Мое пребывание в ГСВГ. Глава 23

Как меня на самом деле вызвали в Особый отдел

Весной 1988 года я уже служил четвёртый период. До дембеля оставалось совсем немного. В тот день я собирался, как обычно, идти в клуб на репетицию ансамбля, когда меня неожиданно вызвал к себе командир ремроты.
— Сначала сходишь в Особый отдел, — сказал он. — Потом уже можешь идти на репетицию.
От этих слов внутри сразу всё похолодело.
«Чего это вдруг понадобился особистам именно я?»
Пока шёл к их зданию, в голове крутилась только одна мысль.
«Неужели дошли слухи, что я когда-то всем рассказывал, будто Особый отдел предлагал мне на них работать? Если решили проверить — будет совсем глупо...»
Здание Особого отдела находилось совсем рядом с оркестром — метров тридцать, не больше. Но раньше заходить туда мне не приходилось.
Возле входа сидел солдат срочной службы. Ни повязки, ни штык-ножа — обычный дневальный.
Я спросил, куда пройти.
Он спокойно объяснил, где находится приёмная.
Почему-то раньше мне представлялось, что Особый отдел — это что-то вроде тюрьмы: решётки, вооружённая охрана, сигнализация... На деле оказался самый обычный коридор с несколькими кабинетами.
Постучал.
— Разрешите войти?
Офицер поднял глаза.
— Вы кто?
Я представился.
— А... Проходите. Присаживайтесь.
Я сел. Старался держаться спокойно, хотя внутри всё дрожало.
Особист некоторое время молча рассматривал меня, потом открыл лежавшую перед ним папку.
— У меня к вам есть несколько вопросов. Вы знаете военнослужащего Абдуллаева?
Я едва заметно облегчённо выдохнул.
Значит, вызвали не из-за моей давней болтовни.
— Так точно. Служили вместе в третьей мотострелковой роте.
— И как вы могли бы его охарактеризовать?
— Практически никак. Мы не общались. Он всё время держался со своими земляками.
Особист сделал какую-то пометку.
Потом внимательно посмотрел мне прямо в глаза.
— Скажите... вам никогда не приходилось слышать от него разговоров о том, что после армии он собирается уйти в Афганистан воевать против наших солдат?
Вот тут я сразу понял, о чём идёт речь.
Перед глазами мгновенно всплыла та ночь на полигоне. Палатка. Узбеки, державшие меня за руки. Абдуллаев, сидящий у меня на груди. Его спокойный голос...
«Я ненавижу вас, хохлов...»
Я прекрасно понимал, что именно сейчас могу рассказать всё.
Но не рассказал.
Я уверенно покачал головой.
— Нет. Ничего подобного не слышал.
— Совсем?
— Совсем. Мы не были друзьями. Он бы со мной такими вещами не делился. Лучше спрашивайте его земляков.
Особист ещё несколько секунд внимательно смотрел на меня.
Потом неожиданно произнёс:
— Странно... А нам вас характеризовали как человека принципиального и порядочного.
Я отвёл взгляд.
— Не понимаю, о чём вы.
Особист тяжело вздохнул.
— Хорошо. Если добавить вам нечего, можете быть свободны.
— Разрешите идти?
— Идите.
Я вышел из кабинета и сразу направился в клуб.
В тот день полноценной репетиции не получилось. Кроме меня пришёл только Васька Мальцев. Мы гоняли шары на бильярде, разговаривали о музыке, а сам я всё время мысленно возвращался к разговору с особистом.
Правильно ли я поступил?
Не знаю.
Абдуллаев мне не нравился. После той истории на полигоне я испытывал к нему откровенную неприязнь. Но становиться человеком, который отправит кого-то под следствие, мне тоже не хотелось.
Хотя одна мысль не давала покоя.
Ведь кто-то всё-таки сообщил особистам.
Иначе откуда они вообще узнали о том разговоре?
Получалось, что тогда, в палатке, всё-таки кто-то не спал.
Или кто-то слышал.
Или сам Абдуллаев потом проговорился своим.
Чем больше я об этом думал, тем сильнее убеждался: в нашем взводе, скорее всего, действительно был человек, который сотрудничал с Особым отделом. Причём очень осторожно. Так осторожно, что за всё время службы никто его так и не вычислил.
Позже я вспомнил ещё один странный случай.
Однажды старшина взял троих бойцов, среди которых был и я, на артиллерийские склады. Там возникла какая-то проблема с учётом боеприпасов. До конца я так и не понял, что именно произошло, но видел, как старшина пытался решить вопрос с прапорщиком склада явно не по уставу.
Вернувшись в казарму, мы начали готовиться к наряду.
Через несколько часов старшину срочно вызвали в Особый отдел.
Когда он вернулся, выглядел очень взволнованным.
В каптёрке сразу собрались офицеры. Всех посторонних попросили выйти. Потом по очереди начали вызывать нас троих и спрашивать, не рассказывал ли кто-нибудь о случившемся на складах.
Из этих вопросов было очевидно: кто-то сообщил.
Но кто?
Я точно знаю, что это был не я.
И Бог это знает.
Но офицеры этого знать не могли.
Теоретически сообщить мог только один из нас троих. Больше никто о той истории не знал.
Прошли десятилетия.
Иногда я невольно возвращаюсь мыслями к тем событиям и понимаю, что подозрение может пасть на одного из двух моих друзей.
Но доказательств у меня нет.
Именно поэтому я сознательно не называю их имён.
Я не имею права бросать тень на человека только потому, что сам так и не смог разгадать эту армейскую загадку.