Три карты

– У всех ваших страшилок уже давно истёк срок годности, – подытожил Егор, когда друзья, исчерпав новостную повестку, начали обмениваться всяким метафизическим вздором, которым обычно заканчивались любые наши дружеские посиделки.
– Ты его просто не видел, а если бы увидел, то тотчас признал бы в нём Германна из «Пиковой дамы», – начал оправдываться Игорь, всегда имеющий при себе альтернативную версию любого, сколько-нибудь значимого, события. – Когда перекрёсток Гороховой и Малой Морской пустеет, под окнами Лизы, воспитанницы старой графини, можно увидеть скорбную фигуру военного в длинной шинели и чёрном бикорне «углом в поле».
–  Ага! А ещё он постоянно бормочет скороговоркой: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..»
– Нет, ничего он не бормочет. Притом, это не сам Германн, а его тень, её-то и называют «чёрным офицером».
– Да теперь-то он что там забыл? Дом старой графини давно уже отдан под городскую поликлинику, и нет там никакой Лизы. К тому же здание не раз перестраивалось, и спальня «Пиковой дамы» наверняка переоборудована в какой-нибудь флюорографический кабинет.
– Вот ты не веришь, а мог бы сам убедиться в правдивости наших слов. Приди ночью на «Пиковый перекрёсток» и посмотри, кто там ходит под окнами дома Голицыных.
Егор к предложению Игоря отнёсся весьма равнодушно, а мне оно понравилось, и, выбрав для проверки городской легенды метельную ночь, я отправился туда на последнем троллейбусе от Московского вокзала.
Голицынский особняк встретил меня тёмными окнами и неровным светом ночных фонарей. И на Гороховой, и Малой Морской было пустынно и дико, не было даже вездесущих машин, спешащих неизвестно куда и непонятно зачем. Снег слепил глаза и на фоне фасадов домов, подсвеченных жидким электричеством, казался почти чёрным, но падая вниз и сбиваясь в стремительные струи февральской позёмки, мгновенно преображался, приобретая ядовитый желтоватый оттенок. «Чёрного офицера» я увидел не сразу, а только после того, как немного освоился в колючей метели и свыкся с коварным ночным светом. Он тоже меня заметил и приветственно поднял руку, приглашая подойти ближе.
Германн вполне подходил под описание Игоря, разве что лицо военного не было человеческим, а напоминало безликого половецкого идола, и было непонятно, как он мог видеть, слышать и говорить.
– Не будем терять времени, – объявил мне Германн. – Поспешим туда, где по-настоящему кипит жизнь!
– Да нет там никого! – ответил я Германну, указав на окна второго, господского этажа. – Ни Лизаветты Ивановны нет, ни графини Анны Федотовны.
– Пошли! – приказал офицер, решительно взяв меня за руку, отчего его ледяное прикосновение я ощутил всем своим телом. – Здесь, почти рядом, недалеко от Полицейского моста!
Упоминание забытого названия Зелёного моста добавило фантастмагорической несуразицы в происходящее, но ещё больше меня удивило то, что происходило с городом и его зданиями. Особняк старой графини будто бы осел на моих глазах, окна уменьшились, исчезла скульптурная тяга и балкон над центральным входом. Декоративные наличники превратились в плоское оконное обрамление, а на месте, где была угловая рустовка, легла унылая штукатурка. Провода над головой больше не оплетали небо своей паутиной, отчего грубовато обозначилась линия крыши, на которой я не заметил привычного фронтона,  царственно венчавшего здание прежде. Я не узнавал ни Гороховую, ни Малую Морскую. Передо мной представал город, лишённый насыщенной жизни и изящно обустроенного пространства: «блистательный Санкт-Петербург» в одно мгновение сменился пресловутой «николаевской полковой канцелярией», со скучными чиновничьими департаментами и безликими уличными «першпективами».
Я догадывался, куда ведёт меня «чёрный офицер». Он спешил присоединиться к карточной игре в доме купцов Чаплиных на Невском, где в пушкинские времена банковал Василий Семёнович Огонь-Догановский, ставший прототипом Чекалинского в «Пиковой даме».
И я не ошибся. Мы поднялись по длинной широкой лестнице на второй этаж и прошли мимо массивных дорических колонн в просторную залу, где раздавались громкие голоса, и было тяжело дышать из-за табачного дыма.
