютос резко обернулся, и в глазах его мелькнула опасная искра. — Хотел спасти тебя? Или себя? Не льсти, моя несостоявшаяся невеста. Ты для него всего лишь…

Он не договорил, демонстративно повернувшись к смеющейся стайке прелестниц. Одна из них, с лицом, напудренным до маски, уже протягивала ему спелый инжир, намеренно касаясь накрашенными ногтями его губ. Мелисса отвернулась, оставляя кровавые отпечатки пальцев на мраморном столе, как вдруг услышала перешептывание двух прелестниц.

— ...чудовище пожирало людей заживо! Извергало пламя, словно древний дракон!
— Даже святозары не совладали с ним!
Девица в малиновом халате надула губки и принялась отчаянно жестикулировать, словно её саму бросили в пасть этой твари.

— Это возмутительно! Мой отец-превалир завтра же потребует на совете казни этого нечестивца!

"Розы" Лютоса зашушукалась, ядовито стреляя глазами друг в друга:
— Они ведь были неразлучны! Змей и этот… Чёрный Владалан!

Та, что стояла во главе, с глазами хитрой лисицы, растянула губы в сладкой усмешке и прошипела, впиваясь взглядом в Мелиссу:

— Сорняку не место среди благородных цветов. В нашем Розовом Саду…
Намёк был прозрачнее их приторных улыбок. Одна из прелестниц открыла было рот, чтобы добавить еще пару слов, но ее опередила Хиона:
— Святозары приняли Чёрного Владалана, ибо знают: лишь тепло и забота пробуждают душу даже в каменной груди, вам же, как я вижу, это неведомо вовсе.

Её слова повисли в воздухе, как лёд среди искусственного тепла, "куклы Лютоса" замерли. Их идеальные улыбки не дрогнули, но глаза — блестящие, пустые — на мгновение потухли. Старшая из них, та самая с лисьими глазками, слегка наклонила голову, будто рассматривая диковинное насекомое:

— Какая... трогательная вера. Жаль, она не спасёт ни его, ни... тебя.

По кругу пробежал хохоток — лёгкий, как звон хрустальных подвесок. Мелисса оставила ядовитый намёк без ответа, устремив взгляд на полуобнажённые фигуры.
Розарий Лютоса не был просто собранием тел, где каждая наложница являла собою совершенный, только что распустившийся бутон. Кожа их мерцала то матовой белизной слоновой кости, то теплотой южного мёда; глаза же, огромные и повлажневшие, походили на ночные фиалы с тёмным зельем. Они не ступали, а парили над мрамором, босые ступени их касались пола едва слышно, а звон тонких лодыжечных цепочек был тише шороха осенних листьев. Слишком безупречные, слишком живые будто ваятель изваял их из драгоценного камня и вдохнул в них душу. Даже те чувства, что они играли, были глубже и правдивее, чем искренние муки смертных.

Истинное лицо рзария открылось лишь Хионе. Под слоем румян и ароматных масел скрывались не сладкие девушки, а хищницы с глазами-щелочками, считающие каждый взгляд хозяина, каждую милость. Их смех был отточен, как клинок, а нежные руки знали толк не только в ласках, но и в тайных удушающих захватах. Это был не сад наслаждений, а поле молчаливой войны, где каждый лепесток хранил след яда, а каждое золотое украшение могло стать орудием устрашения. И Хиона, одна видела это. И ждала своего часа.

— Рядом с нашим господином выживают только сильнейшие, — отчеканила она; голос резанул, как лезвие. Кукольная девушка с тёмными, густыми, как кофейная гуща, волосами впилась колючим взглядом в Хиону и не отпускала его ни на миг. Её пальцы лениво перебирали собственные локоны неторопливо, почти нежно, будто гладили шерсть ручного зверя, готового в любой момент выпустить когти. На губах её заиграла идеальная улыбка, обнажившая острые, как у зверька, зубки, — А слабых… выметают.

Лютос смотрел на Хиону сквозь полуопущенные веки — взгляд его казался мутным, тягучим, будто он вот-вот провалится в сон посреди этого змеиного шипения.
— Ты так стараешься… — протянул он с ленивой усмешкой, — почти жалко.
— Теперь я понимаю, откуда в тебе столько желчи. Вы все прячетесь за стенами этого цветника, копите злобу на весь свет. Завидуете Змееносцу, потому что он не боится быть собой. А вы… — она сделала паузу, обводя взглядом застывшие лица, — …вы просто жалки.

— Зато не влюблены в этого червя! — звонко бросила длинноволосая прелестница, играя жемчужным веером. Её глаза сверкнули торжеством, будто она наконец вонзила кинжал в незащищённую спину. — Ты пришла за помощью к одному, а утешение нашла в другом. Неужели станешь отрицать?

Хиона резко открыла рот — но слова застряли в горле. Внезапный укол в сердце сдавил грудь, жгучий и горький, как признание, которое больше нельзя было скрывать. Она не могла отрицать. Не могла скрыть дрожь в пальцах, когда вспоминала его взгляд. Их первый поцелуй...

— Я...

Ее предательское молчание стало её ответом. А вокруг уже шипели торжествующие шёпоты, будто змеи, почуявшие кровь:

— Смотрите-ка... Северянка и правда влюбилась в изгоя. Как... трогательно. И безнадёжно.

Лютос наконец приоткрыл глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на любопытство — холодное, как взгляд удавa, следящего за дрожащей мышью:

— Придёт час, и Святозары подарят тебе величайшее благо — беспамятство. Ты проснёшься рабой у моего ложа и ночным сторожем у дверей, лишённой даже тоски по утраченному «я». Это — твоя судьба, выверенная, как ход звёзд. Она не имеет ничего общего с твоими детскими фантазиями, зато всё — с твоими поступками.

Вы все, с вашими топорами и грязными сапогами, мните себя вершителями, но вы лишь материал. Вы пришли с протянутой рукой, чтобы взять то, что не вам принадлежит, и получить то, что заслужили — роль винтика в механизме, которому вы так дерзко бросали вызов. Забудьте о величии. Есть только порядок. Есть только я. И есть ваш прах, который я милостиво позволю лежать у моих ног.

— Ой, она вся горит! Уже в грезах его уложила!
— Северные — они такие… одержимые!
— На прощание — змеиную кожу ей на шею!

Хиона сорвалась. С диким, сдавленным рыком она врезалась в середину гарема, сгребла горсть шёлковых волос и дёрнула — с корнем, с треском, пока девица не завалилась набок, царапая мрамор. Она била наотмашь, не видя лиц, втаптывая в пол кружева и самоцветы, пока не почувствовала, что её схватили за запястья. Несколько стражников уже оттаскивали её от поверженных тел.

— Молчите! Заткнитесь! — Мелисса намотала на кулак светлые локоны и дёрнула, вдавливая блондинку в пол. — Немедленно заберите всё, что вы сказали!
— Пусти, мерзавка! Ты же мне все волосы вырвешь! — завыла та, извиваясь как уж.
— Доильная корова! — вторая накинулась на Мелиссу сзади, впиваясь когтями в её плечи, рвя тонкую ткань платья. — Сейчас мы тебя успокоим!
Мелисса взвизгнула от боли, но не разжала руки — она сжимала чужую шевелюру с таким ожесточением, будто это была её единственная добыча, и даже когда её начали бить со всех сторон, она не отпускала, таская за собой блондинку, как живой щит.

Визг стоял такой, будто на торжище резали зверя — пронзительный, отчаянный.
И в тот же миг белые плащи бесшумно скользнули между мечущихся тел. Святозары, как призраки, оказались в центре свалки: двое схватили Мелиссу под локти и оторвали от визжащей блондинки с такой бесстрастной силой, с какой мясник отделяет тушу от стола.
— Уведите её, — Лютос даже не привстал, лишь лениво шевельнул пальцами, словно отгоняя муху. — Пусть проведёт ночь в тишине, под звёздами. А завтра… — он сощурился, и его голос упал до шёпота, слышного в наступившей тишине, — завтра я напомню ей, кто здесь решает, каким словам жить, а каким умирать.
Холодный блеск его глаз разошёлся по залу, как рябь по замёрзшей воде. Святозары рванули мелиссу к выходу, но в её цепкой хватке остались длинные косы двух прелестниц. Трое, сплетённые в нелепый клубок, понеслись через розарий, пока не рухнули на широкий вазон с экзотическими цветами. Звон и треск. Одна из красавиц — та, что была тоньше фарфора — рассыпалась на сотни сверкающих осколков. Её голова разбилась с хрустальным звоном, оставив Хиону стоять над блестящими останками в оцепенении. Вторая же треснула, как перегретый фарфор, но не распалась окончательно. Её лицо — идеальное ещё минуту назад — теперь было испещрено паутиной трещин. Осколки эмали откалывались, обнажая что-то тёмное и вязкое под ней, но она жила. Жила и шептала проклятия, пока дрожащие пальцы подбирали осколки её красоты.

— Ах, какое разочарование, — пропела третья наложница, лениво обводя пальцем россыпь искрящихся осколков. — Ивушка была такой хорошенькой… а теперь она как битое стекло.
Ивушка рассыпалась, но не умерла. В каждой её грани теперь билась посылая проклятия в разные стороны.
— Муклы… — прошелестели голоса позади. — Фата-моргана… Посредники Ахами... Майоликие муклы уже здесь…
Святозары успели поднять руки чтобы призвать серпы, но Лютос, до этого казавшийся спящим, наконец приоткрыл глаза. Он медленно перевёл взгляд с осколков на Хиону, с Хионы на ту, что рядом, и на губах его мелькнула злая тень улыбки. Он только чуть склонил голову, словно проверяя догадку. Крон-корсей знал, что осколки — не просто стекло, и, знал, что Ахами уже здесь — потому что сам создал их.

Они все знали.

Лютос преобразился в мгновение ока. Он внезапно выпрямился, его расслабленная поза сменилась резким, хищным напряжением. Раскосые глаза сузились до тонких щелей, сверкая холодным блеском, словно отточенные клинки. Но самое ужасное происходило с его кожей. Она начала шевелиться, будто под ней копошились тысячи личинок. Плоть пульсировала, затем медленно, с мерзким хлюпающим звуком, стала сползать вниз — не кровоточа, а словно гниющая ткань, размягченная временем и тленом. Клочья сероватой кожи отставали, обнажая то, что скрывалось под ней: бледную, восковую плоть, неестественно гладкую, будто вылепленную из разжиженного парафина. Мышцы под ней просвечивали сквозь полупрозрачные слои, сухожилия тянулись, как струны, но и они начинали терять форму — расплываться, как воск у огня. Лицо его опадало, глаза проваливались глубже, а изо рта сочилась темная, вязкая жидкость, стекая по подбородку и капая на землю с густым, отвратительным чавканьем. Запах ударил в нос — сладковато-приторный, с гнилостной нотой разложения, от которого сводило зубы. Тело Лютоса корчилось, кости хрустели, суставы выворачивались под неестественными углами, а кожа... кожа продолжала сползать, обнажая уже не плоть, а нечто темное, пульсирующее, живое и в то же время мертвое. И тогда раздался звук — тихий, но леденящий душу. Хохот. Его собственный. Он поднял руку — и время застыло. Прелестница, собирающая осколки лица, замерла на полу. Её сестры, хихикающие, с глазами, полными восторга от чужой агонии, окаменели. Святозары, уже занесшие серпы, застыли в порыве атаки, их лица искажены яростью.

— Тебе не стоит так волноваться, — послышался хриплый голос сзади, отрывая Лютоса от раздумий. — Этот случай ничего не значит. Убери их всех, и тогда никто не узнает твою маленькую тайну.

— Мне все равно. — Лютос не выглядел встревоженным. Понимая, что с его творением давно надо было расстаться, корсей нарочно затягивал этот момент.

— Ты сомневаешься? Эти глиняные люди — они не живые… а подобие тех, кого ты когда-то любил. Но магия А Хами не просто так дается новому носителю. Ему нужна была жертва! Это была достойная дань!

Аморф.

Его голос, словно скрип ржавых петель, резал слух, но в нем теперь не было прежней притворной дружелюбности. Капюшон спал, обнажая то, что когда-то было лицом — мятое, словно смятый пергамент, с глазами, будто две черные дыры, втягивающие свет. Кожа перетекала, как жидкий воск, местами обнажая темные прожилки магии, пульсирующие под поверхностью. Лютос не дрогнул. Он знал, что Аморф — не тот, кому стоит доверять. Но знал и другое: этот колдун был ключом знаний, но теперь, когда его тайна обнаружилась...

— Реликвии Ириля, — выдохнул Лютос, — Ты хочешь прикоснуться к тому, что Святозары называют святыней, а Сарфин — проклятием? Но ты не знаешь главного: они исполнят твои желания… только вот магия этих вещей понимает желания иначе, чем ты. Ты просишь света — она даёт тебе солнце, которое сжигает глаза. Ты просишь любви — она приносит одержимость, которая душит до хрипа. Ты хочешь мира — она запечатывает тебя в тишине, где никто не услышит твоего голоса. Она не лжёт. Она просто берёт твой шёпот и превращает его в гром, который разрывает уши. И когда ты получаешь то, что просил, ты вдруг понимаешь: ты просил не то, но, увы, уже поздно. Эти муклы просили вечную красоту — они ее получили. Я просил бессмертие, — он хрипло усмехнулся, и изо рта его пахнуло гнилью, — и вот я здесь. Живой и вечно голодный. Вечно смердящий. Бойся не того, что они не исполнят твои желания. Бойся того, что исполнят — в точности так, как ты прошептал, но не так, как ты представлял.

