Легитимность власти. От Смуты до Путина

Введение


История Смутного времени обычно рассматривается как цепь драматических событий: загадочная смерть царевича Дмитрия, появление Лжедмитрия, польская интервенция, гражданская война и воцарение Романовых. Однако за всеми этими событиями скрывается вопрос, который редко становится предметом самостоятельного исследования. Что такое легитимность власти?

На первый взгляд ответ кажется очевидным. В последние десятилетия это слово постоянно звучит в политических выступлениях, газетных публикациях и телевизионных эфирах. О легитимности спорят политики, журналисты и политологи. Одни говорят о её кризисе, другие — о необходимости её восстановления. Однако удивительным образом почти никто не пытается объяснить, что именно означает этот термин и каким образом легитимность возникает. Как будто ответ самоочевиден. Но так ли это?

Если сегодня заходит разговор о легитимности власти, то почти всегда он сводится к демократической процедуре. Предполагается, что власть становится легитимной благодаря свободным и честным выборам. Если процедура соблюдена — власть законна. Если нарушена — её легитимность оказывается под сомнением. Такое объяснение выглядит вполне естественным для современного человека. Однако стоит обратиться к истории, и эта стройная схема начинает давать серьёзные трещины.

На протяжении большей части человеческой цивилизации никаких выборов в современном понимании не существовало. Тем не менее, власть египетских фараонов, византийских императоров, китайских богдыханов, европейских королей или русских царей могла оставаться чрезвычайно устойчивой на протяжении столетий. Более того, многие из этих государей обладали властью, несопоставимо большей, чем современные демократически избранные лидеры, и при этом их право управлять обществом редко ставилось под сомнение.

Очевидно, что источником их легитимности были вовсе не избирательные процедуры. Следовательно, легитимность власти не может быть сведена лишь к механизму выборов. Она представляет собой значительно более глубокое общественное явление. По существу, легитимность — это признание обществом права конкретного человека или определённой группы людей осуществлять верховную власть. Именно общественное признание превращает силу в законную власть. Ни армия, ни полиция, ни государственный аппарат сами по себе не способны обеспечить долговременное существование государства, если значительная часть общества перестаёт считать существующий порядок законным. История знает немало государств, обладавших огромной военной мощью, которые рушились именно потому, что исчезала вера в законность их власти.

Формы легитимации в разные эпохи были различными. Иногда источником власти считалось происхождение правителя. Иногда — его избрание Богом. Иногда — победа в войне. Сегодня — воля народа, выраженная через выборы. Меняются способы объяснения власти. Но неизменным остаётся главное: любая власть существует лишь до тех пор, пока общество признаёт её право управлять. Именно поэтому вопрос о легитимности, никогда не является отвлечённой политологической проблемой. Это вопрос существования самого государства. Когда легитимность начинает разрушаться, вместе с ней начинает разрушаться и прежний политический порядок. Именно это, как представляется автору, произошло в России в начале XVII века.

Смута началась не потому, что появился талантливый самозванец. Она началась потому, что прежний источник легитимности перестал удовлетворять общество, тогда как новый ещё не успел сложиться. Именно в этот момент становится возможным появление человека, предлагающего иной принцип законности верховной власти.

Если предложенная в предыдущем исследовании реконструкция событий хотя бы отчасти верна, то ключевой фигурой этого исторического перелома был вовсе не первый Лжедмитрий. Он ещё целиком опирался на прежнюю систему легитимности, объявляя себя чудом спасшимся сыном Ивана Грозного. Его власть основывалась не на отрицании старого порядка, а на притязании занять в нём законное место.

Настоящий перелом происходит позже. Именно с появлением фигуры, которую история знает как Тушинского вора, возникает принципиально новый источник легитимности. Если гипотеза, изложенная в книге «Россия снова беременна Лжедмитрием», верна и под именем второго Лжедмитрия скрывался Богдан Отрепьев, то именно тогда в России впервые возникает власть, основанная уже не на происхождении, а на самом факте общественного признания. Именно этот переход — от легитимности происхождения к легитимности признания — и составляет главный предмет настоящего исследования.


Часть I. Человек, который изменил правила престолонаследия


История обычно запоминает тех, кто занимал престол. Гораздо реже она замечает людей, которые меняли сами правила, по которым этот престол можно было занять. Именно поэтому имена государей известны каждому, тогда как имена людей, определивших механизм передачи верховной власти, чаще всего остаются в тени. Между тем именно они нередко оказываются подлинными архитекторами исторических эпох. Они не обязательно становятся царями сами. Иногда достаточно изменить представление общества о том, кто вообще имеет право быть царём. После этого история начинает двигаться уже по новым законам.

Если реконструкция, предложенная мной в книге «Россия снова беременна Лжедмитрием», хотя бы отчасти верна, то именно таким человеком мог быть Богдан Отрепьев. В официальной истории он практически отсутствует. Обычно его вспоминают лишь как отца Григория Отрепьева — человека, которого принято считать первым Лжедмитрием. На этом его роль заканчивается. Однако предложенная мной реконструкция приводит к совершенно иной картине.

Если именно Богдан Отрепьев организовал угличскую трагедию, если именно он создал многолетний проект появления «чудом спасшегося царевича», если впоследствии именно он скрывался под именем второго Лжедмитрия, то перед нами возникает фигура совершенно другого масштаба. Тогда Богдан оказывается не просто участником Смуты. Он становится человеком, который изменил сам принцип формирования верховной власти в России. Именно здесь проходит граница между первым и вторым Лжедмитрием.

Первый Лжедмитрий не создавал новой легитимности. Напротив, он целиком опирался на старую легитимность. Он утверждал, что приходится законным сыном Ивана Грозного и последним представителем династии Рюриковичей. Его власть строилась на прежнем принципе: законным государем является тот, кто принадлежит к законному царскому роду. Именно поэтому многие современники были готовы признать его власть. Даже сегодня немало исследователей продолжают допускать возможность того, что он действительно был спасшимся царевичем. Совсем иначе выглядит история второго Лжедмитрия.

Если принять предложенную мной гипотезу, согласно которой под именем Тушинского вора скрывался Богдан Отрепьев, то мы сталкиваемся с явлением совершенно другого порядка. Перед нами впервые появляется человек, который уже не может всерьёз опираться на происхождение. Он слишком взрослый. Он слишком не похож внешне на погибшего царевича. Но именно это обстоятельство неожиданно перестаёт иметь решающее значение. Потому что впервые меняется сам источник легитимности власти.

До этого момента законность определялась происхождением. Теперь же она начинает определяться признанием. Причём принципиально важно одно обстоятельство. Речь идёт не о признании человека. И даже не о признании династии. Главным становится сам факт признания власти. Если человек уже однажды признан законным государем, или признаётся продолжателем уже существующей законной власти, этого начинает оказываться достаточно для возникновения новой легитимности. Именно здесь, как представляется, происходит одна из важнейших политических революций русской истории.

