Павлик и... Павлик

   Дмитрий Наумов

   Павлик и…Павлик
   (сборник миниатюр)

   Павлик и белочка
 
   Бабушка, прогуливаясь в парке с внуком, вызывала из памяти ребёнка образы и виденья.
   — Помнишь, три дня назад мы с тобой гуляли здесь и встретили белочку? Пушистую, ловкую, с умными глазками, которая кушала кусочки пряника, покрошенного тобой. Помнишь?
   — Помню! — радостно откликался внук, не выпуская руки бабушкиной, озираясь вокруг, в ожидании героини бабушкиного воспоминания. — Не видно белочки, — вынужден был он признать нынешние обстоятельства.
   — Потому что я вчера поймал её за хвост, размозжил головёшку о сосну и содрал шкурку для продажи, — раздался голос над головёшкой внука. То был Пашка Ушибленный, лучшей характеристикой которому будет определение товарищей его: «В Пашкиной башке культура не ночевала». Пашкина мама придерживалась другого мнения, любила сына и звала не иначе как Павлик.
   — А тушку бросил вон тем псам на съедение, — указал Павлик на выгуливавшую двух толстых мопсов толстуху. — Потом не мог найти воды руки вымыть, в крови до локтей были. Пришлось о траву вытереть.
   Павлик улыбался, он любил шутить, большей частью неудачно. Его улыбка сама по себе способна была вызвать множество чувств далёких от смеха, кроме истерического. Испуганный внучонок с ужасом рассматривал руки Павлика, грязные донельзя, санитария здесь тоже не ночевала. А вид Павлика наводил на мысль, что он последние дни ночевал вне дома. Бабушка закрывала внука, словно большая старая белочка, было очевидное сходство в облике и манерах. Большая старая белочка вполне толковала на человеческом, чем и воспользовалась:
   — Чего плетёшь! Шагай своим путём! Ребёнка пугаешь.
   — Пускай знает, какова жизнь, — познавший жизнь во многих проявлениях, наставительно отвечал Павлик. — Не то будет до старости с пряником в кармане ходить, да белок кормить.
   — Ахъ! — разными тонами воскликнули бабушка и внучек, заметив белочку, внезапно сбежавшую из кроны дерева вниз по стволу. Бабушка из радости очевидной лжи Павлика, внучек из страха за судьбу животинки.
   Павлик тоже воскликнул «Ахъ!», прибавив «шельма!». Он обтёр руки о рубаху, что с ужасом наблюдал внук, вынул из кармана обломок сухаря, протянул зверьку, сбежавшему на землю. Белочка, немного подумав, приблизилась к Павликовой руке.Внук уткнулся лицом в бабушкину юбку, страшась зрить ужас наяву. Внезапно зверёк схватил сухарь и взлетел по руке Павлика на плечо. На что последний улыбнулся, будто оказался первым в соревновании по приручению белок.
   — Жизнь такая штука. Не верь всему, — назидательно прохрипел Павлик, выдав сушь во рту после вчерашнего, и растянул потрескавшиеся обветренные губы, скрывавшие проломы в заборе цвета слоновой кости.
 
   Павлик и дедушка
 
   Павлик быстро переходил дорогу, поскольку переходил на красный свет. И уже осилил половину пути, добравшись до «острова» между полосами. На острове переминался дед с тростью, крутя головой, словно Робинзон в поисках проходящего мимо судна. И решил внезапно Пашка дело доброе свершить. Он никогда таких дел не чуждался, несмотря на отсутствие взаимности.
   — Бежим, деда! — подхватил Робинзона Павлик, думая оказать услугу ветерану, заметив разрыв в потоке автомобилей. Испуганный дед вначале прытко рванул, направляемый Павликом, но сразу же «сдулся», облокотившись на трость и поворачиваясь испуганным лицом и налитым кровью затылком поочерёдно в разные стороны.
   — Чего встал столбом? — возмутился Павлик. — Задавят, к бабке не ходи, задавят! А ты, наверное, к бабке? Зря, похоже, я тебя подцепил.
   — Не могу, — прохрипел старый Робинзон, — задыхаюсь, астма, проклятая! Куды ты меня вытолкнул, изверг?
   — И я не могу ждать! — Павлик метнулся пред автомобильным бампером козликом и в два прыжка, громадных и даже отчасти грациозных, очутился на земле обетованной — тротуаре.
   Несчастный дед-астматик трясся среди дымно-громового шоссе, вскидываясь от резких звуков клаксонов, на каковые не скупились автомобилисты, и которые скрыли много их негативных отзывов по адресу пешеходов.
   — Захочешь сделать доброе дело, завсегда не тот результат, — плюнул Павлик. — Эй, мужик, куревом не богат? — окликнул он прохожего. — Оно и видно нищету.
   Автомобильный поток захлестнул и скрыл деда от его взгляда. Павлик ушёл, а поток внезапно остановился запрудой, в образовавшемся разрыве деда под руку вёл молодой человек, чей автомобиль с распахнутой дверцей и был той самой плотиной.
   Сказать будет справедливо — если бы не Павлик, не совершил бы доброго поступка молодой человек. Так что Павлику тоже похвала полагается.
 