Аморф рассмеялся.

— О, мой дорогой корсей. Ты всегда был проницателен. Но скажи… разве это не удобно? Ты — изгой, которому нечего терять. Я — тот, кто знает, где искать, чтобы обрести. Явижу... Вижу!
Аморф склонил голову, и его глаза, блеснули в полумраке.

— Что ты видишь?!
— Я вижу симметрию, Лютос. Ты, которого мир отверг, и я, которого мир никогда не знал. Мы — две половинки одного ключа, который не подходит ни к одной двери, кроме той, что ведёт к вершине. Ты не просто изгой, а тот, кто выбрал быть изгоем, потому что понял: стадо — для слабых, а одиночество — это привилегия сильных. Воистину я восхищаюсь тобой и всегда восхищался. Твоими речами, поступками и... и его аппетитом. Но я вижу: реинкарнация ещё не завершена. Ты ещё помнишь, каково это — быть живым. И эта девица… она не даёт тебе забыть. Её глаза — как окна в дом, который ты сжёг много лет назад. Она заставила тебя почувствовать себя тем мальчиком, который ещё умел дышать без гнили в лёгких. Ты испугался, Лютос? Ты боишься, что она увидит не того, кем ты стал, а того, кем ты мог бы быть? Но того мальчика больше нет. Он умер, когда ты впервые коснулся чернокнижника. Я предлагаю тебе не смотреть в её глаза — они как зеркало, в котором слишком много света. Она отражает то, что ты похоронил. И она заставила тебя поверить в ту идиллию, которой у тебя никогда не было. — Его голос сорвался на шёпот, похожий на шипение змеи.— Что же в ней такого, чего нет у меня? Она переманила двух братьев на свою сторону. Она искрится надеждой… этой отвратительной, липкой надеждой на прощение. Убей её, Лютос! Убей, пока она не заставила тебя вспомнить, кто ты был до того, как стал никем. Это ведь единственное, чему ты научился по-настоящему — убивать тех, кто слишком близко к твоему сердцу. Или ты забыл, как это делается?

— Ты слишком часто дышишь мне в затылок, Аморф. Я начинаю подозревать, что ты считаешь меня своей марионеткой, — Лютос сплюнул чёрную жижу, и она, падая, на мгновение зависла в воздухе, как капля застывшего времени, прежде чем разбиться о пол.
— О, мой дорогой корсей, — протянул Аморф, и его пальцы-щупальца описали в воздухе круг, словно замыкая невидимую петлю. — Когда я привёл тебя к источнику, ты дрожал, но это была не робость — это был голод. Ты хотел силы так сильно, что готов был отдать за неё всё. И ты отдал. Теперь ты не просто владеешь ею — она владеет тобой. И это прекрасно. Но внезапно — о, внезапно! — ты начинаешь прислушиваться к тому, что шепчет тебе какая-то девчонка с севера. Ты боишься, что она увидит в тебе не бога, а человека, который продал себя за глоток вечности? — Аморф навис над ним, и тень его упала на лицо Лютоса.— Твой брат тоже пытался сбежать от себя. От того, кем стал. Я тоже показал ему зеркало, в котором он увидел свою суть и он не выдержал.
В груди Лютоса шевельнулось — тягучее, липкое, голодное. Пустота внутри него больше не была абстракцией. Она была живым напоминанием о том, что выбора больше нет.

— Ты прав... — внезапно прошептал Лютос, и его голос звучал странно — будто два голоса сразу. — Мне нужно есть.

Аморф замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Как скажешь.

В его глазах отражалась не ненависть, а всепоглощающая скука вечности, уставшей от самой себя. Аморф попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он чувствовал это — то, что шло за Лютосом. Оно было ближе, чем когда-либо. Розарий крон-корсея дрожал от натянутого молчания. Воздух гудел перед разрывом. Аморф, обычно столь уверенный в себе, теперь походил на загнанного зверя — его пальцы судорожно сжимали складки плаща, а глаза метались, не находя точки опоры.

— Да, это честь — вынашивать самого А Хами на своих плечах, точно как мать своё дитя! — его голос звенел фальшивой торжественностью, словно он пытался убедить в этом самого себя. — Это высший дар! Но ты забываешь, кому обязан! Я дал тебе возможность обрести способности, о которых можно только мечтать! Даже твой брат не столь велик, как ты!

Лютос не шелохнулся. Его лицо было подобно маске — холодной, безжизненной.

Тьма в зале сгустилась, будто втягиваясь в протянутую руку Лютоса. Его пальцы, обглоданные тлением, сжались в жесте древней силы, и воздух взорвался гортанными словами забытого наречия. Вспышка – и в его ладони материализовался венец сарфина, испещренный заклинаниями, что светились тусклым багрянцем. Аморф замер. Даже глубокий капюшон не скрыл предательской дрожи его подбородка, обвислых губ, глаз, расширенных до безумия. Чистая жадность. Лютос видел ее – он видел всё.

— Мой... — прохрипел колдун, и его голос звучал как скрип несмазанных колес. Его пальцы, похожие на бледных пауков, впились в диадему, вырывая ее из рук Лютоса будто в панике, прижал ее к груди, как младенца.

Где-то в глубине розария что-то застонало. Аморф обернулся. Его взгляд упал на Мелиссу – застывшую, прекрасную, с глазами, полными немого ужаса. Она парила в воздухе, будто кукла на невидимых нитях.

— А теперь уходи. И забирай её отсюда. — Лютос отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и его плечи, ссутуленные, напоминали надгробную плиту.

— А, вот она… роковая девица двух братьев, — колдун резко подался вперёд, и голос его закапал ядом, медленно, со смаком. — Мелисса Хиона Авилонская… Что же мне с тобой сделать? Может, выбросить тебя из окна? Или... бросить в чан с кипящей водой?

Его рука протянулась, коснулась ее щеки. Кожа девушки побелела под прикосновением, будто покрываясь инеем. Мелисса не могла пошевелиться. Но ее глаза... О, ее глаза будто кричали, звали на помощь.

Аморф громко рассмеялся.

— Так или иначе... я рассчитаюсь с тобой как следует.

Он схватил ее за волосы, и фигура девушки, легкая, как перо, прильнула к его плащу и оба исчезали в выходе. Тяжелые двери розария захлопнулись за Аморфом, но он уже не слышал их глухого удара. В ушах звенела кровь, а на языке — медвяный привкус власти. Он сжал в руках злополучный венец из орихалка, металл впивался в ладонь, оставляя багровые отпечатки.

Верный лазутчик ждал хозяина уже давно — неподвижно, как изваяние. Он стоял, склонив голову к реликвии Змееносца, и вглядывался в неё глазами, лишёнными всякого блеска: пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Ни страха, ни почтения, ни даже любопытства — только холодная пустота, будто перед колдуном стояла не плоть, а только её тень.
Колдун провёл рукой по воздуху, и голос его, сорвавшийся на шёпот, вдруг наполнил весь коридор — густой, хриплый, как последний вздох умирающего.
— Этот день… — он сделал паузу, наслаждаясь тишиной, — станет началом новой эпохи. Моё время наконец пришло.
Лазутчик не шевельнулся. Его голос прозвучал монотонно, как заученная молитва:
— Усохшие тела больше не скрыть. Дозорных осталось вдвое меньше. Прислуга разбежалась. Стены пусты, но за ними шепчутся.

Аморф усмехнулся.

— Скоро мы избавимся от опасного груза, иначе он и нас сожрет. — Его пальцы судорожно сжали венец. — Нужно, чтобы Змееносец покончил с ним. Кстати, где он?

Лазутчик кивнул:

— Корсей Ликише сейчас в своих покоях.

Аморф почувствовал, как что-то шевельнулось у него за спиной. Тень? Или..? Нет, Мелисса все еще там, в позади... Но почему тогда холод? Он резко повернулся к слуге, схватив его за плечо. Кожа под пальцами была холодной и влажной, как у утопленника.

— Ты должен помочь! — прошипел Аморф, и его дыхание пахло тлением. — Убрать все амулеты из покоев корсея!

И тут же начал шептать. Слова, липкие, как паутина, выползали из его рта, обвивая слугу, проникая в уши, в нос, под кожу. Лазутчик задергался. Сначала его пальцы скрючились, потом сжались в кулаки. Кожа побелела, стала прозрачной, как пергамент, обнажив синие жилы. Рот растянулся в немом крике — но звука не было. А потом он свернулся. Сжался, как паук под ботинком стал меньше — и вдруг пополз по стене, быстро, лихорадочно, цепляясь за камни когтями, которых раньше не было.

Насекомое.

Теперь он был насекомым.

Амроф наблюдал, как его слуга исчезает в темноте коридора, и улыбался.

— А я разберусь с этой девицей, — пробормотал он, облизывая губы. — К ее несчастью, она встала поперек моего пути к Офиусу. Я не прощаю таких наглых.

Он повернулся, собираясь вернуться в зал... но замер. Мелиссы там уже не было, только тьма. И чьи-то следы на полу — мокрые, будто кто-то вылез из воды.

-- Нам кто-то помогает!?

Глава 26

Тишина в покоях корсея Ликише была густой, словно пропитанной дурманом. Лампадные часы на столе мерцали, их стеклянные стенки отражали бледное лицо корсея, искаженное волнистыми бликами. Фитиль догорал, оставляя в воздухе запах гари и чего-то кислого — то ли магия, то ли яд. Ликише перевернул страницу книги, но буквы расплывались перед глазами.

Голова сильно гудела.

Святозары.

Они колдовали за дверью — он чувствовал это. Их заклинания липли к стенам, как паутина, пытаясь просочиться сквозь щели, усыпить, обезвредить. Но что-то нарушило их чары. Шорох. Тихое шевеление и Ликише оторвал взгляд от книги и увидел его -- по полу ползло нечто. Это был прислужник Аморфа — уже не человек. Его тело сжалось, суставы вывернулись, кожа побелела и натянулась, как пергамент. Он двигался рывками, словно марионетка на невидимых нитях, его пальцы царапали паркет, оставляя мокрые следы. От него пахло — сыростью, плесенью, старой кровью. Ликише не шелохнулся.

— Почему так поздно? — его голос прозвучал холодно, но в глубине — ярость, ожидание. — Вечно он пропадает. То появляется, то исчезает.

Существо замерло. Его глаза — слишком большие, слишком черные — уставились на корсея, потом рот — узкая щель — раскрылся.Из горла вырвался хрип, скрежет, но слов не было. Только шепот Аморфа, переданный через это искаженное тело.

"Убери амулеты..."

Ликише улыбнулся. Комната корсея Ликише превратилась в хаос. Воздух дрожал от остаточной магии, а по стенам, словно кровавые раны, зияли свежестертые иероглифы. Прислужник Аморфа, его тело искривленное и неестественное, металось в последних судорогах одержимости.

Хруст.

Глухой удар.

Он пожирал амулеты с жадностью утопающего, хватая зубами медальоны, разрывая ткань заговоренных мешочков. Его челюсти работали механически, словно не принадлежали ему. Глаза — безумные, вывернутые наизнанку волей чужого заклятья — слезились от боли, но тело продолжало своё дело.

— Такую фреску испортили..

Ликише наблюдал, полулежа в кресле. Его пальцы медленно барабанили по рукояти кинжала, спрятанного в складках одежды. В уголке рта играла тень улыбки.

Хлюп. Шорох когтей по полу из плитки.

Прислужник добрался до последнего символа — пентаграммы, выжженной в самом центре комнаты. Его язык, уже израненный осколками камней и металла, слизал краску до голого камня. Кровь и слюна капали на пол. Магия комнаты рухнула. Защиты — больше не существовало. И тогда...он остановился. Глаза на мгновение прояснились. В них мелькнул ужас — осознание того, что он натворил. Рот открылся, будто для крика...Но вместо этого — рвотный позыв. Из горла хлынул поток полупереваренной магии: обломки амулетов, клочья пергамента, черная слизь. Аморф не предусмотрел этого. Его заклятье было слишком грубым, слишком ненасытным.

Ликише нахмурился.

— Грязно...

Но времени на уборку не было. Прислужник, содрогаясь, пополз к окну. Его живот был раздут, как у падальщика, наевшегося до отвала.

Шлёп. Тихое хлюпанье.

Он вывалился наружу, в ночь. Его тень мелькнула среди дворцовых колоннад, петляя между святозаров. Они даже не вздрогнули. Для них он был всего лишь тенью — еще одной в этом проклятом дворце. Ликише отложил книгу, встал и подошёл к испачканному полу. Увидел один уцелевший оберег — крошечный серебряный колокольчик.