Заканчивается эпоха наследственной легитимности. Начинается эпоха легитимности признания. Если эта реконструкция верна, то Богдан Отрепьев оказывается не просто возможным организатором Смуты. Он становится человеком, который изменил сам механизм возникновения верховной власти в России. И тогда главный вопрос состоит уже не в том, кем был Богдан Отрепьев. Главный вопрос звучит иначе. Действительно ли именно в эпоху Смуты в России родилась новая легитимность власти, последствия которой определяют русскую политическую историю вплоть до наших дней?


Часть II. Источник власти и источник легитимности — не одно и то же


Одной из самых распространённых ошибок в разговорах о власти является смешение двух совершенно разных понятий — источника власти и источника её легитимности. На первый взгляд кажется, что это одно и то же. Но именно здесь скрывается фундаментальное недоразумение, из-за которого многие исторические события оказываются непонятными.

Источник власти отвечает на вопрос: откуда человек получил право занять престол или государственную должность? Источник легитимности отвечает совсем на другой вопрос: почему общество считает его власть законной? Это далеко не одно и то же.

На протяжении истории источники власти многократно менялись. В наследственных монархиях источником власти считалось происхождение. Правитель становился государем потому, что принадлежал к определённой династии. В теократических государствах источником власти объявлялась воля Бога. В республиках — выбор народа. В революционные эпохи — победа в борьбе. Иногда источником власти становилась военная сила, иногда решение парламента, иногда завещание предыдущего государя. История знает множество подобных оснований. Но все они отвечают лишь на один вопрос, — каким образом человек получил власть.

Совсем иначе устроена легитимность. Она вообще не отвечает на вопрос происхождения власти. Она отвечает только на один вопрос: готово ли общество признать эту власть законной? Именно поэтому источник власти и источник легитимности могут совпадать. Но могут и полностью расходиться. Человек может получить власть абсолютно законным способом — и почти сразу потерять её легитимность. И наоборот.

Он может прийти к власти в результате мятежа, революции или переворота, но спустя некоторое время общество начинает воспринимать его власть как совершенно законную. История знает огромное количество подобных примеров. Именно поэтому легитимность нельзя вывести ни из происхождения, ни из выборов, ни из религиозного обряда. Все эти вещи способны объяснить происхождение власти. Но сами по себе они ещё не заставляют людей признать её. Легитимность всегда существует в сознании общества. Это не юридическая категория. Не религиозная. Не процедурная. Это форма коллективного признания.

Именно поэтому государство может продолжать существовать после смены династии. Именно поэтому революция иногда оказывается успешнее законного наследования. Именно поэтому люди могут отказаться признавать совершенно законного государя и, наоборот, признать человека, который ещё вчера считался узурпатором. Когда происходит подобный перелом, меняется не источник власти. Меняется сама система общественного признания. Меняется принцип легитимности.

Именно здесь, как мне представляется, находится главный смысл Смутного времени. Мы привыкли рассматривать его как борьбу различных претендентов за московский престол. Но если посмотреть глубже, становится заметно другое важное обстоятельство. Во время Смуты Россия переживает не просто кризис власти. Она переживает кризис легитимности. Рушится прежний способ общественного признания законной власти. И одновременно начинает складываться новый. Именно поэтому фигура Богдана Отрепьева представляет такой интерес.

Если предложенная мной реконструкция хотя бы частично соответствует действительности, то его роль заключалась вовсе не в том, что он пытался посадить на престол собственного сына. Его настоящая историческая роль могла состоять в другом достижении. Он оказался человеком, который впервые сумел воспользоваться моментом, когда старый источник легитимности уже переставал работать, а новый ещё только начинал складываться. Именно поэтому история Богдана Отрепьева оказывается значительно важнее вопроса о том, кем был Лжедмитрий. Она позволяет увидеть сам механизм рождения новой легитимности власти.


Часть III. На чём на самом деле держится легитимность власти


Если источник власти ещё можно установить юридически, то с легитимностью всё значительно сложнее. Что вообще означает общественное признание власти? Почему миллионы людей начинают считать одного человека законным государем, а другого — самозванцем? Ответить на этот вопрос пытались многие философы и политологи. Одни искали ответ в религии, другие — в праве, третьи — в общественном договоре, четвёртые — в демократических процедурах. Однако все эти объяснения имеют общий недостаток. Они рассматривают общество как единое целое. Но общества как единого субъекта в политике не существует.

Любое государство всегда опирается на определённую социальную группу. Именно она составляет его политический фундамент. Это могут быть родовая аристократия. Военное сословие. Бюрократия. Дворянство. Буржуазия. Партийная номенклатура. Или какая-либо иная элита. Именно этот слой определяет устойчивость государства. Поэтому говорить следует не об абстрактном признании власти всем народом. Гораздо важнее понять другое. Какая социальная группа заинтересована в сохранении именно этой власти? Именно здесь, как представляется, и рождается легитимность. Её источником оказывается вовсе не происхождение государя. Не религиозный обряд. Не выборы. Не закон.

Её источником становится интерес того политического класса, который получает возможность сохранять своё положение именно при данной системе власти. Именно поэтому легитимность всегда оказывается удивительно устойчивой. Пока существующая власть отвечает интересам своей социальной опоры, её признают законной. Причём совершенно независимо от того, каким образом эта власть возникла. И наоборот. Как только прежняя система перестаёт отвечать интересам своего главного политического слоя, легитимность начинает разрушаться. Даже если все прежние юридические процедуры продолжают соблюдаться. Именно поэтому происхождение государя само по себе, никогда не создавало легитимность. Происхождение было лишь способом организации власти.

Настоящая легитимность возникала только тогда, когда существовал влиятельный общественный слой, заинтересованный в сохранении именно такого порядка вещей. Отсюда возникает важный вывод. Источник власти и источник легитимности могут вообще не совпадать. Источник власти объясняет, почему именно этот человек оказался на престоле. Источник легитимности объясняет, почему влиятельные силы общества считают выгодным сохранить именно такой порядок. Именно поэтому одна и та же династия может столетиями оставаться законной. И именно поэтому она может практически мгновенно потерять своё право на власть.

Меняется не кровь. Не происхождение. Не юридический титул. Меняется интерес тех людей, на которых государство реально держится. Если принять эту точку зрения, то становится значительно понятнее история Московского государства. Теперь вопрос следует поставить иначе. Не почему московские князья стали государями. Это вопрос происхождения власти. Гораздо важнее понять другое. Почему именно московская линия Рюриковичей на протяжении нескольких столетий признавалась законной большинством политического класса Руси? Именно здесь начинается история той легитимности, которая к началу XVII века оказалась исчерпана.


Часть IV. Почему закончилась легитимность московских Рюриковичей


Если легитимность определяется не происхождением государя и не юридическими процедурами, возникает следующий вопрос. Почему вообще когда-либо заканчивается легитимность целой династии? На первый взгляд кажется, что причиной становятся ошибки отдельных правителей. Плохой царь, военные поражения, заговоры, борьба за престол. Именно так обычно и объясняют Смутное время.