Зала была уставлена столиками, вокруг которых толпились наблюдающие за игрой и слышались истошные выкрики участников: «Червоточина! Пикенция! Иду с бубён, бахрома с кисеёй!» Мне, со стороны, казалось такое поведение ночных гостей дома диким, а само занятие собравшихся глупым и бестолковым. Однако приведший меня сюда Германн, явно не разделял моего настроения.
– Вот сюда! – повелительно указал он на большой стол, покрытый зелёным сукном, над которым нависал седовласый господин с благодушной кроткой улыбкой.
Пожалуй, кроме улыбки на его лице больше ничего не было. Однако он мало чем отличался от остальных. Лица присутствующих своим видом во многом были схожи с внешностью моего спутника, а ещё больше походили на лица персонажей поздних картин Малевича. Словно здесь не существовало конкретных людей, со своим неповторимым духовным миром и особой индивидуальностью, а было что-то функциональное, архетипичное, модульное, с жуткими признаками антропоморфной сущности, лишённой живого начала.
Увидев меня, Огонь-Догановский вежливо поклонился и ласково пригласил к столу:
– Как я вижу, вы пришли сюда без колоды, но мы это дело поправим. Понтируйте!
– Позвольте! Но у меня нет ни малейшего желания предаваться этому наибессмысленнейшему занятию!
В зале всё стихло. Картёжники замерли и обратились в слух. Однако Огонь-Догановского мои слова не смутили.
 – Только здесь вы имеете возможность напрямую поговорить с судьбой и попробовать переиграть рок. К тому же, разве вам не хочется вернуть вот это, – с этими словами банкующий высыпал на сукно горстку драгоценных камней. – Это проигранные Пушкиным голкондские алмазы Натальи Гончаровой. Меня часто обвиняют в сухости и злодействе, но это был всего лишь долг чести.
– Понятие чести вообще из другого смыслового ряда, и с карточной игрой связано быть не может! Ваше занятие абсолютно бесчестно. По сути – это злонамеренный отъём денег.
– Но ведь были и те, кто выигрывал. Помнится, что редко бывал в проигрыше благословивший Пушкина на литературную стезю Державин.
Я решил не спорить с банкующим, поскольку мой ответ пришёлся бы ему не по вкусу. У меня не было сомнений, что он о Гаврииле Романовиче знал немного и уж точно ничего не читал из его сочинений.
– Не удивлён, не удивлён, князь! Именно здесь я и ожидал вас встретить! – ко мне приближался румяный господин в светлом фраке, украшенный атласным шейным платком с массивной алмазной булавкой. Румянец – то единственное, что отличало его ото всех прочих, поскольку он также не имел лица, но обладал пышной кудрявой шевелюрой, переходящей в густые сенаторские бурды.
Я вежливо поклонился подошедшему господину, решив оставить обознавшегося с его заблуждением.
– Прошу извинить меня за задержку, князь, но полагаю, вы не будете возражать, если я тотчас же верну вам долг чести, проигранные накануне шестьсот тысяч рублей. Вот деньги, и господин Огонь-Догановский тому свидетель.
Фрачник отвесил мне учтивый поклон и передал дорожный саквояж с деньгами.
Я принял саквояж и вопросительно посмотрел на своего сопровождающего.
– Понтируй! – приказал мне «чёрный офицер».
– Карту, карту, князь! – закричали разные голоса.
– Немедленно понтируй! – повторил мне Германн, незаметно вручив мне карточную колоду, которая поначалу обожгла пальцы, а затем оказалась невероятно холодной. Заметив в моей руке карты, к столу Огонь-Догановского начали подтягиваться любопытствующие.