— Колокольчик прислужницы? Эти кипейные осмелились коснуться заклятиями личных вещей?
В покоях повеяло легкой прохладой, будто освобождение от чего-то тяжелого. Чтобы выдохнуть, он вышел на террасу. Над Миридой висело троелуние — три бледных, слегка смещённых диска, похожих на зрачки исполина, который пристально разглядывал дворец снизу доверху. Ликише сжал парапет, и камень, казалось, пульсировал под пальцами, как живая плоть. Звёзды дрожали — слишком часто, слишком нервно, будто они были не светилами, а сигнальными огнями надвигающейся бури. Но он не смотрел вверх. Мысли его вились вокруг одного: Хиона. Лютос. И он сам — между ними, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Грохот расколол тишину. Сначала один вазон, потом второй, третий — они разбивались о камни внизу, словно по стене кто-то карабкался вверх, сбивая их локтями и коленями. Ликише посмотрел в стороны, потом вверх, ожидая увидеть запыхавшегося слугу, но вместо этого услышал голос. Женский.

Знакомый до дрожи.
— Корсей Ликише!

И в ту же секунду с неба, ломая лепнину на него свалилась Хиона. Она врезалась прямо ему в грудь, они оба опрокинулись на мраморный пол, и над ними взвилось облако пыли, в котором кружились сухие лепестки, кусок грязи и, кажется, маленький жук. Ликише закашлялся, сел и уставился на неё. Он не верил своим глазам. Странная полупрозрачный лоскут виссона выглядел как старая тряпка, и разорвано на левом плече. Ее длинные волосы торчали во все стороны, густым ковром покрывая оголившее тело.

— Я была у Лютоса... там эти странные девушки! — слова вырывались прерывисто, будто она до сих пор не могла дышать. — После оракула у меня дико болела голова, но твоя матушка все равно потащила меня в тот Розарий и... мы с Лютосом снова поругались...А там эти девицы и я потянула одну за волосы. Одна упала и разбилась. О боги, ее лицо... оно разлетелось, как осколки хрусталя!

Ликише почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Ты… — начал он, но она уже вскочила прикрываясь волосами.

Ликише медленно поднялся, отряхивая камзол. Он хлопнул себя по щекам, потёр глаза, глянул на троелуние, потом на Хиону, потом снова на троелуние.
— Что это я… — пробормотал он, — Святозары явно пинали меня ногами! Странные видения!
— Какие видения? — Хиона подскочила к нему и заглянула в глаза. — Это я! Живее всех живых! Корсей Мириды Ликише Офиус Асхаев-Дан!
— Я не верю своим глазам… — он попятился. — Тебя нет! Ты галлюцинация!
— Ах так? — она размахнулась и шлёпнула его по руке так, что он вздрогнул.
— Ой! Больно! — завопил он, тряся кистью. — Это было реально!
— А теперь веришь?
— Ну… ощутимо!
— А так?
Хиона вцепилась ему в лицо обеими руками и чмокнула в губы — звонко, со смаком, так что у него заложило уши. От неё пахло пылью, потом и ночным ветром.
Ликише застыл, как изваяние, с выпученными глазами. Моргнул раз, второй, третий — и вдруг выпалил:

— Хиона Авилонская?!
— Да! Это я!
— А почему ты… вы в таком виде? И часто вы разгуливаете по ночам так? — Ликише ощутил, как внутри у него что-то переворачивается.
Хиона аккуратно пригладила волосы, прикрывая ими плечи, но пыль и взлохмаченность от этого только усилились.
— Я была с Лютосом… он…
— Вы были с Лютосом? — Ликише шагнул к ней, и голос его дрогнул. — Он с вами что-то сделал?
Он ощутил резкий укол ревности — горячий, глупый, совершенно неуместный, учитывая, что она только что свалилась с крыши в его объятия.
— Он? — переспросила Хиона, хмурясь. — Да он… он поругался со мной! Там эти девицы..., я дёрнула одну за волосы, и она разбилась, а он на меня накричал!
— Он на вас накричал? — Ликише сжал кулаки. — Из-за стеклянной девицы? Это как?
— Ну да! Он сказал, что я испортила его коллекцию! — она возмущённо топнула ногой. — Как будто я специально! Она сама упала!
Ликише моргнул, пытаясь переварить услышанное.
— Подождите… вы были у Лютоса, поругалась с ним, разбили его стеклянную статуэтку, и теперь ты выглядите так, будто... А он… он вас не тронул?

Ликише замер дожидаясь ответа.
— Нет! — Хиона всплеснула руками. — Это была не статуэтка, а настоящая живая девица. Но она была хрупкая как хрусталь! Но я же не виновата, что она была похожа на куклу.
Ликише выдохнул с облегчением, но ревность всё ещё копошилась где-то в груди.
— А зачем вы вообще пошла к нему? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ваша госпожа Мириды! — простонала Хиона. — Она потащила меня! Сказала, что это «его розарий»! А он там сидел, такой важный, и эти его девушки... они все как куклы…
— Куклы? — переспросил Ликише, чувствуя, что абсурд начинает перевешивать ревность.
— Ну да! Они стояли как статуи, улыбались одинаково, и когда я дёрнула одну за волосы, её голова отвалилась и разбилась! — она посмотрела на него снизу вверх с таким искренним возмущением, что он чуть не рассмеялся.
— Немыслимо!
— Она не кукла! — возмутилась она. — Она была как человек! Живая!
— Значит, вы разбили человека.
— Стеклянного! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Это разные вещи! Ой, Ликише, у меня снова разболелась голова, лучше не спрашиваете меня больше не о чем.
— Слушайте, вы ходите по ночам к Лютосу, деретесь со стеклянными женщинами, падаете с крыши, являйтесь ко мне вся в пыли, и при этом хотите, чтобы я вас ни о чём не спрашивал?
Она надула губы.
— Я просто хотела сказать тебе, что у него там что-то странное! И эти женщины не просто так!
— А вы, значит, решили провести расследование методом «дёрни за волосы»?
— А что ещё оставалось делать? — фыркнула она.
Ликише усмехнулся.
— В следующий раз, когда захотите разбить чужую куклу, позовите лучше меня. Я бы хотел посмотреть на этих кукол.
— Ага, если вы явитесь в розарий с таким вот лицом? — спросила она, заглядывая ему в глаза с невинным видом.— Вы там такого шороху наделаете. Точно так же как и в городе. Последнее время ваше имя у всех на устах.

Она даже не смотрела на него — всё ещё пыталась пригладить волосы, прикрывая ими плечи, поправляла прозрачный виссон, сбившийся после падения. Бледный свет троелуния проходил сквозь тонкую ткань, рисуя на её коже серебряные дорожки, делая каждый изгиб видимым, и она не замечала — или делала вид, — что её попытки скрыться только подчёркивают каждое движение, каждый вздох. Она хмурилась, отряхивая пыль с рук, поправляя край ткани, и в этом её неуклюжем жесте было столько живой, неосознанной красоты, что Ликише не мог отвести взгляда. Он чувствовал, как в груди закипает что-то глупое и жаркое, от чего хочется смеяться и одновременно запомнить эту секунду навсегда. А она, подняв наконец глаза, удивлённо моргнула:

— Ты чего застыл? Я плохо выгляжу, да?

И он вдруг понял, что не может вымолвить ни слова, потому что она, стоящая перед ним в этом призрачном свете, в этом прозрачном виссоне, с этим невинным вопросом, казалась ему самым странным и самым прекрасным созданием во всей Мириде. Он взмахнул рукой, и из воздуха, сотканный из золотого света, родился яркий плащ. Ткань, живая и тёплая, сама скользнула по плечам Хионы, укрыла её с головы до пят, завязалась на шее мягким бантом и, будто убедившись, что она не дрожит, прильнула к ней, мерцая звёздной россыпью. Она замерла, ощутив, как тепло разливается по плечам, — мягкое, живое, словно солнечный свет, запомнивший, как согревать. Пальцы её несмело коснулись ткани, и та отозвалась лёгким мерцанием, будто узнала её прикосновение.

— Ликише... — выдохнула она, и голос её дрогнул от изумления.

Покрывало играло на её плечах: звёзды переливались, перетекая одна в другую, а ткань струилась, как вода, но была тёплой и плотной, как объятие. Хиона медленно повернулась, и плащ послушно скользнул за ней, оставляя на полу мерцающую дорожку. Она подняла глаза на Ликише, и в них уже не было страха — только детское, чистое восхищение.

— Оно... оно как живое, — прошептала она, и кончик плаща тут же легонько коснулся её щеки, словно подтверждая.

Покрывало взметнулось, на миг открыв её плечи, а затем снова укутало, но теперь — свободнее, словно предлагая ей станцевать. Хиона не удержалась, сделала шаг, и звёзды побежали по её плечам, как река в ночи.

— Я... я даже не знаю, что сказать, — тихо произнесла она, и рука её, невесомая, коснулась его запястья. — Ты создал это... для меня?

В голосе её звучала робость, которой он не ожидал, и на мгновение он растерялся. Она улыбнулась и, приподнявшись на цыпочки, коснулась его щеки. Покрывало, словно почувствовав её настрой, перелилось серебром и спокойно легло на её плечи, согревая. Она стояла перед ним, укутанная в свет, и в её глазах плясали отражения звёзд, а улыбка была широкая и счастливая, как у девчонки, получившей самое неожиданное сокровище. Лиловый отблеск лунного света упал на лицо Ликише, окрашивая его черты в мертвенно-холодные тона. Ветерок внезапно стих, будто сама ночь затаила дыхание.

— Тебя это устраивает? — голос Хионы прозвучал мягко, но с ноткой печали.

— Что именно? — он отвернулся, но в этом движении было не столько пренебрежение, сколько попытка скрыть смятение, что бушевало в его груди. — Вы потеряли голову не с тем корсеем!

— А с каким корсеем мне по судьбе?! — вспыхнула она, и в ее глазах загорелся огонь непокорности. — В этот раз я сама буду решать!

— Безрассудно, дорогая мелисса!

— О нет, — Хиона засмеялась, и в этом смехе звенела непоколебимая уверенность. — Это как раз то самое рассудство! Я дала клятву ему и я стану его невестой.

— Но Лютос...

— Разве Лютос сейчас стоит передо мной?

Корсей резко сжал челюсти. В его взгляде вспыхнуло что-то холодное, почти жестокое.

— Оставьте эти попытки, мелисса, вы играете с людьми. -- Он шагнул ближе, и тень от его фигуры накрыла ее, словно предвестник бури. —Из-за вас уже пострадал ваш народ, а теперь… теперь пострадаю и я. Ах, милая, я довольно знаю вас! Вы своенравная и избалованная. Вижу такую же самовольную королеву Оритию. Ее уроки — подчинять себе одним невинным взглядом — не проходят даром.

В глазах Хионы вспыхнул огонь.

— Не смей говорить о моей матери! — её ладонь со звонким, хлёстким шлепком опустилась на его щеку прежде, чем он успел моргнуть. Тишина повисла между ними — густая, звенящая, как струна, готовая лопнуть.
Ликише медленно, очень медленно повернул голову. На его щеке алел отпечаток её пальцев. Он не поднял руку, чтобы коснуться его — только сжал челюсть, и желваки заходили под кожей.
— Вы позволили себе лишнее, — сказал он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Ударить Змееносца — это подписать собственный приговор.
Но Хиона не дрогнула. Она стояла перед ним, спина прямая, и её глаза горели холодным, неугасимым светом — зелёным, как полярное сияние.
— Оставь свои жалкие угрозы при себе, — вырвала она руку из его хватки, даже не поморщившись. — Я борейского рода. Мои предки не кланялись ни одному Змееносцу. И на моей стороне — тот, перед кем даже боги дрожат как трусы, когда он шевелится в своей вечной тьме. Так что, корсей, убери свои пальцы и запомни: я не стеклянная кукла, которую можно разбить.

Ликише смотрел на неё, и впервые за долгое время он не знал, что сказать. Гнев его столкнулся с чем-то более приятным, будто соперничество ему пришлось по душе.
— Вы пугаете меня? — Корсей злорадно рассмеялся. — То, что каждую мелиссу бореев охраняет Вага — это сказки. Небылицы для пугливых детей. Я даже не верю в это.

— Три дня назад я думала, что Змееносец — это демон с горящими глазами и острыми зубами, — её голос прозвучал насмешливо-мелодично. — Но, как оказалось, это всего лишь недолюбленный мальчишка, что жаждет признания своих родителей!

— Вы заговариваетесь, мелисса! — прошипел Лиише, но Хиона лишь рассмеялась, наблюдая, как его шея покрывается чёрными чешуйками с малахитовым отливом, как зрачки сужаются в тонкие щели.

— О, вы хотите выпустить Офиуса? Прекрасно! Я хотела бы с ним встретиться и уточнить кое-какие детали.

Ликише нахмурился, чувствуя подвох.

— О каких деталях вы хотите обсудить с моим змеем?

— Личных.

Он прищурился.

— Я не расслышал? У вас есть личное к нему?

— Да.

— Это какие же личные?

— Не скажу!