Но подобные события происходили в истории постоянно. Государства терпели поражения, переживали дворцовые перевороты, сталкивались с междоусобицами. Однако далеко не всегда это приводило к крушению самой идеи законной власти. Значит, причина должна лежать значительно глубже.

Любое государство существует внутри определённого мирового порядка. Оно занимает в нём своё место, участвует в системе международной торговли, опирается на определённых союзников, получает доходы благодаря существующему распределению сил. Пока этот мировой порядок остаётся неизменным, сохраняется и внутренняя устойчивость государства.

Но история постоянно меняет правила игры. Меняются главные торговые пути. Возникают новые центры силы. Исчезают старые империи. Разрушаются прежние союзы. А вслед за этим неизбежно меняется и экономика страны. Старые источники богатства исчезают, появляются новые. Вместе с ними меняются интересы тех общественных сил, которые составляют основу государства. Именно тогда начинается кризис легитимности. Не потому, что люди внезапно перестают уважать государя. А потому, что исчезает тот мировой порядок, который делал именно эту власть естественной и выгодной. История Руси прекрасно показывает действие этого закона.

Киев стал центром русского государства вовсе не случайно. Его возвышение было связано с тем, что он оказался на главной международной магистрали своего времени — знаменитом пути «из варяг в греки». Именно по нему шла торговля между двумя важнейшими центрами тогдашнего мира — Византией и Скандинавией. В этих условиях совершенно естественно возникла и варяжская княжеская власть. Именно она обеспечивала безопасность торговли, контролировала движение по Днепру и связывала Русь с двумя важнейшими партнёрами.

Не случайно и принятие христианства произошло именно по византийскому образцу. Это был не только религиозный выбор. Это было окончательное включение Руси в ту международную систему, которая обеспечивала её процветание. Но затем этот мир начал исчезать. Путь «из варяг в греки» постепенно утратил своё прежнее значение. Византия слабела. Центры мировой торговли смещались. А вместе с ними исчезала и сама киевская система власти.

На её месте возникла новая политическая конструкция — Московское государство. Её основой стали уже совсем другие внешние обстоятельства. Во-первых, союз с Ордой, который обеспечивал московским князьям право на верховную власть через ханский ярлык. Во-вторых, духовная преемственность Византии, окончательно закреплённая после брака Ивана III с Софьей Палеолог. Именно эти две опоры определяли положение московских Рюриковичей почти полтора столетия. Но затем история вновь изменила правила игры. Орда распалась. Константинополь пал. Исчезли оба внешних основания, на которых стояла московская государственность.

Формально династия продолжала существовать. Но мировой порядок, делавший её власть естественной и бесспорной, уже исчез. Именно поэтому после гибели первого Лжедмитрия страна неожиданно отказалась вернуться к прежнему принципу законности. На престол взошёл Василий Шуйский — человек, который действительно происходил из рода Рюриковичей. С точки зрения старой системы легитимности именно он должен был поставить точку в Смуте. Законный представитель древней династии вновь занял московский престол.

Однако произошло обратное. Значительная часть страны отказалась признать даже Рюриковича. Зато спустя совсем короткое время оказалась готова признать Тушинского вора — человека, который уже не мог убедительно выдавать себя за чудом спасшегося царевича. Именно этот парадокс показывает, что кризис заключался вовсе не в личности государя. К этому моменту перестал работать сам принцип легитимности, на котором несколько столетий держалась власть московских Рюриковичей. Люди отвергли не Шуйского. Они отвергли тот исторический порядок, который делал происхождение главным основанием верховной власти. Именно поэтому страна оказалась готова искать новую законность там, где ещё совсем недавно её невозможно было даже представить.


Часть V. Почему Россия отказалась принять законного Рюриковича, но согласилась принять Тушинского вора


На первый взгляд происходившие в годы Смуты события кажутся совершенно необъяснимыми. После гибели первого Лжедмитрия на престол взошёл Василий Шуйский. В отличие от Бориса Годунова, он действительно принадлежал к роду Рюриковичей. Если считать, что источником легитимности продолжало оставаться происхождение, именно на этом Смута должна была закончиться. Но произошло прямо противоположное.

Страна отказалась принять законного Рюриковича. Зато спустя совсем короткое время значительная часть общества признала нового самозванца — Тушинского вора. Почему? На мой взгляд, ответ лежит значительно ближе к поверхности, чем принято считать.

К началу XVII века самым могущественным государством Восточной Европы стала Речь Посполитая. Именно там находились крупнейшие финансовые ресурсы региона, сильнейшая армия и наиболее влиятельная политическая элита. Именно с ней теперь связывалась перспектива будущего. И первый Лжедмитрий, и Тушинский вор появились не сами по себе. Их политические проекты существовали благодаря поддержке польско-литовской знати. За ними стояла реальная сила. Именно поэтому речь идёт вовсе не о польском заговоре. Речь идёт о гораздо более глубоком явлении.

Когда исчез старый мировой порядок, русское общество начало искать новый источник будущего развития. А новый центр силы находился уже не в Орде и не в Византии. Он находился на западе — в Речи Посполитой. Поэтому признание Лжедмитрия, а затем и Тушинского вора было не столько признанием конкретного человека, сколько признанием нового геополитического порядка. Именно этим объясняется ещё один, казалось бы, невероятный факт. В 1610 году значительная часть московского боярства без особых колебаний присягнула Владиславу — сыну польского короля Сигизмунда III.

Если смотреть на события через призму национальной истории, это выглядит как измена. Но если смотреть на них через призму легитимности, картина оказывается иной. Бояре вовсе не искали «польского царя». Они искали нового законного государя, за которым стояла бы сила, способная обеспечить устойчивость государства в изменившемся мире. На этом фоне фигура Василия Шуйского выглядела почти безнадёжной. Да, он происходил от Рюриковичей. Но его происхождение уже не давало тех политических преимуществ, которые давало столетием раньше. За ним не стоял новый мировой порядок. За ним стояло прошлое.

Именно поэтому его власть оказалась удивительно непрочной. В конечном счете, самого Шуйского не только свергли, но и выдали полякам, где он закончил жизнь пленником. Символично, что последний русский царь из рода Рюриковичей оказался никому не нужен даже собственным сторонникам. В этом и заключается главный парадокс Смутного времени. Россия отказалась не от Шуйского как человека. Она отказалась от самой модели легитимности, которую он воплощал. А вместе с ней закончилась и эпоха московских Рюриковичей.


Часть VI. Почему польская династия всё же не заняла русский престол?


Если наша реконструкция верна, возникает вопрос, который почти не обсуждается историками. Почему проект польской династии на русском престоле в конечном итоге потерпел поражение? На первый взгляд всё складывалось в его пользу. Первый Лжедмитрий пришёл при поддержке польско-литовской знати. После его гибели появляется Тушинский вор. Затем московские бояре официально соглашаются признать царём Владислава — сына польского короля Сигизмунда III. Казалось бы, оставался всего один шаг. Но именно в этот момент вся конструкция неожиданно рушится.