Я начал перебирать колоду и обнаружил, что это не просто карты, а мои воспоминания, тем или иным образом увязанные с цифрами и картинками, причём красные масти отвечали за приятные моменты моей жизни, чёрные – соответствовали тому, о чём я сожалел и не хотел помнить. Сверху лежала карта, на которой значилась большая жирная тройка. Эта тройка была выведена красными чернилами и поставлена она мне была Мариной Иосифовной, нашей учительницей по рисованию. Я хорошо запомнил эту тройку как некое своё достижение, потому что это была первая положительная оценка по данному предмету. Рисование мне никак не давалось – сколько бы я не трудился над ёлочкой или цветочком, в итоге всё равно выходило нечто похожее на пылевое облако, летящее по белому бумажному полю. «Ты слишком стараешься, оттого у тебя ничего и не получается, – как-то поделился со мною начатками мастерства Коля Гришин, чей улыбающийся портрет висел в вестибюле школы на огромном стенде “Лучшие ученики”. – Возьми и наколбаси то, что хорошо понимаешь, ну, что-нибудь простое, тогда и остальные смогут понять, что ты хотел изобразить». Совет одноклассника я воспринял серьёзно, и на следующем уроке все сорок пять минут учебного времени рисовал Солнце. Зная, что наше Солнце – это жёлтый карлик, я нарисовал небольшой жёлтый кружок в центре листа и проложил на некотором расстоянии от центрального пятна тоненькие штришки, чтобы учителю стало ясно, что это Солнце, а не случайно поставленная клякса. Мой шедевр был оценен всего лишь на три балла, но эта тройка в моей душе создала такое солнечное настроение, которым я лучился аж целую учебную неделю. И мне захотелось поставить на «тройку», поскольку эта «тройка» никак не могла проиграть.
Огонь-Догановский принял мою ставку в шестьсот тысяч и начал метать. Все притихли и следили, как у банкующего ляжет карта. Карты плавно ложились на стол, и в притихшем зале был слышен только этот мягкий, едва уловимый звук. Но тишина оборвалась так же резко, как и началась.
«Соник! Вот это понтировка! Князь, князь выиграл!» – загрохотало и заголосило всё собрание.
У  Огонь-Догановского с плоского лица слетела прежняя благодушная улыбка. Теперь оно было совершенно гладким, однако сама поза и нервное передёргивание рук банкомёта свидетельствовали о его растерянности и крайней досаде. Зато у остальных лица приобрели заметный румянец, поскольку симпатии игроков всегда оказываются на стороне понтирующего.
– Поздравляю вас, князь, – радостно произнёс господин в белом фраке и атласным шейным платком, ставший когда-то карточной жертвой неведомого князя. Он первым подскочил ко мне, чтобы пожать руку. – Как же вы теперь соблаговолите распорядиться таким несметным богатством?
На лице белого фрачника по-прежнему не проступало никаких признаков индивидуальности, но, по-видимому, его появление здесь, где царствует и повелевает Рок, было вполне закономерно, поскольку он-то и есть тот самый управитель и приказчик всего, что происходило в игорном зале. И обращение ко мне «князь» тоже было неслучайно, поскольку я здесь в первый и последний раз, как жених на свадьбе. А известно, что издревле жениха на свадьбе называли князем, а гостей – боярами, будь те хоть босяками или беглыми каторжанами.
– Кто вы, догадаться несложно. Поэтому прошу вас передать мой выигрыш в шестьсот тысяч рублей Николаю Некрасову, который будет понтировать здесь через двадцать лет, – ответил я румяному господину, вернувшему мне карточный долг.
– Позвольте тогда, князь, узнать кто таков, этот ваш Некрасов?
– Это тот, кто идёт на смену нашему Александру Сергеевичу в народном звании первого поэта. Пусть хотя бы он будет удачлив, в отличие от обременённого карточными долгами Пушкина.
– Будет исполнено, князь. Долг чести, – отрапортовал посланник Рока, и на его лице прорезалась ехидная и недобрая улыбка. – Изволите понтировать ещё?
– Понтируй! – опять холодно приказал мне «чёрный офицер».
– Ставьте карту, князь! На весь банк! – послышались голоса отовсюду.
Я снова перебрал всю колоду, перетасовал и наугад вытянул карту из её середины. Это была «Семёрка». Именно так называлось моё общежитие на улице Хлопина, когда я учился в Политехническом. «Великолепная семёрка» – как ещё нередко именовали её студенты. Это было старое здание эпохи конструктивизма, и стояло оно на самой окраине институтского парка. Здесь всегда было уютно и тихо, обособленно от шумной питерской жизни и очень спокойно. Город, с жилыми высотками, деловыми центрами и большими магазинами сюда ещё только подбирался, и можно было в полной мере наслаждаться тишиной городской окраины, гулять по столетнему парку и вдыхать душистый аромат осени или весны. Но главное даже не это. В «Семёрке» прошла самая счастливая пора моей юности, когда всякий день воспринимался праздником, а любая новизна считалась интересным открытием. В те времена мне ещё нравились лица и города, радовала гроза и летящий снег. И такую карту не в состоянии был одолеть ни коварный Рок, ни ловкая рука Огонь-Догановского.