   Павлик и чудо
 
   Однажды, когда мамина пенсия как-то совсем неожиданно истребилась, и помощи материальной ждать было неоткуда, Павлик вспомнил пословицу «На Бога надейся, да сам не плошай!». В детстве Павликова бабушка научила его многим пословицам, из которых приведённая, самой ходовой оказалась. Отправился Павлик с мамой на рынок питаться. Мама пробовала в порядочных ларьках, порядочные вещи: сало, сметану, мёд, обещая вернуться, ежели лучшего не отыщет. Павлик загребал «на пробу» семечки, да орехи, но вскоре его прогнали. Пробовал Павлик мёрзлых ягод, но, даже не набив оскомину, отказался таким образом утолять аппетит. Получилось постновато. Мама, что птичка — поклевала и сыта, а Павлик чувствовал себя как в окончании Великого поста, именно в самый последний час поста. И в таком состоянии, проходя мимо чужого дома, учуял Павлик чудесные, домашней выделки запахи роскошного обеда о трёх или более блюдах. Ноги подкосило, Павлик осел на лавку подле окон, источавших одуряющие запахи.
   — Хоть бы окна закрывали, — пробормотал Павлик, жадно втягивая запахи и пробуя хотя бы так успокоить-утешить зверский аппетит.
   Вместо того чтобы внять его рекомендации, распахнулась вторая створка окна и вместе с новым облаком духов борща с нотками сметаны, в проёме показался поясной портрет старушки — доброй лицом и делами. Это было так же верно, как можно отличить подлеца по ауре и внешнему виду.
   — Наше вам, — вежливо кивнул Павлик старушке. Он не был знаком с ней и Чеховым, но фразой «Ничто не даётся так дешево и не ценится так дорого как вежливость» пользовался при необходимости, то есть неустанно.
   — И вам здравствовать, молодой человек! — радостно отвечала старушка, кивнув в ответ, обдав такими аппетитными запахами, что Павлик закусил губу. Подобное со стороны могло показаться вежливой улыбкой, если бы не кадык, предательски скакавший вверх-вниз.
   — Хорошая нынче погода, — заметил Павлик, поддерживая светскую беседу, кивнув во мрачные облаки, грозящие излить свою влагу, несомые изрядным ветром.
   — У природы другой не бывает, — согласилась старушка. — А вы не желаете отобедать? — огорошила она Павлика, чей кадык замер в промежуточном положении, не позволив дать стремительный ответ.
   — У меня борщец с пампушками и сметанкой деревенской, — усугубила состояние Павликова кадыка старушка. — На второе голубцы свои, со своим же фаршем, а не третье киселёк с колдунами.
   Кажется, прибавь старушка ещё одно название блюда, что-нибудь вроде «расстегаи с головами сига» и Павлик повредился, если не разумом, то пищеварительной системой. Поскольку речевой аппарат Павлика издать слов и звуков не мог, он согласно кивнул и, как ему показалось, обворожительно-вежливо улыбнулся.
   — Заходите, сейчас дверь открою! — с такими словами старушка скрылась за шторкой, а Павлик обнаружил себя перед подъездной дверью — немой, металлической, которую он тянул на себя. Дверь курлыкнула и распахнулась. Не требовалось особенной сообразительности, чтобы понять, где старушкина квартира, ноги сами понесли, направляемые желудком. Дверь квартиры распахнулась, открывая путь через запахи к источникам их. Миг — и Павлик переступил порог, окутавшись невероятными ароматами.
   — Руки мыть там! — указание сбило Павлика, устремившегося на кухню. Как порядочный человек, Павлик изрядно провёл времени над раковиной — вначале мыло не «брало», «отскакивая», но после приложенных усилий, выполнило свою функцию.
   — Прошу за стол! — предложила старушка.
Как в чаду мелькнули три перемены блюд. Внезапно клацнула входная дверь, и на кухню вошёл здоровенный мужик и под стать ему женщина, поселив тревогу в Павлике.
   — Мама, привет! — сказал здоровенный, после приветствия оказавшийся сыном старушки. — Кормишь?
   — Как всегда с пенсии, — улыбнулась старушка.
   Сын недобро поглядел на Павлика, слегка осоловевшего, но просчитывавшего варианты исчезновения, остановившись на открытом оконном проёме.
   — Мама раз в месяц с пенсии потчует всякого встречного-поперечного. Мы уже смирились, — разрядил обстановку сын добродетельной старушки.
   — Я не встречный, я свой, микрорайонский, — уточнил Павлик, отказываясь от сомнительного титула встречно-поперечного. На что сын покосился губами, как бы говоря: «Не велика разница!», но Павлик истолковал иначе: «Другой разговор!», навалившись на сумасшедшую размером, видом и вкусом кулебяку уже в полной безопасности.
   — Бла-агодарю! — проклятая отрыжка исказила благодарность вежливого и доброго до одурения Павлика, которому хотелось свершать дела благие, любить человечество, восхищаться его достижениями, но всего более спать.
   Бабушка тоже любила человечество и завернула Павлику в дорогу кусь кулебяки, каковой Павлик с мамой употребили вечером. А утром внезапно, с опережением на два дня, явилась, не запылилась, пенсия маме. Разве не чудо? Но более Павлик не ходил к добродетельной старушке, даже закладывая крюк, чтобы миновать её жилище, вероятно из щепетильности или даже стеснительности. И к человечеству охладел, критически наблюдая деяния его окружавших. Это наводило Павлика на мысли, чего он всеми способами избегал.
   — Чудеса! — постановил он относительно происшедшего, что лишний раз доказывает — даже взросло выглядящие люди склонны к сказкам, чудесам и «фэнтэзи».
 