Обычно причиной считают политическую близорукость самого Сигизмунда III, пожелавшего править Россией лично, а не отправить в Москву Владислава. Безусловно, это сыграло огромную роль. Однако возникает вопрос, который обычно остаётся без ответа. Кому было выгодно не допустить появления польской династии в Москве? Если смотреть только на отношения Москвы и Варшавы, ответ кажется очевидным — русским патриотам. Но европейская политика начала XVII века была значительно сложнее.

Речь Посполитая являлась одной из сильнейших держав своего времени. Её усиление устраивало далеко не всех соседей. Особенно неоднозначным выглядело положение Прусского герцогства. Формально герцогство оставалось леном польской короны. Герцоги Гогенцоллерны приносили вассальную присягу польскому королю. Но именно поэтому они были объективно заинтересованы в ограничении польского могущества. Появление польской династии ещё и в Москве означало бы резкое усиление Речи Посполитой и превращение её в государство, способное доминировать во всей Восточной Европе. Для Пруссии подобное развитие событий выглядело крайне опасным.

Любопытно, что именно в Москве существовала Немецкая слобода — своеобразный европейский анклав, где жили иностранные военные специалисты, купцы, инженеры и дипломаты. Именно там формировалась среда, через которую европейские государства могли влиять на события в России. Именно после переворота, закончившегося убийством первого Лжедмитрия, влияние выходцев из Немецкой слободы начинает заметно возрастать. Совпадение ли это? Однозначного ответа нет.

Но есть ещё более любопытное обстоятельство. Сами Романовы впоследствии настойчиво выводили происхождение своего рода из Пруссии. Историки давно рассматривают эту генеалогию как политическую легенду. Но возникает вопрос: почему именно из Пруссии? Почему не из Литвы? Не из Орды? Не из Византии? Почему новая династия сознательно связывала себя именно с тем регионом Европы, который был наиболее заинтересован в ограничении польского влияния? На этом фоне по-новому начинают выглядеть и события 1612 года.

Традиционная историография рассказывает историю народного ополчения как исключительно народного движения, профинансированного добровольными пожертвованиями жителей Нижнего Новгорода. Безусловно, участие народа отрицать, невозможно. Но достаточно ли этого для объяснения военных успехов ополчения?

Противостояли ему вовсе не случайные отряды. Речь Посполитая располагала одной из лучших армий Европы, которая вскоре после этих событий успешно воевала против Османской империи. Возникает естественный вопрос: достаточно ли было одних народных пожертвований, чтобы создать силу, сумевшую переломить ход войны? Источники сообщают, что в составе русского войска находились многочисленные иностранные наёмники. Известно также участие татарской конницы и других союзных сил.

Кто организовал их привлечение? Кто финансировал эту кампанию? Историческая наука пока не даёт исчерпывающего ответа. Между тем именно здесь, возможно, скрывается одна из важнейших загадок Смутного времени. Если борьба за московский престол одновременно являлась борьбой крупнейших центров силы Восточной Европы, то появление новой династии перестаёт выглядеть исключительно внутренним русским процессом. Тогда становится понятнее и последующая внешнеполитическая ориентация Романовых, и их связи с немецким миром, которые позднее только усиливались.

Конечно, всё это пока остаётся гипотезой. Но она позволяет поставить вопрос, который традиционная историография почти не задаёт. Что если судьба русского престола в начале XVII века решалась не только в Москве и Варшаве, но и значительно шире — в рамках борьбы европейских и азиатских центров силы за будущее всей Восточной Европы и Евразии в целом?


Часть VII. Кому внутри России оказался не нужен польский государь?


Если наше предположение верно и польская династия не устраивала часть европейских и азиатских государств, этого всё равно было бы недостаточно для её падения. Ни одна внешняя сила не способна навязать стране новую власть, если внутри самой страны существует влиятельный общественный слой, заинтересованный в её сохранении.

Следовательно, возникает следующий вопрос. Кому внутри России оказался не нужен польский государь? На первый взгляд ответ кажется очевидным. Русскому народу. Именно так обычно объясняет события национальная историография. Однако подобный ответ слишком общий. Народ никогда не действует как единое целое. В любой исторический период разные группы общества имеют разные интересы. Одни выигрывают от существующего порядка, другие проигрывают. Поэтому вопрос следует поставить иначе. Какой именно общественный слой оказался заинтересован в отказе от польского проекта?

Именно здесь, как представляется, происходит главный перелом всей русской истории. В эпоху московских Рюриковичей государство в значительной степени оставалось государством боярских родов. Именно они составляли политическую элиту страны. Именно вокруг них строилась система управления. Но Смута изменила эту систему. Старое боярство оказалось расколото. Часть поддержала Бориса Годунова. Часть — первого Лжедмитрия. Затем значительная часть бояр, спокойно присягнула Владиславу. Это само по себе показывает, что боярская аристократия уже перестала быть самостоятельной опорой государства. Она искала не столько национального государя, сколько наиболее выгодного для себя покровителя.

Именно поэтому в Смутное время, впервые выходит на историческую сцену совершенно другой слой. Служилое дворянство. В отличие от старых бояр, его положение зависело не от древности рода, а от государственной службы. Ему требовалось сильное централизованное государство. Ему требовался государь, который раздаёт поместья, организует службу, обеспечивает защиту земель и собирает налоги. Для такого слоя польская модель власти выглядела далеко не идеальной. При польском господстве неизбежно усиливалось бы влияние польских магнатов и католической знати. Русское служилое дворянство рисковало оказаться на вторых ролях.

Именно поэтому постепенно складывается новая политическая коалиция. Её ядром становятся не старые княжеские фамилии, а люди службы. Не случайно после окончания Смуты именно служилое дворянство становится главной социальной опорой новой династии. Романовы получают престол. Но удерживают они его уже не благодаря происхождению. И даже не только благодаря Земскому собору. Главным источником устойчивости новой власти становится союз царя со служилым сословием. Именно этот союз определит развитие России почти на три столетия.

Получается любопытная закономерность. В предыдущей главе мы увидели, что внешняя легитимность московских Рюриковичей исчезла вместе с исчезновением прежнего международного порядка. Теперь становится понятно и другое изменение. Внутри самой России происходила не менее глубокая революция. Менялся не просто государь. Менялся общественный слой, ради которого существовало государство. Если раньше власть опиралась, прежде всего, на старую аристократию, то теперь её главным союзником становится служилое дворянство. Именно этот новый политический класс окончательно оформит государство Романовых.