Чувство азарта мне незнакомо. Любопытство, интерес – да, но стихия игры, тем более карточной, меня не тревожила вовсе. В этом смысле я очень хорошо понимал Гоголя, который, пожалуй, единственный из классиков отечественной литературы, не принимал всего того, что происходило за ломберным столиком. Какая игра, какие ставки, когда так «чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои…» или когда «весь юг, всё то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Чёрного моря, предстаёт зеленою, девственною пустынею».
Огонь-Догановский медленно выбрасывал на стол карты, и моя семёрка снова легла слева.
От криков наблюдающих за игрой в помещении задрожали стёкла:
– Князь снова взял банк! Семёрка взяла банк!
– Ну-с, а как вы теперь соизволите поступить с вашим баснословным выигрышем? – вопросил меня роковой посланник, который всё это время не отходил от меня ни на шаг.
– Желаю половину банка поделить поровну между всеми присутствующими, а другую половину ставлю на кон!
– Не делай глупостей! Ставь всю сумму на кон! – раздражённо шепнул мне «чёрный офицер».
Я покачал головой и снова отчётливо повторил свой вердикт, чтобы ни у кого не оставалось даже малейших сомнений в моём намерении раздать собравшимся деньги. Решение же играть дальше было, по сути, вынужденным. Я чувствовал, что простого выхода из этой ситуации не будет, меня всё равно принудят понтировать, как бы мне ни пришлось упираться и желать прекратить весь этот бредовый и безумный шабаш.
Получив деньги, игроки, казалось, потеряли живой интерес к происходящему. Во всяком случае, компания болельщиков вокруг стола рассыпалась и оставалась только незначительная горстка любопытствующих. Кто-то задумчиво ходил по залу, кто-то нашёл укромный уголок и сидел там, стараясь не привлекать к себе особенного внимания. Однако никакого одушевления от получения довольно-таки значительных сумм я не заметил. То, к чему так стремились собравшиеся, было обретено самым невероятным образом. Приличный денежный куш, предмет мечтаний любого картёжника, был получен не на пике эмоционального подъёма, а по-бухгалтерски холодно, рассудочно, без расписок и обязательств.
Что делать дальше они не знали. Опять играть? Тогда придётся признать, что всё твоё бытие просто тоскливая и бессмысленная пустота, и кроме гибельного занятия выбрасывать на стол игральные карты тебе больше ничего не светит в жизни. Наверное, держа в руках желанную пачку денег, кто-то из игроков ясно почувствовал всю порочность и пагубу пребывания здесь, в этой прокуренной зале, где случай способен отобрать у тебя всё, включая и саму честь, навесив на тебя какой-то нелепый долг за твою глупость и безрассудство.
– Что ж. Понтируйте, князь, – уже без особого участия произнёс белый фрачник, впервые немного отойдя от меня в сторону.
Все, не исключая самого Огонь-Догановского, явно почувствовали какое-то нестроение в атмосфере одержимости и азарта. Верно, моё необычное для игрока поведение внесло в творимое здесь действо несбалансированность и разлад. Для ставки я даже не стал выбирать из своей чудесной колоды карту, а поставил на ту, что была снизу. Судя по всему, что со мной случилось, это должна быть пиковая дама. Неслучайно Германн, до этого момента пребывавший в статуарном положении «каменного гостя», проявил исключительную гибкость, и весь изогнувшись, внимательно изучил карту, которую я держал в руке. Но тут, пожалуй, я сильно разочаровал «чёрного офицера». «Ставил я на пиковую даму, а сыграл бубнового туза…» – ему вопреки.
Однако глядя на выбранную карту, я вспоминал не «Сочинителя» Сергея Есенина, а стихотворение Владимира Смирнова-Пейзажиста:

Обольщения каверзного мая:
В небе солнце, хлещет через край,
Зелень поля яркая такая, –   
Хоть шары бильярдные катай...