   Павлик и воля к власти
 
   Сидел как-то Павлик на кухне, задумчиво глядя в окно, дискутируя с собой вопрос «Где бы взять денег на пиво?», и не находил ответа. Кредиты исчерпаны, лимиты окончились, доверие соседей иссякло. Внезапно на столе появился таракан, возможно, озадаченный вопросом «Где бы перекусить?». Однако он глубоко ошибался, рассчитывая на кредиты, лимиты и добрососедское отношение, пополам с дармовщиной. Павлик выхватил книгу из-под чайника и сокрушительным ударом прекратил поиски насекомого.
   — Нам нахлебников не надо! Конкурент проклятый!
Павлик убрал несчастного с обложки.
   — «Фридрих Ницше. Воля к власти», — прочёл Павлик название. Его можно было вообразить начитанным человеком, ведь некоторые даже обложек не читают, но труд философа исполнял практическую роль, шнур чайника был короток, не достигая розетки, книга под ним устраняла недостаток. Книга досталась Павлику, когда он помогал переезжать соседу. В дар, вместе с самогоном и оказалась кстати, так что зря сетуют на оторванность философских трудов от реальностей жизни.
   — А почему нет? — ответил вслух собственным мыслям Павлик, рассматривая книгу, и через самое короткое время бродил на крошечном местном рыночке, высматривая людей в очках. Он знал, очки — признак читающего человека. Но необязательный, как выяснилось довольно быстро.
   — Мужчина, уникальную книжку не желаете приобрести? Цена гуманная.
   Да предложил Павлик не гуманоиду, а какому-то животному.
   — Ничего, — утёрся Павлик. — Торговля — дело неспешное.
   — Женщина, уникальную книжку…
   — Отвали!
   — Дед, смотри сюда! Книга — во! Будет, чем на пенсии занять себя.
   — Я дачей занят.
   — Дачей занимаются летом, а зимой…
   — Зимой я сплю.
   — Да ты медведь!
   — Не хами!
   Продал книгу Павлик парню без очков, зато с татуированными кистями.
   — Понравится, как доктор говорю. Название на ладонях выколешь, и каждый раз, умывая лицо, будешь вспоминать, какую знатную книгу ты приобрёл, — пряча полтинник, присовокупил Павлик. Через минуту он стоял у знакомого пивного ларька, перед которым прежде несколько раз проходил, рассматривая витрину. Получив пластиковый бутыль, Павлик не освободил окна следующему покупателю. Стоящие за ним замерли, продавец сделала недоумённый вид.
   — А сдачу? — проявил Павлик волю к власти, даваемую покупателю в момент торга.
   Продавец презрительно метнула на полку ларька монетку в пятьдесят копеек. Хвала философам, проповедующим истину! Горе неграмотным.
 