Часть VIII. Рождение дворянской России


Если предыдущие рассуждения хотя бы отчасти верны, то победа над польским проектом означала значительно больше, чем смену одной династии другой. На самом деле рождалось новое государство. Историки традиционно называют XVII век эпохой становления самодержавия Романовых. Однако подобное определение описывает лишь внешнюю сторону происходивших событий. Самодержавие не возникает само по себе. Любая власть существует лишь постольку, поскольку существует общественный слой, заинтересованный в её существовании. После Смуты таким слоем впервые становится широкое служилое дворянство. Именно оно оказывается главным победителем новой эпохи.

Разумеется, дворяне существовали и раньше. Поместная система сложилась ещё при московских Рюриковичах. Служилые люди составляли основу войска ещё при Иване III и Иване IV. Но до Смуты они оставались лишь одним из элементов государственной системы. Теперь положение меняется принципиально. Именно вокруг их интересов начинает перестраиваться всё государство. Новая власть всё больше опирается не на древность происхождения, а на службу. Главным становится уже не принадлежность к старому княжескому роду, а готовность служить государю. Чем сильнее становилось государство, тем больше возможностей открывалось перед дворянством. Чем больше усиливалось дворянство, тем прочнее становилось государство.

Возникает своеобразный общественный договор. Государство гарантирует дворянину землю, крестьян и возможность служебного продвижения. Дворянин гарантирует государству военную и административную службу. Именно этот союз определит развитие России почти на три столетия. В этом смысле Романовы оказались не просто новой династией. Они стали политическим выражением интересов нового правящего класса. Поэтому вопрос о происхождении Михаила Романова постепенно утрачивает прежнее значение. Его власть уже не нуждалась в той безусловной династической легитимности, которая была необходима московским Рюриковичам. Достаточно было того, что новый государь обеспечивал интересы новой социальной опоры государства.

Именно поэтому столь быстро исчезают последние претенденты на престол. Гибнет «Ворёнок». Исчезают потомки Лжедмитрия. Забываются старые династические споры. Для нового государства они уже перестают быть актуальными. Меняется сам смысл верховной власти. Если прежде государство существовало, прежде всего, ради династии, то теперь династия всё больше существует ради государства. Это очень важный перелом. Формально Россия остаётся самодержавной монархией. Но её внутренняя природа становится иной. Она превращается в государство служилого сословия.

Не случайно именно при Романовых окончательно оформляется Табель о рангах, складывается мощная бюрократическая машина, создаётся регулярная армия и возникает империя в её классическом виде. Всё это было бы невозможно без новой социальной базы власти. Получается любопытный исторический парадокс. Романовы пришли к власти после Смуты. Но главным итогом Смуты стало вовсе не их воцарение. Главным итогом стало рождение новой модели русской государственности, в которой впервые решающую роль начал играть не древний княжеский род, а широкий слой людей, связавших своё благополучие с государственной службой.

Именно поэтому эпоху Романовых правильнее рассматривать не как продолжение Московского царства, а как начало совершенно нового исторического периода.


Часть IX. Беременна ли современная Россия новой легитимностью власти?


Если предыдущие рассуждения, хотя бы отчасти верны, возникает закономерный вопрос. Когда закончилась та легитимность власти, которая родилась после Смутного времени? На первый взгляд, кажется, что это произошло в 1917 году. Пала монархия. Исчезло дворянство. К власти пришли большевики. Однако если посмотреть внимательнее, становится ясно, что смена политического режима далеко не всегда означает смену самой легитимности власти.

Мы уже говорили, что легитимность определяется не фамилией правителя и не названием государства. Она определяется тем, насколько существующая власть соответствует сложившейся системе международных отношений и интересам той социальной силы, на которую она опирается. Именно поэтому удивительно многое пережило революцию. Даже смена общественного строя не означала полного разрыва с прежней системой.

Любопытно, что практически все крупнейшие переломы русской истории вновь и вновь оказываются, связаны с Германией. В XVII веке именно германский мир — прежде всего Пруссия и связанные с ней политические силы — оказался одним из важнейших факторов, препятствовавших превращению России в часть польско-литовского государства. При Романовых немецкое влияние становится ещё заметнее. Начиная с Петра III, практически все российские императоры состояли в родстве с германскими династиями. Большинство императриц были немецкими принцессами.

Русская армия и государственный аппарат во многом строились по прусским образцам. После революции внешняя форма власти полностью изменилась. Но и здесь германский след неожиданно сохраняется. До сих пор продолжаются споры о степени сотрудничества большевиков с германскими властями в годы Первой мировой войны. Хорошо известно, что именно Германия организовала возвращение Ленина в Россию через свою территорию, рассчитывая вывести Россию из войны. Историки также продолжают обсуждать масштабы германской финансовой поддержки революционного движения. Независимо от ответа на эти вопросы сама связь между крупнейшим политическим переворотом XX века и Германией выглядит весьма примечательной.

Не менее любопытно выглядит и начало XXI века. В 2000 году немецкий политолог Александр Рар выпускает одну из первых биографий нового российского президента под названием «Владимир Путин. "Немец" в Кремле». Название книги было не случайным. Оно отсылало к многолетней работе Путина в Дрездене, его свободному владению немецким языком и репутации политика, ориентированного, прежде всего на сотрудничество с Германией. В течение почти двух десятилетий именно Германия становится главным экономическим партнёром России в Европе. Складывается впечатление удивительной исторической преемственности. Меняются династии. Меняются идеологии. Меняются государственные устройства. Но связь России с германским политико-экономическим пространством остаётся одной из важнейших констант её внешней политики.

Однако именно в начале XXI века эта система начинает стремительно меняться. В 2004 году происходит крупнейшее расширение Европейского союза. Германия окончательно перестаёт существовать как самостоятельный центр европейской политики в прежнем понимании. Теперь она становится ядром новой наднациональной конструкции. Фактически исчезает та самая Германия, с которой Россия на протяжении нескольких столетий выстраивала особые отношения. Вместо неё возникает Европейский союз как новый субъект мировой политики.

На первый взгляд это выглядело обычным институциональным изменением. Но с точки зрения нашей реконструкции произошло событие гораздо более глубокое. Исчезла одна из важнейших внешних опор того международного порядка, внутри которого существовала российская легитимность, сложившаяся ещё после Смутного времени. Именно после этого отношения России с Европой начинают постепенно ухудшаться. Нарастает политическое отчуждение. Разрушаются прежние экономические связи. Меняется сама архитектура международной системы. Если наша реконструкция верна, то именно здесь старая легитимность впервые начинает давать серьёзную трещину.

И тогда возникает вопрос, который ещё совсем недавно казался чисто историческим. Если прежняя система легитимности действительно подходит к своему завершению, то не означает ли это, что Россия вновь вступает в эпоху поиска новой власти — так же, как это уже произошло в начале XVII века?


Часть X. Поход Пригожина как симптом кризиса легитимности


Любая теория чего-либо стоит лишь до тех пор, пока она способна объяснять не только прошлое, но и настоящее. Если всё сказанное выше хотя бы отчасти верно, то современная Россия должна была однажды столкнуться с теми же симптомами, которые когда-то предшествовали Смутному времени. И именно это, возможно, произошло летом 2023 года. Военный поход Евгения Пригожина на Москву оказался событием удивительным не потому, что вооружённая колонна смогла пройти сотни километров почти без сопротивления. Подобные мятежи случались в истории неоднократно. Поразительным оказалось другое обстоятельство. Реакция общества.