— Придётся, — его голос стал твёрже. — Офиус не явится, если я того не захочу.

Хиона закусила губу, на мгновение задумалась, а потом выпалила:

— Хорошо.

— Ну...

— Рождение будущего наследника.

Ликише поперхнулся. Воздух со свистом вышел из его лёгких, и он закашлялся, схватившись за грудь.

— Чего?

— За-ча-ти-е! — по слогам, чётко и громко повторила она, глядя ему прямо в глаза с таким видом, будто обсуждала погоду.

Ликише обомлел. Он застыл, как статуя, и только его глаза — округлившиеся, как у совы, — выдавали внутренний шторм. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, но ни звука не вырвалось. Пальцы его дрожали. Он смотрел на неё так, будто она только что заявила о праве первой ночи.

— Ты... — наконец выдавил он хрипло. — Ты... с ним? С моим змеем? — он попытался перевести дух, но не смог. — Ты хочешь... наследника?

Хиона скрестила руки на груди.

— А что? Ты против?

— Я... я... — он закашлялся снова, хватаясь за стену. — Я даже не знаю, что это...

— Я его невеста, — перебила она, — и у нас будет наследник будет. Или ты против того, чтобы ты стал отцом?

Ликише смотрел на неё, чувствуя, как его мир рушится и перестраивается заново в какой-то совершенно невообразимой конфигурации.

— Ты... ты знаешь, что он... — он попытался жестом объяснить что-то о природе Офиуса, но руки его запутались в воздухе. — Что это я человек!

— А я вижу, — отрезала она, и в её глазах мелькнула та самая северная искра. — И я сейчас говорю про наследника. Сильного. Холодного. Идеального.

— Наследник... — пробормотал он, словно пробуя слово на вкус. — Ты хочешь родить наследника...

— Да, — поправила она, садясь рядом. — Если я выйду за тебя замуж — он будет и твоим тоже.

Он медленно повернул к ней голову и посмотрел таким взглядом, будто она только что предложила ему выпить болотной воды с утра.

— Хиона, — сказал он очень тихо, — ты только что разбила женщину в Розарии, упала с крыши, ударила меня по лицу, пригрозила силами бездны, а теперь... теперь ты хочешь родить ребёнка от... меня?

— Ну да, — она пожала плечами, как будто это было очевидно. — И не смотри на меня так! Я клялась ему!

Ликише опустил голову на ладони и тихо, но очень отчётливо простонал:

— Я сейчас умру.

— Не умрёшь, — погладила она его по волосам, — у нас ещё наследник не родился.

Он поднял голову и посмотрел на неё. В глазах его стояли слёзы — не от горя, а от того, что абсурд достиг такого уровня, что смеяться уже было нечем.

— Хиона, — выдавил он, — обещай мне, что больше никогда не будешь говорить мне о наследниках на пустой желудок.

— Хорошо, — улыбнулась она, — Я бы сейчас что-нибудь съела.

Ликише взяв её за руку, сказал с обречённым спокойствием:

— Значит, будущий наследник Офиуса...

— Не переживай, — она сжала его ладонь, — у нас всё получится.

— Да, — вздохнул он, — особенно если он унаследует твою удачу...

Она рассмеялась, и смех её, звонкий и свежий, разнёсся по коридору, стирая остатки его замешательства. Ликише смотрел на неё и думал: "И почему я не удивлён?"

Хиона вышла на террасу, оперлась о холодный парапет и устремила взгляд в глубину спящего города. Огни Мириды мерцали далеко внизу, как россыпь упавших звёзд, а над головой величественный Элл и троелуние разливало по небу свой бледный, внимательный свет.

Она молчала долго, и Ликише, стоявший в дверях, не решался нарушить эту тишину. Наконец, она произнесла, не оборачиваясь:

— Это особенная ночь.

Горячее дыхание коснулось её шеи — он подошёл сзади бесшумно, как тень. Сильные руки обняли её за плечи, притягивая к груди. Она не вздрогнула, только прикрыла глаза, ощутив его тепло.

— Ты права, — отозвался он, и голос его, уже вернувший себе человеческие ноты, звучал тихо, почти благоговейно. — О таком я и думать не смел.

Она чуть подалась назад, касаясь его плечом, и невесомо спросила:

— Эх, звёзды… что вы нам пророчите?

Он уткнулся подбородком в её висок, и его шёпот был почти ласковым:

— Звёзды могут ошибаться. Сам Иивлик об этом писал. Он был знатным звездочётом, и в конце своих дней проклял небо за то, что оно слишком красиво лжёт.

— Оракул тоже ошибается?

Вопрос повис в воздухе, прохладный и острый, как лезвие. Каждый из них вспомнил о своём пророчестве — о том, что было сказано им в разное время, в разных местах, но теперь вдруг обретало общий смысл. Она чувствовала, как он напрягся за её спиной, как его дыхание на миг сбилось, и сама перевела взгляд на звёзды, ища в них ответ, которого не было. Т

— Может, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, но не сломался, — мы сами пишем свои пророчества?

Он не ответил. Только крепче прижал её к себе, словно боялся, что она исчезнет, как эти звёзды, которым нельзя верить, но Хиона не исчезла. Она стояла в его объятиях, глядя на спящий город, и думала о том, что ночь действительно была особенной. Потому что именно в такие ночи — когда небо лжёт, а оракулы молчат — случаются самые важные вещи.

— Повторяю, тебе здесь ничего не угрожает, — он отстранился, и его голос снова стал сухим. — Хотя признаю, ты поступила глупо, решив искать здесь справедливость. Учитывая нашу… врождённую враждебность.

— Мы долго переписывались с Фрийей, — начала рассказывать Хиона, её голос звучал отстранённо, будто она разговаривала не с корсеем, а с призраками прошлого. — Она была благосклонна, выдержанна… Её письма дышали благородством. После, она намекнула на свадьбу и отец сразу убедил себя и все кланы в правильности этого решения. А нас предупреждали, но гордыня матери… она ослепила ее. Фрийя так искусно описывала своего сына, но когда я увидела его… Она даже сейчас не может подобрать слов.

— Почему-то я не сомневаюсь, — корсей усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья.

— Она завладела здесь всем, — голос Хионы стал жёстче, — а это такая редкость: женщина, позволившая себе дерзость власти над мужчинами. Почему она бросила обязанности матери-хранительницы ради города? В Авилонии девушки сильны духом, но чтобы занять трон… — она резко встряхнула головой, и волосы её рассыпались по плечам, — никогда не обреку свой клан на такой позор!

Корсей склонил голову набок, изучая её, как диковинную птицу, которая внезапно заговорила на языке древних.

— Она слишком много пережила, чтобы бояться, — сказал он тихо, и в голосе его не было осуждения, только холодное понимание.

— Но это не женский труд, — отрезала Хиона, — возглавить эгиду… Это не для тех, кто должен рожать и хранить очаг. Но она напоминает мне мою бабушку. Сильная женщина, — продолжила она, и голос её зазвучал твёрже, словно она читала сказание, — она наказала тех, кто обкрадывал наши земли. Чужаки из других кланов приходили, охотились на наших оленях, ловили нашу рыбу, грабили обозы… Она выпотрошила их и скормила их же тела рыбам, которых они у нас воровали. Рыба выросла жирная в тот год. Бабушка была мудра, — тихо сказала она, уже мягче. — Она знала, что иногда, чтобы сохранить мир, нужно напомнить, что такое война. И она никогда не просила прощения ни у богов, ни у людей.

— А ты, — спросил он, — ты бы смогла?

Хиона медленно повернула к нему голову.

Хиона замолчала, глядя куда-то в ночь, сквозь звёзды, сквозь время. Её пальцы, лежавшие на парапете, чуть заметно дрожали, но голос, когда она заговорила снова, был твёрже камня.

— Я — дочь своей матери, — сказала она просто и без тени гордыни. — А она — дочь Орифии. И я никогда не прошу прощения за то, что делаю ради своего рода. Моя бабушка была такой потому, что её никто не любил. Она принуждала бореев любить её. Делала такое, что даже моя мама неохотно вспоминает, но никогда не забывает. Тысячелетняя возлюбленная жена Борея, та самая Орифия… — она усмехнулась, но без радости, — В своих черных делах она может затмить самого Змееносца. В наших краях о ней не говорят. Даже в день её памяти не упоминают. Делают вид, будто её не существовало. Ликише, разве это того стоило? В силу своего понимания я знаю: без зла не пробудишь в себе добра. Бабушка делала то, что сплотило всю Авилонию в единый клан. Она сплотила их, пожертвовала собой на веки вечные воссоздав клан Доманиев и ушла. Теперь её имя — проклятие, но без этого проклятия Авилония рассыпалась бы в пыль. Она выбрала быть чудовищем для одних, чтобы остаться спасительницей для других. Скажи мне, Ликише, — ты готов быть чудовищем ради тех, кого любишь? Или ты слишком боишься одиночества, чтобы заплатить такую цену?

Вопрос повис между ними, острый и холодный, как лезвие, и Ликише вдруг понял, что она говорит не только о бабушке, но и о себе, о своём выборе, который она ещё не сделала, но уже чувствовала его тяжесть.Корсей смотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось — не смягчилось, нет, но стало... сложнее.

Он стоял, не шевелясь, и её слова входили в него, как ледяные иглы, — одна за другой, безжалостно, точно она знала каждую его трещину, каждый стык, где держалась его броня.

— Твоя бабушка… — начал он, но она перебила, не позволив ему спрятаться за чужими историями.

— Она была одинока, как ты.

Он резко поднял голову, и в глазах его мелькнула искра — не гнева, а боли, которую он привык прятать.

— Я не одинок.

Хиона рассмеялась — коротко, безрадостно, и этот смех был горше любого упрёка.

— Нет, Ликише. — Её голос звучал почти жалостливо. — Может, с тобой пришли твои слуги, рабы, доверенные советники, которые охотно поддержат беседу или отстоят твои права. Ты можешь быть наряжен с иголочки или ходить в ободранном плаще. Можешь есть с руки на холодном полу или восседать на троне… Но ты всё равно остаёшься один. Одиночество настигнет тебя во всех смыслах и опустошит… Точно так же, как застарелую, никому не нужную чашу. Если бы не твой змей, боюсь, о тебе никто бы и не знал. Не помнил и не видел. Маленький человек никому не нужен. Но человек, способный изменить мир… — она посмотрела ему прямо в глаза, — он не ждёт, пока его заметят. Он сам заставляет мир обернуться. Ты способен на это? Или ты просто прячешься за чешуёй своего змея?

Он молчал. Впервые за долгое время он не нашёл слов, не нашёл остроты, чтобы парировать.

— Ты думаешь, что я этого не знаю? — сказал он наконец, и голос его был севшим, чужим, почти незнакомым ему самому. — Я знаю, Хиона. Я просыпаюсь с этим каждое утро и засыпаю с этим каждую ночь. Одиночество — это не то, от чего можно убежать. Это то, что ты носишь в себе, как второй скелет.

Она не отвела взгляда.

— Тогда почему ты не пытаешься с ним бороться?

Он усмехнулся — горько, обречённо.

— Потому что я привык. И потому что бояться легче, чем надеяться.

Она посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, и в её глазах что-то дрогнуло — не жалость, а что-то иное, что он не решался назвать.

— Значит, мы оба боимся, — сказала она тихо. — Только я бегу от жизни, а ты — от самого себя.

И в этом её признании, простом и жестоком, было больше правды, чем в любом пророчестве Оракула. Ночь стояла неподвижно, и троелуние вместе смотрело на них тремя бледными глазами, не вмешиваясь, не судя.

"Змееносец".

Это имя всегда грело его, как пламя, давало право считать себя выше других. Но сейчас оно вдруг потускнело. Всё, что дал ему всесильный Аморф — магия, сила, положение — оказалось... хрупким. Как песок, утекающий сквозь пальцы. Он вспомнил. Тяжёлое детство, где каждый день был борьбой. Юность, проведённую в забытом городе, среди чужих стен и чужих лиц. Жизнь, которую он не ценил, потому что не верил, что её можно ценить. И теперь всё это — вся его ярость, вся его боль — вдруг обратились в пыль. Потому что рядом стояла она.

Корсей посмотрел в окно, где ночь медленно перетекала в предрассветные сумерки. Оба думали об одном — о своей "чаше", о том, чем её наполнить.

— Уже поздно, мне лучше уйти, — голос Хионы прозвучал тихо, почти безжизненно, но в этом безжизненном тоне чувствовалась усталость, которая была глубже, чем просто желание спать. Она сделала шаг к двери, но сильные руки корсея резко сомкнулись вокруг её плеч, прижав к себе, и она почувствовала, как он замер за её спиной, будто сам не до конца понимал, что делает.

— Тебе не стоит... ходить по коридорам дворца одной. В полдень лично отведу тебя в твои покои.

Хиона слабо улыбнулась, но в этой улыбке её не было тепла.

