Ангелочки

Утро встретило нас привычной прохладой.
После нескольких дней, проведённых в монастыре, мы и сами стали просыпаться как-то иначе.
Без спешки.
Без привычной мысли: «Опаздываем».
Словно время здесь текло не медленнее, а правильнее.
Мы зашли в уже полюбившуюся монастырскую кофейню.
Монастырский кофе давно перестал быть просто кофе.
Он стал началом дня.
Маленькой доброй традицией.
Мы молча выбрали свои любимые чашки и устроились у окна.
Инженер сделал первый глоток и неожиданно сказал:
— Знаете... раньше я бы сейчас уже нервничал.
Что опоздаю.
Что не успею к началу службы.
Что всё идёт не по плану.
Он улыбнулся.
— А сейчас спокойно.
И кофе успели выпить.
Пожилой мужчина тоже улыбнулся.
— У Бога всё вовремя.
Помолимся.
И везде успеем.
Наша девушка тут же подхватила:
— Так мы же уже помолились перед кофе.
Вот поэтому и успеваем.
Мы рассмеялись.
И вдруг поняли, что действительно никуда не спешим.
Пока мы разговаривали, пространство вокруг незаметно изменилось.
Несколько минут назад мы сидели за чашкой горячего кофе.
А теперь уже подходили к Михайловскому храму.
Храм был полон.
Люди всё подходили и подходили.
Казалось, он стал похож на большую чашу старинного фонтана.
Вода переливается через край.
Но сама чаша никогда не пустеет.
Так и здесь.
Люди входили.
Выходили.
Снова возвращались.
Кто-то не смог попасть внутрь и расположился на лавочках вдоль древней монастырской стены.
Служба транслировалась через небольшие колонки.
Поэтому никто не чувствовал себя стоящим снаружи.
Все были вместе.
Мы подошли к иконе Божией Матери, укреплённой на стене небольшой церковной лавки.
Здесь можно было заказать молебен.
Взять свечи.
И тут же поставить их перед образом.
Как и везде в монастыре...
Здесь тоже жила молитва.
Мы тихо устроились на свободной лавочке неподалёку от входа.
Служба продолжалась.
И вместе с ней продолжалось что-то внутри нас.
Даже наша неугомонная щебетуха молчала.
Впервые за всё время.
Я поймала себя на том, что почти всё время смотрю в сторону Успенского собора.
Он едва виднелся сквозь верхушки деревьев.
Я молилась.
Но это были уже не слова.
Не правило.
Не выученный текст.
Это была какая-то очень тихая молитва сердца.
Без усилия.
Без поиска особых чувств.
Просто...
Я жила в Божием присутствии.
И этого было достаточно.
Когда Литургия закончилась, братия стройно вышла из храма.
Впереди монах бережно нёс артос на большом блюде.
За ним неспешно следовали остальные.
Они направились вниз, в братскую трапезную.
Мы ещё долго стояли на площади.
Почему-то не хотелось расходиться.
Наша девушка первой нарушила молчание.
— Мне кажется...
Сегодня будет что-то очень интересное.
Пожилой мужчина улыбнулся.
— Сначала помолимся.
А интересное Господь Сам устроит.
Словно в ответ на эти слова мы услышали знакомый голос:
— Ну что, пилигримы...
Продолжим нашу лествицу?
Батюшка уже закрывал двери Михайловского храма.
Заметив нас, он быстро подошёл.
Мы переглянулись.
Ведь сегодня нас должна была ждать экскурсия в келью старцев вместе с нашей новой знакомой.
Будто прочитав наши мысли, батюшка улыбнулся.
— Люди полагают...
А Бог располагает.
Пойдёмте.
Пока народ не собрался.
Сегодня сначала зайдём к отцу Иоанну.
Остальное...
Потом.
Он неторопливо зашагал через площадь.
Мы, уже по привычке, молча пошли следом.
— Ступайте с рассуждением, — не оборачиваясь, сказал батюшка. — Лестница крутая.
Мы пересекли площадь и подошли к небольшому боковому входу братского корпуса.
— Специально сделали отдельный вход, — пояснил батюшка. — Чтобы люди не ходили через весь братский корпус.
Мы поднялись по деревянной лестнице.
Сердце почему-то забилось чаще.
Ещё несколько шагов...
И батюшка остановился перед простой дверью.
Перекрестился.
Тихо сказал:
— Ну вот...
Домой пришли.
Отец Иоанн...
Моли Бога о нас.
Благослови.
Он открыл дверь.
И первым переступил порог.
Мы вошли следом.
Келья оказалась совсем небольшой.
Старенькая кровать.
Красный угол с иконами.
Письменный стол.
Небольшой диван.
Никакой музейной торжественности.
Никакого ощущения, что время здесь остановилось.
Наоборот.
Казалось...
Отец Иоанн просто ненадолго вышел.