Люди не бросились защищать существующую власть. Не возникло массового движения против мятежников. Во многих городах колонны ЧВК «Вагнер» встречали спокойно. Кто-то снимал происходящее на телефон. Кто-то приветствовал бойцов. Кто-то просто наблюдал. Но почти никто не воспринимал происходящее как нашествие врага. Именно тогда политический публицист Анатолий Несмиян произнёс, пожалуй, самую важную фразу тех дней. По его словам, общество впервые отчётливо разделило понятия государства и страны. Это замечание гораздо глубже, чем может показаться. Ведь именно так начинается любой кризис легитимности.

Пока государство воспринимается как естественная форма существования страны, вооружённый поход против власти автоматически воспринимается как поход против Родины. Но как только эти два понятия начинают расходиться, возникает совершенно иная ситуация. Человек может выступать против государства и одновременно заявлять, что действует ради страны. И общество начинает считать подобную позицию допустимой. Именно это произошло в начале XVII века.

Лжедмитрий никогда не говорил, что идёт уничтожать Московское государство. Напротив. Он утверждал, что идёт восстановить законную власть. Поэтому многие люди воспринимали его не как врага России, а как её спасителя. Поразительно, насколько похожей оказалась риторика Пригожина. Он также не выступал против России. Он выступал против конкретного способа управления страной. Именно поэтому значительная часть общества не увидела в его действиях измены. Для нашей реконструкции этот эпизод имеет принципиальное значение. Он показывает не появление нового Лжедмитрия. Он показывает исчезновение старой легитимности.

Это разные вещи. Когда государственная система обладает прочной легитимностью, подобные походы заканчиваются ещё в самом начале. Не потому, что государство сильнее. А потому, что общество внутренне не допускает самой возможности подобного развития событий. Когда же поход оказывается возможен, это означает, что прежний источник общественного признания власти начинает разрушаться.

Именно поэтому поход Пригожина оказался исторически важен независимо от своего результата. Он не сменил власть. Но он показал, что сама система общественного признания власти уже не выглядит столь безусловной, какой казалась ещё совсем недавно. А это именно тот симптом, который четыреста лет назад предшествовал появлению Лжедмитрия.


Часть X. Что произошло со служилым сословием?


На первый взгляд может показаться, что вся предыдущая логика упирается исключительно во внешнюю политику. Мы увидели, что на протяжении нескольких столетий Россия существовала внутри одной и той же международной системы. Менялись династии. Менялись государственные названия. Исчезли Рюриковичи. Ушли Романовы. Появился Советский Союз. Затем Российская Федерация. Но внешняя ориентация государства удивительным образом сохранялась. Сначала Византия, затем Священная Римская империя, позже германский мир в самых разных его формах оставался главным европейским партнёром России.

Однако внешняя политика никогда не существует сама по себе. Любая власть держится, прежде всего, на людях, которые ежедневно обеспечивают существование государства. Именно поэтому возникает, гораздо более важный вопрос. Что произошло с тем общественным слоем, который четыре столетия был главной опорой российской государственности?

После Смутного времени таким слоем становится служилое сословие. Сначала дворянство. Позже чиновничество. Затем офицерский корпус. После революции — партийная номенклатура. После распада СССР — государственная бюрократия и силовой аппарат. Названия менялись. Но принцип оставался одним и тем же. Все эти группы жили за счёт государства. Именно государство было главным источником их благополучия, карьеры, богатства и общественного положения. Поэтому именно они были больше всех заинтересованы в сохранении существующей власти.

Именно здесь становится понятна одна важная особенность российской истории. На протяжении четырёх столетий главной социальной опорой государства был не торговый капитал, не промышленники и даже не широкие слои населения. Ею были люди службы. Люди, чьё благополучие напрямую зависело от существования государства. Именно они обеспечивали устойчивость российской легитимности. Не потому, что искренне любили любую власть. А потому, что сохранение этой власти совпадало с их собственными интересами.

Именно поэтому Российская империя смогла пережить множество кризисов. По той же причине Советский Союз существовал семьдесят лет. И даже после распада СССР сама конструкция почти не изменилась. Служилое сословие лишь сменило форму. Но тогда возникает следующий вопрос.
Если эта система работала почти четыреста лет, почему именно теперь она начинает давать сбой?


Часть XI. Почему служилое сословие перестало быть главным источником легитимности?


Если предыдущие рассуждения верны, то теперь необходимо ответить на следующий вопрос. Почему система легитимности, возникшая ещё в начале XVII века, вообще начала разрушаться? Ведь именно она пережила всё. Она пережила Романовых. Пережила отмену крепостного права. Пережила революцию. Пережила Советский Союз. Пережила распад СССР. И даже в начале XXI века государство продолжало опираться на тот же самый фундамент — на служилое сословие.

Разумеется, изменились названия. Дворянство исчезло. Потом его место заняла партийная номенклатура. После 1991 года — государственная бюрократия, силовые структуры и управленческий аппарат. Но принцип оставался прежним. Государство продолжало существовать, прежде всего, как организация служилых людей. Именно они обеспечивали управление. Именно они получали основные преимущества от существования государства. Именно поэтому именно они признавали власть законной.

Но любая система легитимности существует лишь до тех пор, пока сохраняется экономическая основа, делающая её выгодной. На протяжении нескольких столетий государственная служба оставалась главным способом получения богатства, положения и влияния. При Романовых дворянин жил благодаря службе. В Советском Союзе карьера также строилась через государство. Даже после распада СССР именно государственная машина ещё долго оставалась крупнейшим работодателем, крупнейшим распределителем ресурсов и главным источником социальных лифтов.

Однако постепенно положение стало меняться. Экономика перестала быть исключительно государственной. Возникли гигантские частные и государственные корпорации. Появились новые центры капитала. Возникли самостоятельные финансовые и производственные системы, которые уже не зависели напрямую от государственной службы. Всё большее значение стали приобретать люди, управляющие не государственными учреждениями, а огромными хозяйственными комплексами.

Именно здесь начинает меняться сама природа служилого сословия. Раньше служилый человек существовал благодаря государству. Теперь всё чаще государство оказывается зависимым от людей, управляющих крупнейшими экономическими ресурсами. Это уже совершенно иная ситуация. Фактически начинает формироваться новый влиятельный слой. Его представители могут не занимать государственных должностей. Но именно они распоряжаются производством, транспортом, финансами, технологиями, сырьевыми потоками и человеческими ресурсами.