— Но где же я буду спать? — она оглядела комнату, её взгляд скользнул по широкой кровати, застеленной тёмным шёлком, по креслам с высокими спинками, по пуфам, похожим на толстые грибы, и по софе, что стояла у окна, — она смотрелась как изящный коготок, который не знает, куда себя деть. — Если она тебе приглянулась, — он отпустил её и жестом указал на кровать, — она в твоём распоряжении.

— А ты? — она приподняла бровь.

— Мне подойдёт софа, — он пожал плечами, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— Но эти софы такие маленькие! — Хиона скривилась, смерив взглядом узкое ложе, которое больше походило на длинную скамейку, чем на место для сна. — На них даже грызун не поместится, если он не согласится лечь комочком.

— На них восседают полулёжа, — с достоинством объяснил он, — оттого у них односторонняя подушка. Удобно для чтения, для размышлений… даже для снов, если они короткие.

— Короткие сны — это не сны, — отрезала она, — это просто вздохи между явью и дремотой. Ты что, собираешься спать, как диатрима на одной ноге?

Ликише задумался, глядя на софы, и его взгляд стал задумчивым, почти инженерным.

— Хотя если сдвинуть две софы… — начал он, но она перебила его, хлопнув в ладоши.

— Две софы! Отличная мысль! — она уже метнулась к ближайшей, ухватилась за её край и попыталась сдвинуть с места, но софа, будто приклеенная, не поддалась. — Тяжелая, — выдохнула она, налегая плечом.

— Не надо, — он подошёл сзади, и его руки легли на её плечи, — я сам… но если честно, они привинчены к полу. Чтобы в бою не летали.

Она обернулась, глядя на него с укоризной.

— Ты издеваешься? Зачем привинчивать мебель к полу?

— Ты же видела что тут было, — вздохнул он, — я и сам был бесконечно удивлен. Я просто не знаю, куда вся моя мебель делась! Чем это моя софа из Ириля помешала? Может для них это было оружием?

— Значит, софа — оружие? — она усмехнулась, шагнув к нему и заглядывая в глаза. — Тогда я буду спать на оружии, а ты — на кровати. Как настоящий корсей.

— Я не могу, — он покачал головой, — это не по правилам.

— Каким правилам? — она наклонила голову, и в её глазах заплясали бесенята. — Правилам гостеприимства? Или правилам мужской гордости?

— Правилам моего здравого смысла, — ответил он, пряча улыбку. — Лучше я возьму подушку и лягу на ковёр. Там хотя бы можно вытянуться.

— На ковёр?! — она всплеснула руками. — Ты корсей или странник без приюта? Я не позволю тебе спать на полу! Это будет позор для меня как гостя!

— Тогда что ты предлагаешь? — он развёл руками, чувствуя, что спор затягивается.

Она нахмурилась, оглядела комнату, и её взгляд упал на широкое кресло у камина.

— А кресло? Оно выглядит мягким.

— Оно мягкое, — согласился он, — но у него не откидывается спинка. В нём можно только сидеть. Или спать сидя, как стражник в дозоре.

— Нет, спать сидя — это не спать, — она покачала головой. — Это просто долгая игра в ожидание.

Она снова огляделась, и её взгляд остановился на кровати, затем на нём, затем снова на кровати.

— А если мы сделаем так? — начала она, и на её губах заиграла хитрая улыбка. — Ты ложишься на кровать, и я ложусь на кровать, но мы спим в разные стороны. Как два солдата в походном шатре.

— Ты серьёзно? — он моргнул, не зная, смеяться или ужасаться.

— Абсолютно, — она кивнула, уперев руки в бока, — ты — изголовие, я — изножье. Если кому-то приснится кошмар, он может лягнуть другого, чтобы разбудить.

— Это не кровать, — простонал он, — это целый ринг для боёв.

— Зато не скучно! — она звонко рассмеялась.

Он смотрел на неё, на её волосы, на мерцающее покрывало, что всё ещё держалось на её плечах, на её глаза, в которых уже не было прежней усталости, а только игривый огонь, который, казалось, мог разжечь что угодно — даже привинченную к полу софу.

— Знаешь, — сказал он тихо, подходя ближе, — я думал, что ты будешь спорить о чём угодно, но не о том, где спать.

— Я северянка, — она вздёрнула подбородок, — мы любим удобство. И мы умеем договариваться.

— Я заметил, — усмехнулся он, — заметил, что ты договариваешься даже с тем, кто не собирался договариваться.

Она шагнула к нему, сократив расстояние до одного вздоха, и положила ладонь ему на грудь.

— Так что, — прошептала она, — ты согласен на мои условия? Я сплю у изголовья, ты у изножья. И если кто-то из нас упадёт ночью, мы просто посмеёмся утром.

Он смотрел в её глаза, чувствуя, как её рука, лёгкая и тёплая, касается его сердца через тонкую ткань, и его голос, когда он ответил, был хриплым и тихим.

— Ты уверена, что хочешь провести эту ночь так близко к человеку, который, по твоим словам, пуст?

— Пустота, — сказала она, — это не место для страха. Это место для новых вещей.

Она улыбнулась, и её улыбка была похожа на свет, пробивающийся сквозь тучи после долгой бури.

— Не бойся, Змеёныш, — она улыбнулась, и в этой улыбке светилась та самая тёплая, насмешливая искра, которая могла растопить даже вековой лёд. — Я не кусаюсь.

— Немыслимо! — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык, и это было, пожалуй, самое искреннее слово, которое он произнёс за весь вечер. Хиона рассмеялась — звонко, беззаботно, будто все их прежние споры, все колкости и недосказанности растворились в этой ночи, уступив место чему-то новому.

— Но не смей чаять на излишнее, — она приподняла палец, предупреждая его, и в её взгляде читалась такая лукавая игра, что от неё действительно можно было сойти с ума или хотя бы потерять дар речи на несколько ударов сердца. Корсей медленно выдохнул, чувствуя, как воздух выходит из лёгких вместе с остатками его привычной невозмутимости.

— Да, я так и уяснил, — его голос звучал притворно-покорно, но в голове уже складывались первые, дерзкие очертания совсем иного сценария, который он даже не решался до конца обдумать. — Но это как-то странно. Ты... и я...

Он не успел договорить как Хиона рассмеялась снова, живо, безудержно, будто ловила его на чём-то бесконечно смешном, и этот смех был таким заразительным, что он сам едва удержался от улыбки.

— Проводите меня по своим покоям, — сказала она, уже не спрашивая, а утверждая. — Я бы хотела ознакомиться с убранством самого Змееносца.

А звёзды за окном, казалось, смеялись вместе с ней — холодные, яркие, бесконечно далёкие и в то же время такие близкие, будто они тоже были частью этой странной, неловкой, но неожиданно лёгкой игры. В этом смехе, в этой ночи, в этом почти невесомом мгновении между ними что-то наконец сдвинулось.

— Это бронзовые торшеры, — Ликише вёл её по покоям, и его пальцы слегка сжимали её ладонь, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустить хотя бы на миг. — Шкафы вырезаны из медового дерева. А эта мозаика... — он указал на стену, где тысяча крошечных кусочков смальты сплеталась в причудливый узор — изгибы змей и россыпи звёзд, которые при трепетном свете свечей казались живыми, дышащими. — ...изображает рождение Ириля. Говорят, в день, когда он впервые открыл глаза, небо было точно таким же. Или почти таким. Но, — он усмехнулся, — боюсь, звездочёты любят приукрашивать так же сильно, как клевреты — свои победы.

Хиона остановилась, вглядываясь в мозаику, и в её глазах мелькнуло то самое живое любопытство, которое он уже научился узнавать.

— А почему у змей здесь три головы? — спросила она, ткнув пальцем в одну из фигур. — Или это не змеи, а драконы, которые забыли, что им положено дышать огнём?

— Это Иивлик, — поправил он мягко, — тот самый, кто писал, что звёзды могут ошибаться. Он же говорил, что у истины всегда несколько лиц. Или несколько голов, если тебе так проще представить.

— Значит, твой покой — это хранилище чужих лиц? — она повернулась к нему, и в голосе её снова зазвучала та тёплая насмешка, которая уже начинала становиться их общим языком. — Бронза, дерево, мозаика... и ни одного зеркала, чтобы ты мог увидеть своё собственное.

Он замер, чувствуя, как её слова находят цель, но в этот раз не ранят — только мягко касаются, как крыло ночной бабочки.

— Зеркала есть, — ответил он после короткой паузы, — но они спрятаны за шторами. Чтобы не отражать то, что я не хочу видеть.

— А что ты не хочешь видеть? — она наклонила голову, и в её взгляде было уже не любопытство, а что-то более глубокое, почти испытующее.

— Себя вчерашнего, — сказал он тихо, и в этом признании не было ни пафоса, ни игры — только усталая честность, которую он давно не позволял себе.

Хиона помолчала несколько мгновений, а затем, не сказав ни слова, подошла к тяжёлой шторе, отдёрнула её, обнажая высокое зеркало в бронзовой раме. Она вгляделась в своё отражение, на платье, в мерцающее покрывало на плечах, в тёмные круги под глазами, вдруг улыбнулась той улыбкой, которая делала её почти неземной.

— Вчерашняя я разбила женщину, — сказала она, обращаясь не столько к нему, сколько к своему отражению, — и упала с крыши. Но сегодняшняя я стоит здесь, рядом с тобой, и рассматривает твою мозаику. Может, завтрашняя я будет мудрее и не полезет снова в этот Розарий.

Она повернулась к нему, и в её улыбке была та лёгкость, которая не давала ему до конца поверить в реальность происходящего.

— А что насчёт тебя, Ликише? — спросила она, и голос её был мягче, чем он ожидал. — Твой завтрашний ты уже видит, что сегодняшний ты больше не будет прятать зеркала? Или ты так и останешься человеком, который показывает гостям мозаику, но не показывает себя?

Он шагнул к ней, остановился почти вплотную.

— Моя завтрашняя ты, — сказал он, — будет учить меня смотреть в зеркало, даже если это будет трудно. Особенно если это будет трудно.

Хиона приподняла бровь, и в её взгляде заплясали те самые чертики, которые он уже начинал узнавать и любить.

— Тогда, — она протянула руку и коснулась его щеки, медленно повернула его лицо к зеркалу, и их отражения встретились в бронзовой раме и её, улыбающаяся с лёгкой дерзостью, и его, настороженного, но с чем-то новым, тёплым, что только начинало прорастать в глубине глаз.— Я покажу тебе, как это делается. Смотри. Видишь? В зеркале не так уж страшно. Даже если оно отражает тех, кто не боится одиночества.

Он смотрел на их отражения, чувствуя, как её пальцы всё ещё касаются его щеки, и в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех бронзовых торшерах и медовых шкафах его покоев, вместе взятых.

— Ты права, — сказал он почти беззвучно, — я просто забыл, как это — смотреть на себя и не отворачиваться, как это делают другие.

Мелисса улыбнулась и отпустила его лицо, отступая на шаг назад — ровно настолько, чтобы между ними снова появилось пространство, но не расстояние.

— Значит, завтра мы будем учиться смотреть, — сказала она, зевнув и прикрывая рот ладонью, — а сегодня, я хочу узнать, насколько мягка твоя кровать и есть ли там настоящая подушка, а не декоративная.

Он усмехнулся, и в его усмешке впервые за долгое время не было горечи — только тепло, почти детское удивление перед тем, что жизнь вдруг повернулась к нему совсем другой стороной.

— Подушка есть, — сказал он, — даже две. Даже простыни пахнут. Это всё, что я могу предложить тебе, кроме обещания, что я не буду ворочаться во сне.

— Обещаешь? — она прищурилась, и в этом прищуре было столько лукавства, что он почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх.

— Клянусь Иивликом и его тремя головами, — он поднял руку в шутливом жесте, — что буду лежать смирно, как камень, и не издавать ни звука.

— А если я услышу храп? — она скрестила руки на груди, изображая строгость, но глаза её смеялись.

— Я не храплю, — возмутился он с притворной обидой, — Змееносцы не храпят.

— А то, что ты сейчас — корсей, а не змееносец, — она шагнула к нему, почти касаясь плеча, — ты забыл?

— Я запомню, — ответил он, и в голосе его звучала та самая искра, которую она так искусно разжигала весь вечер — тёплая, живая, обещающая, что завтра будет что-то ещё, что-то большее. Она рассмеялась и направилась к кровати, а он остался стоять у зеркала, глядя в своё отражение — и впервые, наверное, за долгие годы не отворачиваясь, а встречая этот взгляд с тихой, робкой улыбкой.

— Я доверю тебе одну тайну, — Корсей внезапно изменился в лице, голос стал глухим и звенящим. Хиона резко запрыгнула на кровать, свесив ноги и тут же замерла будто статуя, приподняла бровь, в глазах загорелся интерес. — Ту, что веками хранилась за семью печатями. Почему, думаешь, Ириль называют городом-призраком? Почему его невозможно найти в песках, даже зная координаты?

— Ну… это же просто метафора?

Он медленно покачал головой, и тени в комнате сгустились.

— Нет. Всё — чистая правда. Ириль действительно… призрак.

— Что?! — она вскочила. — Но как?

Он поднял руку — свет свечей тут же рассеялся, остался лишь голубоватый ореол вокруг пальцев.

