Чада

После Святой горки особенно остро чувствовалась простота всего происходящего.
Мы пообедали в монастырской столовой.
Без разговоров.
Без спешки.
После смородинового духа, июльского ветра и тишины Святой горки горячий суп, свежий хлеб и компот показались удивительно вкусными.
И только когда мы уже собирались уходить, я вдруг заметила знакомое лицо.
За одним из столиков спокойно обедала Люба.
Та самая.
Она подняла голову, увидела нас и улыбнулась.
Не радостно.
Не шумно.
А так, как улыбаются человеку, которого уже считают своим.
— Ангела за трапезой.
— Спаси Господи.
— Компот сегодня вкусный, — сказала она с той самой лукавой улыбкой, которую мы уже успели полюбить.
Мы невольно рассмеялись.
Каждый продолжил обедать.
И почему-то именно это короткое приветствие оказалось теплее долгих разговоров.
Люба доела.
Спокойно собрала посуду на поднос.
И пошла...
Не к выходу.
А в моечную.
Она сегодня несла послушание здесь.
Я проводила её взглядом.
И вдруг подумала...
Как незаметно всё меняется.
Ещё совсем недавно она сидела у входа в столовую и тихо просила милостыню.
А сегодня уже сама помогала здесь.
В монастыре никто никого не спрашивает, кем ты был вчера.
Здесь просто дают дело, которое сегодня нужно сделать.
И человек становится частью большого дома.
Наверное, именно так и рождается семья.
К вечеру жара совсем спала.
Мы неспешно поднялись на площадь возле Михайловского храма.
Белочки, словно сговорившись, сегодня не прятались.
Одна ловко сбежала по сосне почти до самой земли, внимательно посмотрела на нас своими глазками-смородинками и снова взлетела вверх.
— Видишь, — улыбнулась девушка. — Сегодня сами пришли.
— Просто мы уже перестали их ловить, — ответил пожилой мужчина.
Мы тихо рассмеялись.
Наверное, и любовь не любит, когда её пытаются поймать.
Она сама подходит тогда, когда перестаёшь её удерживать.
Мы ещё немного постояли на площади.
Вечер был удивительно тихим.
И вдруг увидели батюшку.
Он о чём-то спокойно разговаривал с миловидной женщиной.
Увидев нас, улыбнулся своей мальчишеской улыбкой и помахал рукой.
— Ну что, трудники? Отдохнули?
— Отдохнули, батюшка.
— Вот и хорошо.
Он повернулся к женщине.
— Познакомьтесь.
Это моё духовное чадо.
Она слегка смутилась, словно ей было неловко от этих слов.
Поздоровалась с каждым из нас так просто, будто мы были знакомы уже много лет.
Поговорили совсем немного.
О погоде.
О сегодняшнем дне.
О том, как быстро летит время в монастыре.
Потом батюшка, взглянув на нас с лёгкой улыбкой, сказал:
— Ну, а вы пообщайтесь. Мне пора.
Благословил нас и неспешно пошёл по своим делам.
Мы ещё смотрели ему вслед, а потом как-то незаметно продолжили разговор уже впятером.

Совершенно по-детски захотелось чего-нибудь сладкого.
Первой засмеялась девушка.
— А знаете... мне вдруг пирожного захотелось.
— И мне, — признался инженер.
— И мне, — улыбнулся пожилой мужчина.
Я тоже рассмеялась.
— Странно... и мне.
Наша новая знакомая посмотрела на нас с лукавой улыбкой.
— Тогда пойдёмте.
Есть тут одно место.
Монастырский чай вы больше нигде не попробуете.
И штрудель у них замечательный.
Да и вообще...
После такого дня грех не попить чайку.
Мы дружно согласились.
Словно только и ждали этого приглашения.

Кафе оказалось совсем рядом.
Небольшое.
Тёплое.
Очень домашнее.
Мы переступили порог и невольно остановились.
На стенах висели фотографии старцев монастыря.
Не парадные.
Живые.
Добрые.
В углу стоял большой книжный шкаф.
Дверцы были открыты.
На полках — книги.
И маленькая записка:
«Можно читать.
Можно взять с собой.»
Я невольно улыбнулась.
Дом...
Милый дом.
Будто зашёл не в кафе.
А в уютную столовую большого родного дома.
Где никто не спросит, зачем ты пришёл.
Где тебе просто рады.
Мы устроились за большим деревянным столом.
Наша новая знакомая заказала себе кофе по-монастырски и домашнее печенье.
Инженер с пожилым мужчиной почти одновременно выбрали большие ватрушки и плюшки.
Такие щедрые, что их вполне можно было разделить на двоих.
Девушка долго рассматривала витрину.
Потом решительно сказала:
— Павлову.
Мне всегда было интересно, какая она настоящая.
Я заказала большой прозрачный чайник простого травяного чая.
Без ягод.
Просто травяного.
Остальные выбрали чай с клюквой и облепихой.
Когда всё это появилось на столе, мы на несколько секунд просто замолчали.
Чай был удивительный.
Прозрачный.
Душистый.
Словно вобрал в себя запахи Святой горки.
Штрудель оказался именно таким, каким его обещали.
Тёплым.
С тонким тестом.
С ароматом яблок и корицы.
Мужчины со своими ватрушками и плюшками справились гораздо быстрее, чем успели выпить чай.
Девушка осторожно попробовала Павлову.
Закрыла глаза.
И тихо произнесла:
— Никогда бы не подумала...
Что счастье может быть таким...
Воздушным.
Мы рассмеялись.
Наверное, потому что каждый сейчас думал о своём.
Но чувствовал одно и то же.
Этот день был похож на день рождения.
Не шумный.
Не праздничный.
А какой-то очень семейный.
Когда за столом собираются самые родные люди.
Никто никому ничего не доказывает.
Никто никуда не торопится.
Все просто радуются тому, что сегодня были вместе.
Чай закончился неожиданно быстро.
Мы вышли на улицу.
Тёплый июльский вечер уже медленно переходил в ночь.
Попрощались с нашей новой знакомой так тепло, будто были знакомы уже много лет.
Она улыбнулась.
— До завтра.
И, знаете...
Почему-то очень хотелось назвать её доброй феей.
Но мы ничего не сказали.
Наверное, потому что чудеса не любят громких названий.

В гостинице было тихо.
Наши комнаты терпеливо ждали нас.
На прикроватной тумбочке лежал молитвослов.
Будто тоже ожидал этого вечернего разговора.
Сегодня молитва рождалась легко.
Она началась с благодарности.
И благодарностью закончилась.
Словно возвращаешься домой после долгого дня.
Мама встречает тебя у двери.
Ничего не спрашивает.
Согревает своей улыбкой.
Наливает душистого чая.
Слушает.
Обнимает.
Целует в щёку.
Поправляет одеяло.
И совсем не важно, сколько тебе лет.
Рядом с такой любовью каждый остаётся ребёнком.
Ты чадо.
Наверное, именно с этим чувством абсолютного счастья любимых детей Господь и укрыл нас этой ночью.
Мягким.
Невесомым.
Сладким, как воздушная Павлова, сном.