   Павлик и правда
 
   Павлик бессмысленно брёл по яркому, живому проспекту. Ярмарка жизни — чужая, разноцветная, переливалась перед ним ядовитыми цветами и огнями, гремела музыкой, звенела голосами. В голове Павлика было тихо и пусто, как в спальном районе в спальное время. Сердце колотилось не в такт, не впопад после вчерашнего. Шлейф перегара тянулся за ним на милю.
   — Павлик! — внезапно услышал он. Так его окликали только два человека: мама и первая учительница. Обычно Павлик считал адресованным лично ему «Ужаленный!», «Ушибленный!» или просто «Паха!». А иногда мыкоподобное «Э-э!» заменяло приведённые три слова.
   Перед Павликом стояла его первая учительница.
   — Павлик… — рассматривала его учительница, а Павлик понуро стоял перед ней, как бывало много лет назад. Казалось, сейчас учительница попеняет ему успеваемостью, макулатурой, поведением, но она молча рассматривала Павлика. Павлик также молча рассматривал ободранные носки своих старых кроссовок, бахрому брюк, асфальт, снова носки.
   — Как же так, Павлик? — спросила учительница.
   Павлик, не подымая взгляда, пожал плечами.
   — Ты же мог хорошо учиться, когда хотел!
   Совершенно неожиданно для себя, Павлик, не прощаясь и не говоря ни слова, пошёл. Он свернул в темноту переулков спального района. В полном мраке, минуя ямы и колдобины, Павлик достиг своего дома, откуда бросил короткий взгляд на разноцветное зарево проспекта.
   — «Когда хотел», — внезапно повторил он слова первой учительницы.
 
   Павлик и театр
 
   Настал день, когда Павлик отправился не к пивному ларьку, не по местам знакомым и не очень, былинным и достопамятным. Отправился Павлик на биржу труда. Там, поглядев на его перемятую копию аттестата образования, предложили вахту. Представитель этой вахты — холёный, упитанный, с перстнем на среднем пальце и скучающим выражением на лице, буркнул:
   — Разнорабочим.
   Оглядев Павлика от драных кроссовок, до нечесаного чуба, прибавил:
   — С испытательным сроком.
   Иногда Павлику виделись грядущие события, что случается со многими. И в этом грядущем, Павлик отчётливо видел скандал, себя главным действующим лицом, а другим лицом представителя с перстнем. Чтобы изменить будущее, Павлик задал вопрос:
   — А театр у вас там имеется?
   Чем сбил спесь с представителя, ни за что почитавшего Павликов. Так Павлик отделался от работы вахтой, но не от театра. Его, покидавшего биржу, перехватил подозрительный тип.
   — Вы театром интересовались…
   — И? — свысока поглядел Павлик на типа.
   — Предлагаю работу.
   — Если театра нет поблизости — пас, — отрезал Павлик.
   — Работу в театре. Разнорабочим.
   — Что с авансом в театре? — потребовал уточнения Павлик, сильно удивлённый, однако, старающийся не подать вида.
   — Театром может называться только то место, где есть вешалка, занавес и аванс.
   — Мне надо подумать.
   — Думай сколько угодно. А завтра к девяти будь в театре, на центральной городской площади. Спроси Петра Ивановича, то есть меня, — вмиг обратившись из подозрительного, напутствовал Павлика порядочный человек с именем-отчеством. Так Павлик обрёл место работы, удивительное, желанное многими, отчасти сказочное.
   Премьерный аванс — так будет самый раз, говоря о театре, состоялся через две недели. Вечером Павлик благородно, с достоинством купил в магазине то и сё, там же встретил приятелей, ко мраку ночному оставшись без того, сего и растеряв приятелей.
   — Ничего, не ошибается тот, кто не работает! — на следующее утро без единой монеты в кармане и с тяжёлой головой, брёл Павлик в театр.
   — Павел Аркадьевич, не стоит оставлять о себе мнение с запахом вчерашних посиделок, — подал совет Пётр Иванович, никогда более не повторяя его.
   В театре Павлик быстро перезнакомился со всеми, даже с Чеховым, и ошибочно приписываемой ему фразой, но в фаворитах оставил Шекспирову «Весь мир театр, а люди в нём актёры». «Не ошибается тот, кто не работает» — признал порочной, потому что тот, кто не работает, уже ошибся.
   Было бы драматически несправедливо, если бы Павлик не встретил в обеденный перерыв на проспекте первую учительницу свою и не пригласил на спектакль.
   — Ты актёр? — изумилась учительница.
   — Весь мир театр, а люди в нём актёры, — сказал чистую правду Павлик, чем насмешил учительницу.
   — И то правда, ты же выступал на утреннике в третьем классе. И хорошо выступал! Обязательно приду! — улыбнулась учительница.
   — Меня даже в афише прописали, —  скромно прибавил Павлик. —  Внизу. Некрупно. После двоеточия «Рабочие сцены».
   — Мама, наверное, тобой гордится?
   — Если ещё немного подтяну соображение.
   — Молодец. Давай дневник, поставлю пятёрку.
   Павлик рассмеялся, прикрыв ладонью проломы в заборе цвета слоновой кости. С дерева сбежала юркая белочка и загадочно рассматривала собеседников, ожидая подачки.
   — Дуй в парк, там тебя детишки накормят! — велел её Павлик. — Мне некогда, работа.
   Белочка вздохнула: «Ох, уж эта работа! Этак звери полуручные голодать начнут. Этак…» — и столь далеко углубилась в рассуждения о необходимости труда и пенсии, как результата труда, что здесь стоит повествование закончить. Или, говоря языком театральным, занавес опустить.