Молния

Генеральный секретарь молчаливо вещал с громадного плаката: « Вперед, к строительству коммунизма!»  Кусок надорванной плакатной ткани ветрено похлопывал его по облупившейся лысине. И лишь  из двери вышла Людка в коротенькой юбчонке, веселый ветерок соскочил с портрета «дорогого Леонида Ильича» и шаловливо, теплым порывом обнажил её сногсшибательные бедра: высоко - до самого начала! И я ту же сошел с ума. Её прохладные губы коснулись моих;  фееричный аромат непознанной плоти, тончайшими иглами  обездвижил, парализовал…
-Ты чего заистуканился, - Людка улыбалась, смежив рыжие ресницы, а они искрились в солнечных лучах и казалось мне в звездах купаюсь.
- Ты не больной? – спросила настороженно.
- Больной, Лютик, больной. С ума схожу рядом с тобой.
- Завтра Толику передачку в СИЗо  несу. Пойдешь?
 
Толяна закрыли месяц назад за пустяшную  драку с сыном главного  врача гор  больницы. Отец желал неотвратимого отмщения: уложил отпрыска в больницу и нарисовал серьезный диагноз. Я, имел уже четырехлетнее юридическое образование, знакомых  ментов в городе, и по-быстрому разобравшись в деле,  к удивлению узнал: Толяну светит не мене пяти лет. Нашелся свидетель с чьей чудной подачи,  бестолковую потасовку  следователь обыграл разбоем с тяжкими телесными.  А виной тому - прелестница Людка. Вот, так, из-за невинного желания нравиться всем, подвела  возлюбленного под срок.
- Нет, Лютик, мне к терпиле нужно, чувствую уговорю я его на деньги. Найдут они пропавшие с драки часики и перепишут диагноз.
- И что, освободят Толика? – зелёные глаза  невинностью сияли  из-за золотых Людкиных ресниц .
- Возможно, условно, - ответил я. И не понял себя:  хочу ли  этого?

 Деньги главный врач принял, осталось «отблагодарить» следака,  и Толяна обещали выпустить «под подписку». Финансами оделил Толькин дядька, известный, авторитетный в городе вор.
Следователь юлил, переносил сроки передачи денег, видимо  присматривал верную позицию. А мы, тем временем  с Людкой… забыли о Толяне.
Два дня бызвылазно в чертогах общаговской  комнатёшки под  портретом Великого Ленина,  на свежих накрахмаленных простынях, в пухлых ароматных подушках. Заколдованным духом любви пропиталось  убогое помещение, мы потерялись во времени, в себе, во всём…. А бедная кровать-полуторка  жаждала покоя и серого одеяла на тощем матрасе.
Людка держала  комнатёшку по договоренности с комендантшей;  сдавала  и делилась  с ней доходом.
 Хлипкая верь закрывалась на тощий крючок, хотя, нам было ни до крючка,  ни до хилой двери .., а она шумно растворилась.
Толян замер в дверном проеме.
 Бледный коридорный свет  заполз на измятую  простынь, подушку на полу,  на нас  голых.
Людка медленно, прозрачной тенью поднялась с кровати, тряхнула  рыжей гривой:  роскошные, длинные волосы огненно занавесили  грудь, живот…
И, бледный свет померк в глазах моих…

Я безответно приял и второй и третий Толянов удар.  И теперь, поднимаясь с пола,  ощущал собственную ущербность без боли и стыда.  Лишь эго пискляво бормотало: «ответить, ответь».
Людкина тень, прижалась к Толяну  и тут же вложила  нож  ему в руку.
- Убей его, - дрожали  губы    студёным  шепотом.
Я вдохнул тающий  аромат  прекрасного тела,  и молния ударила мне  в сердце.


Из "Хрупкость"