И сейчас снова тихонько откроет дверь.
Батюшка посмотрел на нас.
— Не буду рассказывать вам, где он родился, где учился и как жил.
Всё это вы сами прочитаете.
Садитесь на диванчик.
Отец Иоанн всегда принимал людей именно здесь.
Посидите.
Побудьте.
Только...
Без слов.
Особенно он посмотрел на нашу девушку.
Та улыбнулась.
Понимающе кивнула.
И впервые за всё путешествие действительно ничего не спросила.
Мы молча сели и жили в этой кельи.
В маленькой монашеской келье вдруг стало удивительно просторно.
Мы ничего не рассматривали.
Ни мебель.
Ни вещи.
Ни фотографии.
Всё это осталось где-то на втором плане.
Потому что здесь жило что-то гораздо большее.
Тихая любовь.
Не громкая.
Не восторженная.
Не книжная.
А настоящая.
Та, в которой просто хочется сидеть.
И молчать.
Батюшка ещё немного постоял рядом с нами.
Не торопил.
Не нарушал тишину.
Потом тихонько подошёл к небольшому столику.
Там стояла чаша со святой водой.
Он налил в неё свежей воды, взял кропило и неспешно окропил всю келью.
Потом подошёл к каждому из нас.
Капли святой воды легко коснулись лица и рук.
— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.
Аминь.
Мы перекрестились.
Тишина стала ещё глубже.
Будто сама келья вместе с нами молилась этой короткой молитвой.
Батюшка взял чашу со стола.
Посмотрел на нас с едва заметной улыбкой.
— Ну что...
Сейчас омоем пыль с души ,как  отец Иоанн делал.
Но так сам делал и нам наказ дал.
Мы переглянулись.
Каждый попытался представить, что сейчас будет.
Батюшка подошел к инженера.
— Проднимаемся.
Инженер поднялся.
Батюшка поднес ему чашу.
— Отпейте.
Он сделал небольшой глоток.
— А теперь...
Поднимаем глазки.
Посмотрите на ангелочков.
Инженер послушно поднял голову.
Стал искать глазами, где же здесь ангелочки.
В это самое мгновение батюшка ловко вылил ему за ворот рубашки всю чашу святой воды.
Инженер вздрогнул.
Замер.
Совершенно растерялся.
Потом машинально перекрестился.
И тихо произнёс:
— Спаси Господи, батюшка...
Батюшка улыбнулся.
Совсем по-мальчишески.
— Следующий.
Поднялся пожилой мужчина.
Спокойно отпил святой воды.
Так же доверчиво поднял голову.
И через мгновение тоже оказался с мокрой рубашкой.
Он неожиданно широко улыбнулся.
Совсем по-детски.
— Хорошо...
Спаси Господи!
Мы никогда ещё не видели его таким.
Девушка уже сидела, крепко прижав ладони к коленям.
Она изо всех сил старалась понять, что происходит.
Но понять это было невозможно.
Это можно было только пережить.
— Сестра...
Встаем.
Она поднялась.
Отпила воды.
Покорно подняла голову искать ангелочков.
И тоже через секунду ойкнула от неожиданности.
Вернулась на диван.
Села.
Потрогала мокрую блузку.
Посмотрела на батюшку.
Потом на нас.
И вдруг...
Тихо улыбнулась.
Так заразительно, что мы уже не могли удержаться.
Очередь дошла до меня.
Я встала.
Отпила совсем немного.
Батюшка с улыбкой подметил.
— Опытные...побольше глоток делают.
Я  смущенно улыбнулась.
Он поднял чашу.
— А теперь...
Посмотрим на ангелочков.
Я послушно подняла голову.
И в ту же секунду холодная святая вода шумной волной полилась за воротник.
Она коснулась души.
Будто летний родник неожиданно обнял меня.
От неожиданности я невольно ухватилась за спинку дивана.
Батюшка молча поддержал меня за локоть.
Помог присесть.
Ничего не спрашивая.
Ничего не объясняя.
Мы ещё сидели, приходя в себя.
А он, словно ничего необычного не произошло, спокойно спросил:
— Ну как?
Ангелочков видели?
Мы переглянулись.
Ответить никто не смог.
Только улыбались.
Наверное, именно так выглядят люди, которых неожиданно окунули в любовь.
Батюшка тихонько улыбнулся.
— Ну вот...
Погостили.
И пора честь знать.
У выхода стояла большая плетёная корзинка.
Доверху наполненная самыми простыми конфетами.
Рядом аккуратной стопочкой лежали небольшие книжечки.
Фотографии отца Иоанна.
— Угощайтесь, — сказал батюшка. — Кто что сердцем возьмёт.
Мы действительно брали сердцем.
Кто-то выбрал фотографию.
Кто-то книжечку.
И каждый...
Обязательно взял по конфетке.