— Настоящий город мёртв. То, что видят путники — лишь его отражение, эхо былого величия.

— Ириль — город-призрак? Мертв?! Что это значит Ликише?— она впилась пальцами в его рукав.

— И да, и нет.

— Объясни же скорей!

Он усмехнулся, и в ладони его материализовался песок, складывающийся в крошечные башни, улицы, площади — миниатюрный город.

— Ириль всегда со мной.

Она ахнула.

— Это… магия?

— Хуже, — его голос стал зловеще-мелодичным. — Это Артефакт Первых. Такие вещи создавались, когда мир ещё был мягким, как глина в руках богов.

Он сжал кулак — и песчаный город рассыпался, но не исчез. Крупинки зависли в воздухе, образуя карту звёзд.

— Настоящий Ириль, — продолжил корсей, — спрятан между...

— Между чем?!

— Между песчинкой и вселенной. Между вдохом и выдохом. Между... — он внезапно коснулся её лба,— ...твоими мыслями и реальностью.

Хиона почувствовала, как знание врывается в её сознание — слишком огромное, слишком древнее. Оно текло по венам, пульсировало в висках, заставляло воздух в лёгких стать плотнее. Она задрожала, но не от холода — от того, что границы привычного мира вдруг раздвинулись до бесконечности.

— Поэтому его никто не находит, — закончил Корсей, и его руки уже были готовы подхватить её, когда ноги начали подкашиваться. — Потому что найти можно только то, что где-то есть. А Ириль... Ириль везде. И нигде одновременно.

— Если мне не изменяет память... — Хиона запрокинула голову, и в её глазах вспыхнуло то самое северное сияние — холодное, живое, пронзительное, — то это октаэдры, тетраэдры... — её голос дрогнул, когда она поняла, куда ведёт мысль, — и, не приведи богам сбыться, — звёздчатый икосаэдр!

Ликише медленно раскрыл ладонь, и в центре, на бархатистой коже, лежал октаэдр — безупречный, холодный, пульсирующий мерцанием далёких звёзд. Каждая его грань дышала, переливаясь глубиной целой вселенной. Казалось, внутри него заключены не свет и тени, а сама память о первых днях творения.

— Держи, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше смысла, чем в тысяче пророчеств.

Хиона затаила дыхание и медленно, словно протягивая руку к чему-то, что может обжечь или исчезнуть от одного прикосновения, коснулась его поверхности.

В тот же миг комната исчезла.

Они парили в пустоте — но пустоте не холодной и враждебной, а живой, дышащей, где вместо стен сияли галактики, а под ногами расстилались города из света, мерцающие, как сны, которые помнят сами себя. Звёзды текли вокруг них, как реки, и Хиона слышала, как они поют — на частоте, которую не уловить обычным ухом.

Она не знала, сколько длилось это мгновение — минуту или вечность. Но когда она снова ощутила под ногами твёрдый пол, а в груди — привычное дыхание, она поняла, что уже не та, что была раньше. И что Ириль больше не был для неё тайной — он был частью её, как этот октаэдр, сжатый в её ладони, продолжал мерцать, пульсируя в такт её сердцу.

— Это... — её голос пропал, растворился в гуле миров, которые открылись перед ней. Она стояла, ошеломлённая, чувствуя, как артефакт пульсирует в её руке, и в этой пульсации она слышала эхо создания Вселенной — тихое, но всепроникающее.

— Да, — Корсей улыбнулся впервые по-настоящему, и в этой улыбке, тёплой и немного застенчивой, было больше человеческого, чем во всех его корсейских масках. — Моё наследство.

Октаэдр в её ладони бился, как живое сердце, и свет от его граней струился сквозь пальцы, оставляя на коже серебристые дорожки. Она поднесла его ближе к глазам, чувствуя, как внутри каждой грани шевелятся целые галактики. Пальцы её дрожали, но они уже сами собой рисовали в воздухе причудливые формы — круги, спирали, звёздные карты, — будто артефакт через неё пытался что-то рассказать.

— Магистрат веками ищет их... — её шёпот был едва слышен, но вдруг осознание ударило её с новой силой, заставив сердце пропустить удар. — Но ТВОЙ артефакт — он же... Корона Вселенной?!

Корсей молча наблюдал, как её лицо проходит через весь спектр эмоций — от благоговейного ужаса до восторженного трепета. Свет от октаэдра отражался в её глазах, делая их похожими на два маленьких солнца, и он вдруг почувствовал, как в его груди странно ёкнуло — впервые за последние сто лет.

— Именно.

— Боги всесильные! — Хиона вскинула руки, будто пытаясь ухватиться за невидимые нити судьбы. — Ты... ты владелец октаэдра?! Её голос сорвался на пронзительный писк, от которого паук в углу вздрогнул и спрятался за портьеру. — Но жрецы говорили, что эти камни сжигают простых смертных! Как ты... — она запнулась, и её глаза округлились ещё больше, — ты бессмертный! Ты и есть он в чистой форме — само бытие, воплощённое в человеке! Как... как ты нашел его?

Ликише мягко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли высокомерия — только лёгкое смущение, будто его застали врасплох за чем-то неловким.

— Он призывал меня. а я его ощущал, — он провёл пальцем по воздуху, и между ними вспыхнули золотые руны. Это моё наследие, — его голос внезапно приобрёл странное эхо, будто говорили сразу несколько существ. — Только сын бога...

Октаэдр погас. Комната снова обрела стены, пол, знакомые очертания мебели. Хиона вздрогнула, будто очнувшись от глубокого сна, её пальцы непроизвольно сжались — но ладонь была пуста.

— Где... — она обернулась к корсею.

Он стоял у окна, его профиль чётко вырисовывался на фоне ночи. В протянутой руке мерцал тот самый октаэдр, теперь снова казавшийся просто изысканным кристаллом.

— Здесь, — он подбросил артефакт в воздух, и тот исчез в складках его одежды. Хиона потрогала свои виски — в голове ещё звенело от прикосновения к бесконечности.

— Это... было реально?

Корсей повернулся, и в его глазах всё ещё плавали отблески далёких галактик.

— Реальнее, чем всё остальное.

— В твоих руках ЦЕЛАЯ ВСЕЛЕННАЯ! — Хиона вскочила и заметалась по комнате, её яркое покрывало вздымалось и опадало, точно парус в шторм. Размахивая руками, она едва не задела древние свитки, стоящие на резном столике. — Почему ты не заявляешь о своих правах? Элида должна пасть перед тобой на колени! Весь космос! Но ты… ты…

Она резко остановилась, вглядываясь в его спокойное лицо, и в её глазах полыхало то самое северное сияние — холодное, живое, пронзительное.

— Что с тобой не так, Ликише?! — её шёпот был громче любого крика. — Почему ты позволяешь им попирать тебя? Ты — владелец инструментала Вселенной! А сидишь в этой комнате, как будто ты обычный корсей, который боится выйти на улицу без разрешения!

Корсей медленно поднял брови, и на его лице появилось выражение лёгкого изумления — как у человека, которого внезапно обвинили в том, чего он не делал.

— Ты о чём?..

— Ты ДОЛЖЕН быть на троне! — Хиона подскочила к нему, и её пальцы вцепились в его рукав, сжимая ткань с такой силой, будто она хотела вырвать из него ответ. — Не в этих затхлых покоях, не в песках, не в тени — а там, откуда виден весь мир! Ты владеешь артефактом, который способен переписать реальность, а ты сидишь и под присмотром двух мирян, которые называют себя твоими родителями!

Корсей вдруг рассмеялся — по-настоящему, звонко, до мурашек, которые пробежали по её спине. В этом смехе не было ни горечи, ни сарказма — только чистое, почти мальчишеское веселье.

— Мелисса льдов и снега любит играть с огнём, — сказал он, качая головой, но улыбка не гасла, и она осветила его лицо, делая его почти неузнаваемым. — Мне стоит быть осторожнее,а то ты, чего доброго, уговоришь меня захватить пару миров до завтрака.

Хиона замерла, будто увидела чудо. Её глаза, только что горевшие гневом, вдруг стали мягкими, и в них поселилось что-то новое.

— Неужели… я увидела это? — прошептала она, почти не веря себе.

— Что именно? — он всё ещё улыбался, и от этой улыбки у неё внутри что-то переворачивалось, тёплое и уютное.

— Ты улыбнулся! — она всплеснула руками, и голос её взлетел до почти восторженного писка. — По-настоящему! — её пальцы дрогнули, словно она боялась спугнуть этот момент. — Я столько раз представляла… твой взгляд — да, он такой, одинокий, но улыбка… — она запнулась, внезапно смутившись, и отвела глаза. — Я думала, ты просто забыл, как это делать.

Корсей наклонился к ней, и его дыхание, тёплое и чуть заметное, коснулось её щеки.

— Теперь ты довольна? Сможешь уснуть?

Хиона фыркнула, но в этом фырканье не было прежней ярости — только лёгкая, смешливая усталость.

— С таким-то сокровищем в мыслях? — её пальцы легонько ткнули ему в грудь, и в этом жесте было больше близости, чем в любом прикосновении. — Вряд ли. Я теперь буду ворочаться и думать о том, как ты мог бы править миром, а вместо этого спишь в одной постели с борейкой.

Она отошла к окну, обернулась и добавила уже мягче, почти задумчиво:

— Знаешь, Ликише… ты — единственный человек, который заставляет меня сомневаться в том, что власть — это главное. Может, ты прав. Может, быть тем, кто не прыгает высоко, и быть тем, кто владеет инструменталом Вселенной — это одно и то же.

— Откуда мы знаем что главное в этой жизни. У кого-то власть, а у меня... ты.

Корсей подошёл к ней, обнял — и они замерли, двое в ночи, пока звёзды за окном перестали смеяться и лишь тихо наблюдали.

Долго они стояли так. Её золотистые ресницы дрогнули, когда голова бессильно опустилась на плечо корсея. Через мгновение дыхание её стало ровным, беззаботным — точно у ребёнка, нагулявшегося за день, забывшего обо всех бурях, которые носила в себе. Она просто уснула, доверившись ему. Корсей замер, боясь пошевелиться. Её вес — лёгкий, как пушинка, — казался ему самой драгоценной ношей в мире. Пальцы дрогнули, едва касаясь её волос, шелковистых и пахнущих снегом, и он на мгновение закрыл глаза, впитывая этот запах, эту секунду, это тихое чудо, которое вдруг случилось с ним. Она даже не шевельнулась, только прижалась к его груди, доверчиво, как будто всегда знала — он не уронит, аккуратно опустить на мягкую кровать. И в этот миг корсей понял страшную правду... Он больше не сможет без этого. Без её смеха, без её упрямства, без этих глупых, прекрасных моментов, когда она будет засыпать на его плече...

"Если кто-то войдёт... Если что-то случится..."

Он осторожно опустился рядом, чувствуя, как кровать прогибается под его весом. Хиона даже не пошевелилась — только вздохнула во сне, и этот тихий звук поднял в нем желание. Он притянул её к себе, и она послушно, словно во сне признавая его, прильнула к его груди. Корсей замер. В лунном свете её лицо казалось вырезанным из слоновой кости — совершенным, недосягаемым, как тайна. Он наклонился, и его губы едва коснулись её виска. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Змей внутри него бодрствовал — то шипя, то затихая, будто чувствуя ту же угрозу, что и он сам: угрозу потерять контроль, угрозу слишком сильно желать, слишком сильно хотеть. Но в этот момент Хиона повернулась к нему во сне, и лунный свет скользнул по её лицу, очерчивая скулы, касаясь губ. Он наклонился снова, и в этот раз его поцелуй коснулся её губ — осторожно, почти благоговейно, как касаются алтаря. Её дыхание дрогнуло во сне, и он отстранился, боясь, что разбудил её.

"Всё или ничего".

И он поцеловал её.

— Я давно ждала этого, — её глаза внезапно распахнулись, а губы растянулись в победной улыбке. — Хотя нет... — она схватила его за шею, притягивая к себе. — Я знала, что ты осмелишься.

Корсей зарычал — низко, по-звериному — и вновь накрыл её поцелуем, уже без тени сомнения.

— А ты коварна, — он прикусил её нижнюю губу, заставляя её вздрогнуть. — Нарочно повернулась ко мне?

— Ты слишком долго думал, — она задохнулась от смеха, когда его ладонь скользнула под тонкую ткань её ее халатика.

— Тогда замолчи, — прошептал он, перекрывая её очередную насмешку губами.

Хиона крепко прижалась к нему. Он чувствовал, как её пальцы впиваются в его плечи, будто она пыталась удержать его силой.

— Не уходи, — прошептала она снова, и в этом шёпоте была вся её беззащитность, вся та хрупкость.

Ликише остановился. Он приподнялся, опираясь на локоть, и вгляделся в её глаза — изумрудные, мокрые от слёз, полные ужаса, который она не могла скрыть. Серебряные дорожки стекали по её вискам, и он стёр их большим пальцем, чувствуя, как её кожа горит под его прикосновением.

