Трудники

Мы возвращались к монастырю не спеша.
Чуть ниже открывалась смотровая площадка.
Отсюда монастырь был виден совсем иначе.
Купола.
Стены.
Святая горка.
Где-то внизу мирно паслись лошади.
Чуть дальше белели коровники.
Слышалось негромкое блеяние коз.
Жизнь текла спокойно.
По-домашнему.
И только одного места отсюда не было видно.
Пекарни.
Она словно пряталась.
И это казалось удивительно правильным.
Есть вещи, которые не любят быть на виду.
Мы подошли к Святым вратам.
По привычке остановились перед надвратной иконой.
Быстро перекрестились.
Раз.
Другой.
Третий.
Наверное, со стороны это выглядело так, будто мы не крестились, а торопливо отмахивались от назойливых мошек.
— Вот это скорость...
Послышался рядом добрый голос.
Мы обернулись.
Монах улыбался.
Не смеялся.
Именно улыбался.
Так, как улыбаются человеку, в котором узнают самого себя много лет назад.
— Не спешите.
Бог никуда не уходит.
Мы невольно рассмеялись.
И почему-то сразу перестали смущаться.
— Первый раз?
Мы кивнули.
Он немного помолчал.
Потом совершенно неожиданно спросил:
— Потрудиться в пекарне не хотите?
Мы переглянулись.
Честно говоря, сначала даже не поняли вопроса.
— Не посмотреть.
Именно потрудиться.
Он сказал это так просто, словно приглашал помочь соседу занести дрова.
Никакой таинственности.
Никакой особенности.
Просто...
Потрудиться.
Мы согласились почти одновременно.
И только потом подумали, что даже не спросили, где находится пекарня.
Монах уже шёл впереди.
Мы поспешили за ним.
Где-то впереди нас уже ждал хлеб.
А может быть...
Не только хлеб.
Дверь тихо закрылась.
Сразу стало тепло.
Нет...
Не просто тепло.
Воздух был наполнен тем особенным хлебным духом, который невозможно перепутать ни с чем на свете.
Он не ударял в лицо.
Не кружил голову.
Он словно спокойно жил здесь всегда.
Так же спокойно, как горит лампада перед образом Успения.
Батюшка улыбнулся.
— Здесь творится молитва.
И больше ничего не сказал.
Мужчин позвали в хлебный цех.
Там уже ждали длинные ряды тяжёлых форм.
В одних тесто только подходило.
Другие пора было осторожно переносить в печь.
Третьи, уже испечённые, отдыхали после жара.
Работа оказалась совсем не такой, как представлялось.
Тяжёлой.
Неспешной.
Требующей внимания к каждой форме.
Спешить здесь было нельзя.
Хлеб не любит суеты.
Девушек провели в небольшую просфорню.
За длинным столом сидела пожилая матушка.
Перед ней лежали аккуратно приготовленные верхушки для будущих просфор.
На каждой уже был отпечатан крест.
Матушка протянула маленькую деревянную палочку.
Тонкую.
Гладкую.
Очень тёплую на ощупь.
— Вот, помогайте.
Она показала, как нужно осторожно делать маленькие проколы.
Девушка невольно замерла.
— Матушка... а крест...
Та подняла глаза.
И ласково улыбнулась.
— А как же иначе?
Это чтобы тесто не возносилось.
А то возомнит о себе...
Разбухнет.
Да ещё и треснет, не дай Господь.
И снова принялась за работу.
Будто сказала самую обычную вещь.
В просфорне опять стало тихо.
Только лёгкий стук деревянных палочек да едва слышная молитва:
— Господи, помилуй...
— Господи, помилуй...
— Господи, помилуй...
Никто не говорил её вслух.
Но почему-то казалось, что именно она наполняет всё вокруг.
Девушка посмотрела на свою палочку.
— Какая необычная...
Матушка словно услышала её мысль.
— Из дуба.
Со Святой горки.
Грозой когда-то ветку отломило.
Дуб залечили.
А ветка вот...
Теперь людям служит.
И снова наступила тишина.
Больше никто ничего не спрашивал.
Ответ уже был дан.
Не словами.
Руками.
Работа шла своим чередом.
У мужчин тяжёлые формы всё прибывали и прибывали.
Плечи наливались усталостью.
Спина начинала напоминать о себе.
Казалось, печь никогда не перестанет принимать хлеб.
А потом отдавать его обратно.
У девушек тоже незаметно устали руки.
Маленькие проколы требовали не силы.
Терпения.
И внимания.
В какой-то момент никто уже не думал ни о времени, ни о дороге, ни о завтрашнем дне.
Был только хлебный дух.
Тёплый воздух.
Молитва.
И простая работа.
Когда послушание закончилось, мы вышли во двор.
Свежий вечерний воздух показался удивительно прохладным.
Где-то совсем рядом из храма ещё доносились последние молитвы.
Заканчивалась вечерняя служба.
Монастырь незаметно входил в другую тишину.
Дневные заботы одна за другой складывались, как рабочие инструменты после доброго дела.
В окнах келий уже зажигался свет.
Кто-то спешил на своё правило.
Кто-то возвращался с послушания.
Кто-то молился в храме.
А где-то глубоко под землёй продолжалась та самая незримая молитва, которая не знает ни утра, ни вечера.
Мы стояли молча.
Руки ещё помнили тяжесть работы.
Спина тихонько ныла.
А сердце...
Почему-то отдыхало.
Наверное, потому что Господь иногда даёт человеку почувствовать мир не тогда, когда он перестаёт трудиться.
А тогда, когда труд становится молитвой.