По своему положению они всё меньше напоминают чиновников. И всё больше — крупных феодалов прошлого. История уже знала подобные процессы. Когда-то бояр вытеснило дворянство. Не потому, что бояре стали хуже. А потому, что изменилась сама экономика государства. Теперь возникает вопрос, не происходит ли похожий процесс вновь. Если главным ресурсом власти становится уже не государственная служба, а способность организовывать огромные хозяйственные системы, то прежнее служилое сословие неизбежно начинает утрачивать своё исключительное положение. А вместе с этим начинает разрушаться и легитимность государства, построенного именно на нём.

Именно поэтому современные политические кризисы всё чаще выглядят не как столкновение партий или идеологий. За ними постепенно начинает проступать более глубокий процесс. Меняется социальная опора государства. А значит, неизбежно начинает меняться и сама легитимность власти. И если эта гипотеза верна, то перед нами возникает следующий вопрос.

Какой общественный слой сегодня способен стать новой опорой государства — так же, как когда-то дворянство стало опорой власти Романовых?


Часть XII. Россия как боярское государство?


На первый взгляд сама постановка такого вопроса кажется странной. Разве боярство не исчезло ещё в XVII веке? Разве Пётр I окончательно не уничтожил старую боярскую аристократию? Разве современная Россия не является государством чиновников, партий и государственных институтов?

Формально — да. Но история редко повторяет собственные формы буквально. Она гораздо чаще воспроизводит одни и те же общественные функции. Когда мы говорим о боярах, мы обычно представляем себе людей в длинных кафтанах и собольих шапках. Однако исторически боярство — это вовсе не одежда и не титул. Это особый способ организации власти.

Боярин отличается от служилого человека не происхождением. Он отличается источником собственного могущества. Служилый человек получает власть от государства. Боярин приходит во власть, уже обладая собственными ресурсами. У него есть собственное хозяйство. Собственные люди. Собственные деньги. Иногда — собственная вооружённая сила. Государство для него не источник силы. Скорее наоборот. Само государство становится одним из инструментов управления его собственными интересами. Именно поэтому боярство всегда находится в сложных отношениях с государственным аппаратом. Чиновник зависит от государства. Боярин стремится сделать государство зависимым от себя.

Если посмотреть на современную Россию именно под этим углом, многие процессы начинают выглядеть иначе. Огромные государственные корпорации. Вертикально интегрированные холдинги. Финансово-промышленные группы. Крупнейшие логистические системы. Все они обладают признаками, которые ещё несколько веков назад были характерны именно для боярских домов.

Они способны самостоятельно организовывать производство. Финансы. Логистику. Иногда даже безопасность. Перед нами постепенно возникает новая аристократия. Не по происхождению. По масштабу контролируемых ресурсов. И если это действительно так, то становится понятнее и то, почему именно этот слой всё настойчивее претендует на определение того, какая власть является законной, а какая — нет. Потому что именно он начинает становиться главным организатором хозяйственной жизни страны. А история России уже однажды проходила через подобный перелом.


Часть XIII. Поиск новой внешней легитимности


Мы уже пришли к выводу, что современная Россия переживает не начало будущей Смуты, а сам процесс междуцарствия. Однако возникает следующий вопрос. Почему этот процесс приобрёл именно такую форму? История показывает любопытную закономерность. В периоды смены легитимности российская власть почти всегда начинает искать новую внешнюю опору. Так было после распада Киевской Руси. Так было при возвышении Москвы. Так произошло и после окончания Смутного времени. Менялись внутренние элиты, но одновременно менялось и международное положение страны.

Сегодня мы наблюдаем нечто очень похожее. После распада прежней европейской системы Россия фактически лишилась того внешнего положения, на котором строилась вся постсоветская модель государства. Долгие годы Германия оставалась главным экономическим партнёром России. Именно через неё страна была встроена в европейскую экономику. Не случайно одна из первых книг о Владимире Путине получила символическое название «Владимир Путин. "Немец" в Кремле». Это была не характеристика происхождения, а характеристика политической эпохи.
Но после формирования нового Европейского союза прежняя Германия исчезла как самостоятельный центр силы. Вместе с этим исчезла и привычная международная конструкция, на которой десятилетиями строилось положение России. Ответом стала попытка найти новую внешнюю опору.

Во многом именно этим можно объяснить последующее стремление сделать ставку на Соединённые Штаты Америки, одновременно вступив в жёсткий конфликт с Европейским союзом. Но именно здесь возникает серьёзная проблема. Соединённые Штаты — не естественный экономический союзник России. По большинству стратегических направлений они являются её прямым конкурентом. Энергетика. Вооружения. Сырьевые рынки. Транспортные коридоры. Высокие технологии. Практически везде интересы двух стран скорее сталкиваются, чем совпадают.

Поэтому попытка построить новую международную легитимность на подобной основе выглядит чрезвычайно рискованной. Можно потерять прежние европейские рынки, так и не получив полноценной опоры в Америке. Но ещё важнее другое. Для нового российского боярства этот вопрос становится вопросом собственного существования. Крупный капитал живёт не идеологией. Он живёт хозяйственными связями. Ему необходимы устойчивые рынки, предсказуемые правила торговли и возможность долгосрочного развития.

Если служилое сословие больше не способно обеспечить ни безопасность государства, ни успешную внешнюю политику, ни исправление стратегических ошибок верховной власти, перед новым боярством неизбежно возникает вопрос, который уже однажды возникал в русской истории. Если старая система больше не обеспечивает интересов страны, не должна ли измениться сама система власти?

Именно здесь проходит главный водораздел современной Смуты. Её причина заключается уже не только в противоречии между двумя общественными слоями. Она заключается в поиске новой международной основы российской государственности. Именно от ответа на этот вопрос будет зависеть, кто станет источником новой легитимности власти.


Часть XIV. Необъявленная война за власть


Если принять нашу реконструкцию, то становится понятнее главный вопрос современной России. Содержание нынешнего междуцарствия определяется вовсе не борьбой отдельных политиков и не противостоянием различных партий. Оно определяется столкновением двух общественных слоёв, стратегические интересы которых всё меньше совпадают.

С одной стороны находится служилый класс — государственный аппарат, силовые структуры, чиновничество и вся система управления, унаследованная ещё от эпохи дворянской государственности. С другой стороны — новое боярство, выросшее вокруг крупнейших государственных и частных корпораций, финансово-промышленных групп и хозяйственных систем.

Внешне происходящее часто выглядит как обычная борьба с коррупцией. Аресты высокопоставленных чиновников. Конфискации имущества. Громкие уголовные дела. Отставки генералов. Передел собственности. Но если посмотреть на всё происходящее как на единый процесс, возникает совсем другая картина. Перед нами может оказаться не случайная последовательность событий. Перед нами может оказаться необъявленная война двух общественных классов. Каждый громкий арест становится эпизодом борьбы за перераспределение власти. Каждая конфискация — перераспределением ресурсов. Каждое уголовное дело — ударом по позициям противника.

Именно поэтому борьба постепенно выходит далеко за пределы экономики. Она затрагивает государственное управление. Военную сферу. Средства массовой информации. Крупный бизнес. Правоохранительную систему. Фактически она идёт по всему полю общественных отношений. При этом обе стороны пока ещё продолжают существовать внутри одного государства и говорить языком государственной необходимости. Но их стратегические цели всё больше расходятся.