— Я никуда, — сказал он. — Я везде. Я внутри твоего дыхания, в каждой твоей мысли. Ты не можешь от меня убежать, даже если захочешь. Даже если завтра мир рухнет, ты уйдешь со мной.

Он прижал её к себе, чувствуя, как её тело дрожит, как сердце бьётся где-то у его груди. Его поцелуи стали медленнее, глубже — не властными, не требовательными, а тихими. Он целовал её скулы, её веки, солёные от слёз, её губы, которые дрожали, но уже тянулись к нему. Он вдыхал её — холодный аромат северных цветов, смешанный с дрожью её кожи, и в этом запахе было что-то родное, что-то, что он искал столетиями.

«Я мог бы взять её грубо», — мелькнула мысль, острая и тёмная. Она пробежала по его сознанию, как тень, и тут же растворилась. Да, в его постели бывали другие — искусные, продажные, готовые на всё ради его внимания, ради власти, но борейская мелисса не была просто еще одной женщиной. В ней не было ни капли той привычной ему утончённой порчи, ни искусной игры, которую он так хорошо знал.

Нельзя.

Он чувствовал, как его дыхание сбивается, но он не позволял себе ускориться. Вместо этого он замер, и его пальцы, скользнув по её спине, нашли изгиб её лопаток, тонкий и хрупкий, как крылья бабочки. Она выгнулась под его руками, прошептала:

— Я боюсь.— прошептала Хиона.

— Я знаю, — ответил он, и его голос был таким же тихим. — Я тоже боюсь.

И это признание снимало напряжение.

— Значит, мы боимся вместе, — сказала она обхватывая руками его шею.

Он поцеловал её, нежно и ощущая как она тает от его ласки, и это ощущение было сильнее любого вечного сокровища. Теперь он знал, что ради этого он отдаст всё: и власть, и бессмертие, и даже свою бесконечную жизнь.

Хиона не успокаивалась. Её пальцы впивались в его плечи, оставляя следы. То она замирала, то снова начинала дрожать.

— Завтра… — прошептала она, и голос её сломался на полуслове.

— Завтра будет потом, — он перекрыл её губы своим ртом, не давая ей договорить, не давая назвать то, что уже висело между ними тяжёлым предчувствием. — Сегодня — только мы. Только эта ночь.

Он знал, что эта ночь — их подарок, их последняя тихая гавань перед тем, как ураган снова разыграется. Он знал, что Аморф уже ступает по коридорам, что его тень уже скользит по стенам, готовясь вырвать у него этот мир, который он только начал строить. Завтра он выберет — между властью, которая была его сутью веками, и ею, которая стала его сутью за одну ночь.
 Глава 27

Следующий день ворвался в Мириду, как ярмарочный балаган, сорвавшийся с цепи. Пока в городе, охваченном хаосом, воздух дрожал от криков и топота, величественные альхиды — те, кого ещё вчера видели лишь в строгих мантиях, расшитых серебряными рунами, — предстали перед народом в кричащих костюмах, словно сошедших с карнавальных подмостков. Их наряды, расшитые перьями павлинов и блёстками, что переливались всеми цветами радуги, превращали почтенных магов в пёстрых попугаев, готовых рассыпаться в низкопоклонных шутках перед новыми правителями. Старший альхид, чья борода была заплетена в косички с бубенчиками, с важным видом раскланивался перед каждым прохожим, будто это был не городской советник, а придворный шут. Рядом с ними превалиры — важные и напыщенные, с грудями, выпяченными под пышными пурпурными плащами, — восседали на временных помостах, укутанные в ткани, напоминающие банные халаты. Края их одеяний были застёгнуты массивными золотыми фибулами в форме драконьих голов, а в руках они с важным видом держали изысканные флаконы с благовониями, которые то и дело подносили к носу всем, кто находился рядом, словно «освящая» воздух для будущей сарфины. Один из превалиров, тучный и краснощекий, случайно выронил флакон, и тот, разбившись, обдал его самого облаком приторного аромата, от которого прислуга рядом закашлялись, но никто не посмел засмеяться — слишком велик был страх перед новой властью.

Правда, кто еще, пытаясь сохранить остатки достоинства, переглядывались и перешёптывались, но их кричащие наряды делали их похожими на стаю взбудораженных птиц, готовых в любой момент взлететь и разлететься по ветру. Казалось, что в этом безумии, среди разодетых магов и напыщенных превалиров, сама Мирида забыла, кто она — и что завтра всё может измениться снова.

В это время Фрийя — сама элегантность и самовлюблённость — восседала на передвижном троне, украшенный орихалком и золотым виссоном. Её окружала целая сотня прекрасных юношей: одни держали над ней расшитый балдахин, другие обмахивали её опахалами из перьев диатримы, третьи несли корзины с лепестками желтых цветов, которые она время от времени — с лёгкой, отстранённой улыбкой — бросала в толпу.

Она махала рукой народу, которое она дарила смертным с высоты своего величия. Её платье, переливающееся всеми оттенками заката, было усыпано драгоценными камнями, а на голове покоилась диадема которая, казалось, жила своей жизнью, поблёскивая в лучах солнца. Однако народ — тот самый, что ещё минуту назад враждебно взирал на альхидов в пёстрых нарядах, — встретил ее еще более озлоблено. Освистывающая толпа негодовала, выкрикивая оскорбления, потрясая кулаками и пиная пустые корзины, валяющиеся под ногами, но Фрийя, казалось, не замечала этого. Или делала вид. Её улыбка оставалась неизменно сладкой, а взгляд — отсутствующим, словно она видела не толпу разъярённых горожан, а море цветов, простирающееся до самого горизонта.

— Как они прекрасны в своём гневе, — сказала она одному из юношей, склонившемуся к её уху, и тот, растерявшись, не нашёл что ответить. Она же лишь пожала плечами и махнула рукой снова, заставив своих носильщиков остановиться, чтобы, как она выразилась, «насладиться моментом».

Фрийя осыпаемая свистом и лепестками, уже почти скрылась в облаке пыли, из-за поворота главной улицы донесся тяжёлый, размеренный топот. Толпа, ещё минуту назад разгорячённая криками, вдруг замерла — земля дрогнула, и из-за угла показался огромный силуэт.

Гадесис.

Он восседал на спине длиннохвостого динозавра, чья чешуя отливала болотной зеленью и медью. Ящер был запряжён, как обычная лошадь: богатая сбруя, расшитая золотом, охватывала его массивную грудь и голову, украшенную гребнем, похожим на корону. Длинный хвост динозавра, заканчивающийся костяной булавой, мерно покачивался из стороны в сторону, сметая с мостовой мелкие камни и случайно подвернувшиеся корзины. Сам Гадесис выглядел так, будто сам царь мира снизошел с небес. На нём был парадный доспех из тёмной бронзы, инкрустированный рубинами и бирюзой, поверх которого ниспадал тяжёлый плащ из серебристого дамаска. Голову его венчал корона, напоминающий на треглавого змея под широким капюшоном. Позади него стелилась пышная свита: десятки святозаров, аттарисов на низкорослых снаряженных диатримах, несущих знамёна с диковинными гербами; музыканты, трубящие в длинные медные рожки; карлики, бегущие вприпрыжку и разбрасывающие монеты в толпу; а также целая вереница слуг, которые несли на подушках его личные вещи — от кубков до запасных сапог. Толпа, освистывавшая Фрийю, теперь притихла, не зная, что ожидать от этого нового действа. Но Гадесис, вместо того чтобы говорить что-либо о законном наследнике, вдруг широко улыбнулся и громогласно провозгласил:

— Добрый день, славные жители Мириды! Мне сказали, что здесь празднуют, а я не могу пропустить хорошее представление! — и он хлопнул в ладоши, отчего его свита разразилась разноголосым откликом, а карлики принялись кувыркаться прямо на мостовой.

Фрийя, наблюдавшая за этим с высоты своего трона, приподняла одну бровь, но ничего не сказала. На её лице застыло выражение лёгкого презрения, смешанного с усталостью.

Но Гадесис, не обращая внимания на ни на что, уже раздавал указания своим слугам: где разбить шатры, где поставить клетки с птицами, где накрыть столы для угощения — будто он не на площадь для объявления новой власти прибыл, а на грандиозный пикник. Он был так увлечён организацией своего «представления», что, кажется, совсем забыл о том, зачем, собственно, сюда приехал.

Свита Лютоса шла сразу за процессией Гадесиса, но если та напоминала карнавальное шествие, то эта походила на траурный ход, случайно завернувший на праздник. В центре, на массивных носилках, покоилась огромная статуя из чистого орихалка — металла и светился в лучах солнца тусклым, внутренним огнём. Она изображала самого Лютоса Великолепного, но в несколько раз больше его живого роста, с застывшим взглядом и простёртой рукой, благословляющей толпу. Молчаливого исполина несли в полной тишине. Ни труб, ни барабанов, ни криков глашатаев — только шорох балахононов и звон цепей, на которых висел чан с благовониями. Дым, вырывающийся из него, был чёрным, почти маслянистым, и он клубился вокруг статуи, окутывая её, как живой саван. На несколько мгновений казалось, что металл начинает дышать — тусклый свет, отражаясь от полированной поверхности, создавал иллюзию движения.

Приторный запах был не просто неприятным — он был гипнотическим. У некоторых людей начали подкашиваться ноги, у других — сводить челюсти, как перед приступом. Кто-то упал на колени, пытаясь разорвать невидимую хватку аромата, но дым проникал всюду: в лёгкие, в кровь, в самые потаённые уголки сознания.

Судьи Альянса, забыв о своей обычной чопорности, захихикали — тонко, с присвистом, будто стая голодных крыс, учуявших запах падали. Они переглядывались, потирали пухлые ладони и то и дело бросали жадные взгляды на центр площади, где разворачивалось очередное действо этого карнавального безумия. Каждый из них явно предвкушал унизительное зрелище, которое должно было вот-вот начаться — и ради этого они были готовы забыть о любом достоинстве. Лишь седые философы и старые мыслители, те, что ещё помнили времена, когда Мирида не была балаганом, брезгливо морщились и перешёптывались, косясь на пустующее место в центре процессии. Они заметили отсутствие самого крон-корсея — того, чья тень всё ещё витала над площадью в виде статуи. Шёпотом, но с явным презрением, они нарекали его жирным и неуклюжим позором, корили за то, что он не соизволил явиться лично, а прислал вместо себя бронзовый истукан и дым, от которого сводило челюсть.

— Безумие! — прошипел один из них, сжимая посох с такой силой, что побелели костяшки. — Где благородство? Где достоинство? Мы дожили до того, что вместо правителя нам показывают куклу!

Но даже он, когда на площади вновь зазвучали трубы и над толпой взметнулись знамёна, не смог удержаться — его хитрые глаза, по-стариковски слезящиеся, но цепкие, жадно следили за происходящим. Он переводил взгляд с носилок Фрийи на ящера Гадесиса, с ящера — на статую Лютоса, и в глубине его зрачков плясал тот же потаённый интерес, что и у судей, которых он только что осуждал. Они все были одинаковы в своём лицемерии — старые и молодые, судьи и философы. Они проклинали безумие, но жадно впитывали его, как губка, потому что в этом безумии было хоть что-то, кроме скуки их серых, унылых будней. Поэты уже точили перья, готовясь запечатлеть этот день в язвительных строфах.

Бореи шли следом за статуей Лютоса — но не на носилках, не на ящерах и не в пышных паланкинах. Они шли пешком, а в руках стяг Авилонии — чёрная трезубая корона на синем полотнище. Три горных пояса, три крепости -- Аваилония — твердыня льда и стали, Морион — последний оплот живых и Ахма-Нур — призрачный город мёртвых, где когда-то кипела жизнь, а теперь лишь ветер гуляет среди заледеневших трупов. Около сорока стягов других кланов несли мужчины и женщины севера, облачённые в простые, но добротные одежды из тёмной шерсти и меха, несмотря на дневной зной. Их лица были суровы, взгляды тяжелы, как свинцовые гири, а поступь — ровной и уверенной, будто они не по раскалённым булыжникам Мириды ступали, а по родному снегу Авилонии. В руках они несли длинные посохи, увитые серебряными нитями, и короткие кинжалы на поясах — оружие, которое не прятали, но и не выставляли напоказ.

Впереди всех шла женщина с седой косой, переброшенной через плечо. Её глаза, цвета зимнего неба, не смотрели по сторонам — она смотрела вперёд, тихо проклиная южан, с укором поглядывая назад, на самого ферсира Дамана, а рядом с ним, чуть касаясь его локтя, ступала даманиаида Орития. А за ними, чуть прикрытая пологом, который несли двое слуг, шла она...

Мелисса бореев -- Хиона Авилонская.

Или это была девушка точной копией той, что лежала рядом с Ликише. Те же золотистые волосы, тот же цвет глаз, изгиб губ. Девушка выполняла приказ своей госпожи, даманиаиды Оритии, ступала ровно, плавно, как заводная кукла, и её взгляд, устремлённый вперёд, казался стеклянным — в нём не было ни огня, ни боли, ни той северной бури, что делала настоящую Хиону живой.