Как дети.
Мы вышли на площадку перед кельей.
На улице уже ждали новые паломники.
Батюшка благословил их.
Открыл дверь.
И впустил внутрь.
А мы медленно спустились по деревянной лестнице.
Июльский день встретил нас свежим ветерком.
Одежда под ней ещё оставалась прохладной от святой воды.
Мы переглянулись.
И почти одновременно подняли головы вверх.
Наверное...
Искать ангелочков.
Но почему-то казалось, что теперь они живут не только под потолком.
Они тихонько улыбались нам навстречу...
Во всём.
Мы не торопились покидать площадь у братского корпуса.
Будто вместе с холодной святой водой в нас вошло что-то такое, что нельзя было ни объяснить словами, ни озвучить вообще.
Оно просто было.
Вокруг цвели заботливо выращенные цветы.
Небольшие кустарники.
Аккуратные клумбы.
Здесь не было выверенных до совершенства альпийских горок или нарочитой красоты.
Всё росло спокойно.
Каждое растение жило на своём месте.
Среди всех.
И для всех.
И почему-то вспомнился возглас, который мы столько раз слышали на Литургии:
— О всех и за вся.
Наверное, именно так и выглядит любовь.
Когда никто не спорит, кто красивее.
Кто важнее.
Кто заметнее.
Каждый просто живёт.
На своём месте.
Наши мокрые одежды уже почти высохли.
Но...
Это «но» осталось.
Никто о нём не говорил.
Не пытался объяснить.
Не искал особых смыслов.
Оно просто тихо жило рядом с нами.
И этого было достаточно.
Пожилой мужчина смотрел куда-то вдаль.
Туда, где над крышами братского корпуса тихо качались верхушки деревьев.
Потом негромко произнёс:
— Хорошо...
Помолчал немного.
И уже совсем по-домашнему добавил:
— Но и подкрепиться бы не мешало.
Мы дружно улыбнулись.
Почему-то именно эти простые слова оказались сейчас самыми уместными.
Наверное, после такой встречи с отцом Иоанном очень хотелось сделать именно то, что делают дома.
Сесть за стол.
Поблагодарить Бога.
И спокойно пообедать.
Мы неторопливо направились в сторону монастырской столовой.
Шли молча.
Боясь расплескать что-то очень тихое и очень дорогое.
А июльский ветер, словно ничего особенного не произошло, всё так же легко перебирал листву старых монастырских деревьев.
И жизнь...
Жила.
После обеда мы почти не разговаривали.
Монастырская трапеза была такой же простой и доброй, как всегда.
Горячий суп.
Свежий хлеб.
Компот.
На небольших полках у выхода лежали книги.
Каждый из нас остановился возле них.
Никто никому ничего не советовал.
Каждый просто взял ту книгу, к которой в этот день потянулась душа.
Так же молча мы вышли на улицу.
Площадь жила своей неспешной монастырской жизнью.
Кто-то спешил на послушание.
Кто-то встречал паломников.
Кто-то просто сидел на лавочке.
Жизнь продолжалась.
А мы...
Словно ненадолго выпали из её привычного течения.
Ничего не хотелось узнавать.
Ничего не хотелось смотреть.
Даже разговаривать не хотелось.
Хотелось побыть наедине с этим тихим «но», которое поселилось внутри.
С высохшей рубашкой.
Которая уже совсем не была мокрой.
Но почему-то стала другой.
И с книгой, которую я взяла в келье отца Иоанна.
Мне не хотелось сразу её читать.
Хотелось просто держать в руках.
Так иногда ребёнок долго не разворачивает подарок.
Не потому, что неинтересно.
А потому, что уже счастлив.
Мы разошлись по своим комнатам.
И никто не спросил:
— Во сколько встречаемся?
— Куда потом пойдём?
— Что будем делать вечером?
Такие вопросы вдруг стали не нужны.
В нашей маленькой паломнической семье незаметно родилось новое правило.
Очень простое.
Как Бог устроит.
И этого оказалось достаточно.
Я открыла окно.
Лёгкий июльский ветер тихонько шевелил занавеску.
На столике лежал молитвослов.
Рядом — книга из кельи отца Иоанна.
Я присела.
И впервые за всё это время ничего не стала делать.
Не читать.
Не записывать.
Не размышлять.
Пусть день идёт своим чередом.
А я останусь здесь.
Наедине с той тихой любовью, которая незаметно наполнила душу.
Пусть она спокойно исцеляет то, что ещё вчера болело.
Пусть пропитает меня так же глубоко, как святая вода пропитала мою рубашку.
Пусть сегодняшний родник любви останется чистым.
Без новых впечатлений.
Без новых встреч.
Без спешки.
Пусть мир немного подождёт.
Он никуда не денется.
А Дом...
Он уже здесь.
И мы...
Наконец-то были дома.