Хоть играй с судьбою
В карты прямо:
Повезёт –
Хвала тебе и честь...

Только всё же пиковая дама
У неё в запасе где-то есть!..

Да, это был туз, причём туз пиковый, приметивший для себя месяц август в его печальном излёте. Это никакой не «каверзный май» от осторожного Смирнова-Пейзажиста, но тоже исключительно каверзный месяц. Тот месяц август, на который вся страна сделала ставку. Причём делала эту ставку опрометчиво и безоглядно, с наивной доверчивостью неразумного неофита. А над зелёным сукном истории тогда стоял не Огонь-Догановский, а само беспощадное Время, бесстрастно перебирающее события и делающее свой непостижимый выбор.
Взяв банк, Время обязало каждого, кто тогда поддался обманчивому искушению обрести блага изобильной жизни и сгоряча поставил на этого обманчивого туза, выплатить причитающийся ему пресловутый «долг чести».
Я положил туза на стол Огонь-Догановскому рубашкой вверх, и банкомёт принялся выбрасывать карты из своей колоды. Но что-то здесь пошло не так. Карты начали выпадать из рук банкомёта, а его движения становились медленными и бессильными. Точно резко выросла атмосферная плотность, секунды обратились минутами, и сила земного тяготения увеличилась кратно. Никто не понимал, в чём дело, однако я догадался, что происходит. Когда злосчастный туз покинул колоду моих воспоминаний, заключённое в нём Время вновь обрело свою былую мощь – неодолимую силу безграничной свободы. Оно легко раздвинуло тесные предметные рамки ламинированного картона и беспрепятственно вышло наружу. Время грубо оттолкнуло в сторону отяжелевшего Огонь-Догановского и самолично стало во главе стола.
Кто хорошо знаком с законами релятивистской механики, тот прекрасно знает о пространственно-временном континууме, когда пространство и время составляет единую нерасторжимую суть. Вслед за Временем изменилось и Пространство, преобразовав здания и поменяв адреса. Стрелки ближайших часов на башне Адмиралтейства бешено вращались, стараясь наверстать прошедшие два века, рассылая всех потеряшек по своим местам. Картёжники, дилеры и прислуга скользили по непрерывной оси времени, не желая оставаться в будущем и незнакомой для себя среде. Игроки крепко сжимали в руках полные кошельки, радуясь лёгким деньгам и недоумевая отчего их бессонная ночь завершилась так скоро. Лишь «чёрный офицер» никуда не спешил. Германн медленно сошёл по парадной лестнице и скрылся в неиствующей ночной метели. Он не обернулся и ничего не сказал мне на прощанье. Чёрный офицер, пожалуй, единственный, кто ушёл достойно, так, как и положено тому, кого считают городской легендой. Хотя, что ж тут удивительно, на то она и легенда, чтоб быть вне времени и пространства. Не помню, последовал я за ним или просто оказался на метельном Невском, но первое, что пришло мне в голову – теперь по этой ночной непогоде придётся добираться до дома пешком. А маршрут мой как раз проходил мимо дворца княгини Юсуповой на Литейном, вокруг которого в Серебряном веке чуть не сложилась другая городская легенда о Пиковой даме.

В этот вечер над Невою
Встал туман!.. И град Петра
Запахнулся с головою
В белый плащ из серебра...
И тотчас же, для начала,
С томным криком, вдалеке,
Поскользнулась и упала
Дама с мушкой на щеке.
– На Литейном, прямо, прямо,
Возле третьего угла,
Там, где Пиковая Дама,
По преданию, жила...

Вот уж и вправду, горазд был мистический Серебряный век на выдумки и легенды. Однако всё-таки ошибался Агнивцев. Не было никакой Пиковой дамы в роскошном особняке из серого туфа с зеркальными окнами – у этого здания была совсем другая история. А раз не было во дворце на Литейном Пиковой дамы, то и не дежурит там под окнами зловещий «чёрный офицер».
Поэтому можно идти спокойно, без риска вновь пережить странное приключение, впечатления которого, в силу несовместимости с реальной жизнью, быстро вытеснит память. Однако в этой, благоразумной памяти, всё-таки обязательно найдётся место для таинственной городской легенды о Пиковой даме и о её бесприютном дежурном – «чёрном офицере» Германне.