— Ты всех опросила? — прошептал Даман своей супруге, не отрывая взгляда от той проклятой статуи, что его так сильно раздражала. — Она не могла просто исчезнуть.

— Ее везде ищут, — ответила Орития тихо, выдавая напряжение натянутой тетивы. — Она просто исчезла. Я не ощущаю ее.

— Не только ты, — ответил он, не оборачиваясь.

Толпа, впрочем, не заметила подмены. Она приветствовала «Мелиссу» с тем же любопытством, с каким встречала всех остальных участников этого карнавала, — кто-то махал ей, кто-то свистел, кто-то перешёптывался, указывая на неё пальцами. Но сама подставная девушка не улыбалась и не кланялась. Она шла, глядя прямо перед собой, и в её движении было что-то механическое, почти жуткое — как у восковой фигуры.

Дворец вопреки всей своей насмешливости, был украшен с царственной пышностью. Стены тонули в гирляндах медовых цветов, чей сладкий аромат смешивался с запахом воска. Разноцветные ленты вились по колоннам, гобелены с вытканными несуществующими подвигами Лютоса Великолепного гордо ниспадали с балконов, а стяги с его ликом развевались, будто сам дух первого наследника витал над этим безумием. Но главное «украшение» праздника — родня Фрийи из Диодона — прибыла в полном составе, как походный обоз, готовый захватить Мириду своими юбками и тогами. Тетушки в нелепо раздутых платьях, из-под которых выглядывали пышные нижние юбки, словно капустные листы, двигались с достоинством, которое должно было подчеркнуть их родовитость, но на деле говорило о неуклюжести. Дядюшки, завернутые в тоги превалиров, расшитые золотыми нитями, шествовали с таким самодовольством, что казалось, они готовы лопнуть от гордости прямо на мраморных плитах. Один из них, особенно тучный, при каждом шаге издавал звук, похожий на шипение спускаемого воздуха, а его обширный живот, обтянутый пурпуром, покоился на золотом поясе, как на троне.

Они привезли с собой целую свиту писцов — тощих, остроносых человечков в чёрных одеяниях, которые, подобно саранче, рассыпались в толпе, скрипя стержнями и уже на ходу записывая каждое слово, каждый жест, каждую улыбку своей покровительницы. Эти писаки, с пишущими камешками в руках и бумагами, зажатыми под мышками, сновали между гостями, ловя обрывки фраз и тут же превращая их в новые «подвиги» Фрийи. Кто-то из них, особенно усердный, уже успел зафиксировать, как «благородная Фрийя изволила окинуть своим неземным взором ничтожный люд Мириды, даровав ему возможность лицезреть свою божественную персону». Другой записал, как один из дядьёв, споткнувшись через перебегающую лягушку, «совершил изящное падение, сродни танцу, коим удостоил присутствующих».

— О, великая Меридиана! — завывал один из них, закатывая глаза в наигранном восторге. — Владычица Юга и Севера! Та, что смогла приручить диких борейцев!

Другой, не отставая, цитировал древних борейских отступников, вырывая слова из контекста.

— «Мы никогда не ступим на земли Юга...» — злорадно подчеркивал он, — но вот же! Они здесь! Они преклонили колени!

А вокруг толпа альхидов гоготала, аплодировала, наслаждалась этим унижением.

Клуатр храма Лютоса — крытая галерея, опоясывающая внутренний двор, — наполнился гулом голосов и шорохом дорогих тканей. Колонны вздымались вверх, теряясь в сумраке высоких сводов, а между ними, на каменных скамьях, покрытых виссоне, уже рассаживались знатные гости — судьи эгиды, превалиры, альхиды в своих карнавальных нарядах, родня Фрийи из Диодона, которая всё ещё не могла угомониться и перешёптывалась с таким видом, будто обсуждала цены на рынке.

Главные места — на возвышении, под балдахином из малинового сукна, — заняли правящие. Гадесис, не снимая доспехов, грузно опустился на трон, чуть не сломав при этом подлокотник; он расправил плечи и с важным видом окинул собравшихся взглядом, который должен был быть величественным, но из-за криво сидящего шлема выглядел скорее косым. Судьи разместились по обе стороны от него, настороженно поглядывая на статую Лютоса, которая была водружена на специальный пьедестал в центре двора, так, чтобы её взгляд падал на всех присутствующих одновременно.

Фрийя, однако, не стала занимать своё место на возвышении. Пока ритуал готовиться, она отошла в сторону, в тень одной из колонн, где уже стояла Орития — Даманиаида северных земель, мать настоящей Хионы. Женщины, столь разные и внешне, и по духу, замерли напротив друг друга, словно две статуи, воплощающие разные стихии: одна — южную, пафосную, отравленную придворным ядом, другая — северную, ледяную, несгибаемую.

— Ваши приготовления впечатляют, — сказала Орития тихо, — Но я всё же удивлена, что вы решили омыть мою дочь в храме человека, который станет ее супругом.

Фрийя усмехнулась — сладко, но глаза её остались холодными:

— Лютос Великолепный покровительствует очищению, даманиаида. Его храм — самое подходящее место для ритуала. И, поверьте, ароматы его благовоний способны стереть любую скверну... даже северную.

Орития не ответила, но её пальцы чуть побелели. Она перевела взгляд на двор, где двое слуг уже устанавливали массивный медный чан, опирающийся на резные ножки, и наполняли его горячей водой из больших кувшинов. Третий слуга, склонившись над чаном, сыпал в него какие-то травы и масла, от которых по клуатр поплыл густой, приторный аромат — тот самый, от которого у некоторых гостей начинала кружиться голова. Подставная Хиона, всё это время стоявшая в окружении свиты, сделала шаг вперёд, и её плавное, почти механическое движение привлекло внимание всех. Она была одета в простое белое одеяние, и её волосы, золотистые в свете факелов, струились по плечам, как водопад до самих пят. Она не поднимала глаз, но в её позе чувствовалась та самая тихая покорность, которая так не вязалась с образом настоящей борейской мелиссы.

Фрийя, глядя на неё, чуть прищурилась и повернулась к Оритии:

— Она хорошо обучена, ваша дочь. Даже я бы не отличила её от настоящей, если бы не знала.

Орития ответила не сразу.

— Моя дочь, — сказала она, — никогда не будет купаться в чужих водах, Фрийя. Но то, что вы приготовили для неё — это прекрасное зрелище. Я, пожалуй, даже наслажусь им.

— Дорогая, о чём ты? — Фрийя склонила голову набок, и её улыбка стала ещё шире, ещё фальшивее, обнажая идеальные зубы. — Разве не ты сама жаждала этого союза? Разве не ты приехала в Мириду с надеждой породниться с великим родом?

— Что ты имеешь ввиду?

— Зачем нам этот союз? — Фрийя сделала шаг ближе, её голос зазвучал доверительно, почти ласково. — Орития, дорогая, неужели ты сама не догадываешься? Земли Авилонии? О, конечно, это приятное дополнение. Но есть кое-что куда важнее, чем снега и живые родники.

Орития побледнела. Её глаза, и без того холодные, стали похожи на два ледяных озера, в которых не отражалось ничего, кроме глухой, закипающей ярости:

— Ваш сын — пустышка, без магии нет будущего у Мириды. Но ребёнок от крови бореев…

Фрийя засмеялась — визгливо, истерично, и этот смех, разрывающий тишину клуатра, был похож на звон разбитого стекла. Она запрокинула голову, и в свете факелов её лицо казалось маской безумия.

— О, Орития! — Фрийя, всё ещё вытирая слёзы, шагнула вперёд. — Твоя дочь — уже не твоя. Она — часть плана. И этой ночью… — она ткнула пальцем в дымящийся чан, — будет зачат наследник! Но не моим сыном. Он не осквернит себя борейской кровью. Для этого у меня есть другой, более «охочий» до северных жемчужин.

Она повернулась к подставной Хионе, которая стояла неподвижно, как кукла, и жестом указала на чан:

— Начинайте. Время не ждёт.

Но Орития, чьё лицо теперь было белее снега, шагнула вперёд, загораживая путь:

— Не смей. Ты не представляешь, что разбудишь.

Фрийя остановилась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение — но лишь на мгновение. Затем она снова улыбнулась, уже спокойнее:

— Разве я похожа на ту, кто боится темноты, дорогая Орития? Темнота — мой дом, так что пусть боги решают, кто из нас права. Но сейчас, — она махнула рукой слугам, — я приказываю начинать.

Тени в клуатре сгустились, а дым из чана пополз по полу, обволакивая ноги всех присутствующих, создавая иллюзию, что каменный пол под ними начинает исчезать.

Фрийя замерла на мгновение — её губы дрогнули, ядовитая маска на секунду сползла, обнажив истинное лицо — лицо простолюдинки, возомнившей себя королевой: — Все что находиться в Мириде, принадлежит Мириде!

Орития не дрогнула. Её спина оставалась прямой, как сосна, но глаза… В них вспыхнул тот самый северный холод, от которого у Фрийи внутри всё сжалось.
— Так ты наконец раскрыла правду? — голос Оритии был ровным, но в нём звенела сталь. — Или снова попытаешься спрятаться за своими дешёвыми шутками?
— Ты опоздала, Орития. — Фрийя шагнула вперёд, её голос дрожал от торжества. — Твоя дочь уже в руках святозаров. И этот обряд… — она указала на дымящийся чан... это омовение наложницы. Её бросят к ногам моего господина, как вещь.
— Ты чудовище.
— О, какие страсти! — Фрийя засмеялась, но смех её был пустым, как старая скорлупа. — Но поздно, дорогая. Писцы уже записывают твой позор. Как Фрийя, дочь торговца, унизила великих бореев и их мелиссу…
Она замолчала, впиваясь взглядом в Оритию. В каждой чёрточке северянки было величие, которое Фрийя не могла купить, не могла украсть, не могла даже подделать.
«Вот так… — думала она, чувствуя, как в груди разливается липкая, горькая зависть. — Локти полусогнуты, пальцы сжаты, будто она держит судьбу в руках. А этот взгляд… лиловые глаза, холодные и бездонные, будто она видит меня насквозь. Напоминают мне, чего я никогда не достигну. Почему у них это получается так… естественно?» -- Она неосознанно попыталась скопировать жест: подняла руку, соединила пальцы, но вышло небрежно, карикатурно, будто обезьяна, передразнивающая королеву. Фрийя резко опустила руки, резко добавила:

— Когда-то я была дочерью торговца, — голос Фрийи дрожал, — Мой отец, Рой Саржа первый, и я пришли в Авилонию с караваном. Не с войной, а с надеждой на долгосрочные отношения, но твоя святая мать… — она почти выплюнула это слово, — обобрала его до костей. Тулуп с плеч сняла и пустила в буран. А меня, маленькую, заперла в бочке с медовой потоки, хотела бросить в ущелье. Темнота, вонь, страх, что я умру там, никем не замеченная. Такова была справедливость бореев?

Орития не дрогнула. Она лишь подняла голову, и голос её был режущим, как северный ветер:

— Твой отец торговал людьми, Фрийя, ты прекрасно об этом знаешь! Да, моя мать была жестока, но её жестокость не была бессмысленной. Она наказывала только виновных. Твой отец понес наказание за грабеж и мародерство! Он пришел в наши края и начал бесчинствовать! А ты, — Орития шагнула вперёд, — забыла, кто вытащил тебя из той бочки? Я! Я дала тебе шанс! Я подарила тебе жизнь, когда ты могла умереть в той тьме! Я пожалела тебя!

Она подняла руку, и лёд вздыбился, застыв в опасной близости от Фрийи.

— Жалость? — Фрийя рассмеялась. — Я не просила жалости, Орития! И только теперь, когда я показываю тебе, на что способна женщина, у которой отняли всё, ты вдруг вспомнила про жалость! Ты думаешь, мне не жаль столь юную мелиссу? — она махнула рукой в сторону Хионы. — Жалость — удел слабых, а я не была слабой ни одного дня своей жизни. Ты думаешь, я наслаждаюсь этим карнавалом? Нет. Это не удовольствие, Орития, зрелище. А зрелище, моя наивная девочка, есть единственный язык, который понимает толпа. Ровно как и бочка или те теплые вещи отнятые у бедного торговца!

Орития стояла неподвижно, и только пальцы её сжимались в кулаки.

— Как ты посмела использовать мою дочь ради мести?

— Очень просто, даманиаида, — Фрийя улыбнулась, и в улыбке её не было тепла. — Ты сама дала мне ключ. Твоё отчаянное письмо, помнишь? Твоя просьба спасти Авилонию. Ты пришла ко мне с надеждой, и я дала тебе то, что ты просила, — только в моём исполнении. А теперь смотри, Орития. Смотри, как твоя гордость стоит совсем нагая перед разукрашенной толпой и ее поливают медовыми маслам. Смотри и помни — ты сама привела её сюда. Ты думаешь, что лучше меня? Ты, которая позволила дочери стать пешкой ради... этих? -- Фрийя кивнула головой в сторону обозленной толпы бореев, которая готова обнажить кинжалы.-- Клянусь вашим великим Бореем, они перережут вам горло как только покинете наши земли.