Марфуши

Когда послушание закончилось, никто из нас не спешил выходить.
Будто хотелось ещё немного постоять в этом тёплом хлебном мире.
Мы пришли сюда с каким-то детским ожиданием.
Наверное, каждый втайне представлял себе, как будет месить тесто, ставить большие хлебы в печь или делать просфоры от начала до конца.
А оказалось...
Нам доверили совсем немного.
Кому-то — осторожно перенести формы.
Кому-то — поставить их на расстойку.
Кому-то — отправить в печь уже подошедший хлеб.
А девушкам — терпеливо прокалывать маленькой дубовой палочкой верхушки будущих просфор, там, где уже лежала печать с крестом.
Сначала это даже немного смутило.
Казалось странным прикасаться к уже отпечатанному кресту.
Но старая матушка сказала всего несколько слов.
— Это чтобы тесто не возносилось...
И снова принялась за своё дело.
Больше она ничего не объясняла.
Да и не нужно было.
Мы вдруг начали замечать то, чего сначала совсем не видели.
Оказывается, и опару не раз осаживают.
И тесто во время расстойки тоже.
Осторожно.
Вовремя.
С любовью.
Не для того, чтобы оно стало меньше.
А для того, чтобы хлеб получился настоящим.
Чтобы не треснул.
Не распался.
Чтобы смог выдержать огонь печи.
И только теперь слова матушки начали понемногу открываться.
Мы пришли, думая, что будем творить хлеб.
А оказалось, что хлеб понемногу творил нас.
Никто из нас не унёс отсюда ничего в карманах.
Да и что можно было унести?
Немного муки на рукаве.
Усталость в плечах.
Тепло в ладонях.
Хлебный дух, который ещё долго будет жить в памяти.
И, может быть, ещё одну тихую мысль.
Иногда Господь тоже бережно осаживает человека.
Не потому, что хочет унизить.
Не потому, что ему не нравится, как мы растём.
А потому, что любовь не даёт нам вознестись раньше времени.
Чтобы однажды, когда придёт наш собственный огонь испытаний, душа не треснула.
Не разорвалась на ласкуты.
А сохранила то, что вложил в него Бог.
Наверное, именно так рождается настоящий хлеб жизни.
И, может быть...
Так понемногу вызревает настоящий человек.
Мы ещё долго стояли возле пекарни.
Будто хлебный дух не отпускал нас.
Казалось, он пропитал одежду, ладони и даже мысли.
Усталость наконец напомнила о себе.
Руки приятно гудели.
Спина тоже решила, что о ней не стоит забывать.
Мы уже собирались тихонько идти дальше, когда увидели знакомую фигуру батюшки.
Он шёл своей обычной неспешной походкой.
Увидел нас.
Широко улыбнулся.
Перекрестил.
— Молодцы!
Мы переглянулись.
Наверное, каждому было приятно услышать это простое слово.
Но батюшка уже продолжал:
— Завтра, с Богом, благословляю вас на монастырском поле потрудиться.
Автобус будет ждать в девять часов у Нижних ворот.
Ну... отдыхайте.
И, словно между прочим, пошёл дальше.
Мы ещё смотрели ему вслед.
Чёрная монашеская мантия тихо покачивалась в вечернем воздухе.
Через несколько мгновений он уже скрылся за поворотом.
А мы всё стояли.
И почему-то улыбались.
Каждый уже видел завтрашний день по-своему.
Воображение тут же принялось рисовать монастырские поля.
Наверное, ровные золотистые колосья.
Неспешную работу.
Тихие разговоры.
Лёгкий ветер.
Мы ещё не знали...
Что Господь снова улыбнётся нашим представлениям.
Так же ласково, как сегодня улыбнулась просфорница.
И это тоже будет очень хорошо.
До гостиницы было совсем недалеко.
Мы шли молча.
День оказался таким долгим, что казалось, будто прожили не сутки, а маленькую жизнь.
Плечи ещё помнили тяжесть хлебных форм.
Пальцы — тонкую дубовую палочку.
Одежда всё ещё пахла хлебом.
Странно...
Хлебный дух не отпускал.
Будто решил проводить нас до самого вечера.
Монастырь постепенно затихал.
Где-то ещё слышалось чтение Неусыпаемой Псалтири.
Редкие паломники неспешно возвращались в гостиницы.
Братия расходилась по келиям.
Ночь очень бережно укрывала обитель.
Мы остановились.
Отсюда хорошо были видны купола Успенского храма.
На тёмном небе одна за другой загорались звёзды.
Высокие.
Яркие.
И вдруг откуда-то из памяти тихонько выплыла старая мелодия.
Неожиданная.
Совсем не монастырская.
Она не нарушала тишину.
Наоборот.
Будто тоже много лет искала это место.
"Тихо, как в раю..."
И дальше уже не хотелось ни петь, ни вспоминать слова.
Достаточно было этих нескольких нот.
Они вдруг удивительно точно совпали с тем, что невозможно было объяснить.
День действительно был жарким.
Не только от солнца.
От встреч.
От мыслей.
От труда.
От вопросов, которые тихо рождались внутри.
И теперь ночь заботливо накрывала всё пережитое своим спокойствием.
Как мама укрывает уснувшего ребёнка.
Мы ещё долго смотрели на освещённые купола.
Никто не говорил о том, что изменилось.
Потому что и сами ещё этого не понимали.
Да и нужно ли понимать сразу?
Есть вещи, которым лучше просто дать время.
Как тесту на расстойке.
Как хлебу после печи.
Как человеку после встречи с Богом.
Завтра нас ждали монастырские поля.
Воображение уже рисовало ровные полосы ржи, тёплый ветер и неспешную работу.
Мы улыбнулись своим мыслям.
После сегодняшнего дня уже почему-то совсем не хотелось загадывать.
Господь всё равно приготовит лучше.
И эта мысль неожиданно принесла удивительный покой.
Мы тихонько перекрестились на Успенский храм.
И пошли отдыхать.
Ведь завтра...
Нужно было снова учиться быть Марфами.
Чтобы однажды, незаметно для самих себя, научиться слышать сердце Марии.