Для служилого класса главным остаётся сохранение существующей системы управления. Для нового боярства главным становится создание такой системы власти, которая обеспечивала бы долгосрочную устойчивость собственности, хозяйственных связей и экономического развития. Отсюда неизбежно возникает конфликт. Не из-за личных амбиций. Не из-за отдельных чиновников. А из-за принципиально разного ответа на вопрос: кто должен определять будущее страны? Именно поэтому многие события последних лет начинают выглядеть иначе.

Поход Евгения Пригожина на Москву был важен не только сам по себе. Он впервые сделал этот конфликт видимым. Руководитель крупнейшей хозяйственно-военной структуры открыто вступил в противостояние с вершиной служилой вертикали. Сам по себе этот конфликт закончился поражением Пригожина. Но общественный вопрос, который он обозначил, никуда не исчез. Напротив. Он продолжает определять содержание современной Смуты. Потому что борьба идёт уже не за отдельные должности. Она идёт за то, какой общественный слой станет новым источником легитимности российской власти.


Часть XV. Может ли новое боярство создать новую легитимность?


Если предложенная нами реконструкция верна, то современная Россия оказывается вовсе не в начале новой Смуты. Она уже находится внутри неё. Главный вопрос состоит уже не в том, начнётся ли смена легитимности. Главный вопрос состоит в другом. Кто сумеет её сформировать?

История последних десятилетий даёт для этого весьма любопытный материал. Нетрудно заметить, что в конце XX века инициаторами появления новой власти выступил вовсе не государственный аппарат. Наоборот. К власти Владимира Путина во многом привели крупнейшие представители тогдашнего российского бизнеса — люди, которых позже стали называть олигархами. Именно они искали фигуру, способную обеспечить устойчивость государства после потрясений девяностых годов. Именно они рассчитывали получить государя, который будет выражать, прежде всего, их интересы.

В известном смысле эта ситуация напоминает события 1730 года. Тогда Верховный тайный совет пригласил на престол Анну Иоанновну, предложив ей подписать знаменитые «Кондиции», серьёзно ограничивавшие власть монарха в пользу высшей аристократии. Однако, прибыв в Москву, Анна публично разорвала этот документ и восстановила самодержавие. Произошло не то, чего ожидали её приглашавшие бояре. Нечто похожее произошло и в начале XXI века. Получив власть, Владимир Путин довольно быстро перестал быть политическим представителем тех сил, которые способствовали его возвышению.

Крупнейшие представители так называемой семибанкирщины были отстранены от принятия политических решений. Одни покинули страну. Другие лишились собственности. Третьи были вынуждены отказаться от самостоятельной политической роли. В публицистике этот процесс позже получил название «равноудаления олигархов». При этом государство вновь стало опираться, прежде всего, на служилый слой — чиновничество, силовые структуры и государственный аппарат. На протяжении двух десятилетий именно эта модель обеспечивала устойчивость российской власти.

Обществу предлагалась достаточно понятная картина мира. Главной причиной потрясений девяностых объявлялись олигархи. Служилый класс, напротив, представлялся силой, восстанавливающей порядок, государственность и справедливость. Однако исторические конструкции существуют лишь до тех пор, пока сохраняется общественное доверие к их носителям. За прошедшие годы ситуация заметно изменилась.

Коррупционные скандалы. Аресты высокопоставленных чиновников. Уголовные дела против генералов. Истории о многомиллиардных хищениях. Всё это постепенно разрушало тот моральный капитал, на котором строилась общественная легитимность служилого государства. Но одновременно происходил и другой процесс. Пока внимание общества было сосредоточено на государственном аппарате, в стране выросло совершенно новое поколение крупнейших собственников и организаторов экономики.

Во многом именно оно оказалось главным результатом всей путинской эпохи. Парадоксально, но, решая задачу укрепления государства, Путин одновременно создал условия для формирования нового боярства. И это новое боярство уже не имеет почти ничего общего с олигархами девяностых годов. Оно выросло внутри самой системы. Его богатство тесно связано с российской экономикой. Его интересы определяются не приватизацией прошлого, а управлением настоящим. Именно поэтому, сегодня возникает вопрос, который ещё десять лет назад выглядел бы бессмысленным.

Если служилый класс постепенно утрачивает общественное доверие, а новое боярство становится наиболее влиятельной силой в экономике страны, не оно ли, в конечном счете, начнёт определять новую легитимность российской власти? Если это действительно так, то нынешнее противостояние оказывается борьбой вовсе не за смену отдельных руководителей. Перед нами может происходить значительно более глубокий исторический процесс. Тот самый процесс, который когда-то уже пережила Россия после окончания Смутного времени. Тогда служилое дворянство сменило старое боярство. Сегодня история, возможно, начинает двигаться в противоположном направлении.


Эпилог. После Смуты всегда рождается новая Россия


Наше исследование подошло к концу. На протяжении всей статьи мы пытались ответить на вопрос, который обычно даже не ставится историками. Не кем был Лжедмитрий. Не существовал ли Богдан Отрепьев. И даже не вопрос про то, кто убил царевича Дмитрия. Главный вопрос оказался совсем другим. Как рождается новая легитимность власти? Именно он, как мне кажется, позволяет иначе увидеть не только события XVII века, но и многие процессы современности. Разумеется, предложенная реконструкция остаётся гипотезой.

История редко оставляет нам документы, позволяющие с абсолютной уверенностью восстановить ход событий. Но даже если многие частные выводы окажутся ошибочными, сама постановка вопроса, на мой взгляд, остаётся важной. Легитимность власти не существует вечно. Она рождается. Развивается. Достигает своего расцвета. А затем постепенно исчерпывает себя. Именно это, как мне кажется, произошло со старой легитимностью московских Рюриковичей.

Именно это спустя столетия может происходить и с той системой власти, которая возникла после Смутного времени. Отсюда следует вывод, который имеет значение уже не для историков, а для каждого человека. Главная опасность для страны заключается вовсе не в том, что различные общественные силы борются между собой. Так было всегда. Так происходит в любой крупной исторической эпохе. Настоящая опасность возникает тогда, когда борьба затягивается настолько, что сама государственная система перестаёт быть способной к развитию. Именно это и называется Смутой.

Если предложенная нами модель верна, то современная Россия уже проходит через подобный период. Это не обязательно означает катастрофу. Скорее наоборот. Любая Смута заканчивается появлением новой легитимности. Появлением новой общественной силы, которая оказывается способной предложить стране новый источник устойчивости. Поэтому главный вопрос, сегодня состоит вовсе не в том, кто победит в нынешнем противостоянии. И даже не в том, какая из сторон окажется исторически права. Для простого человека всё это имеет второстепенное значение.

Важно другое. Ни одна из крупных общественных сил объективно не заинтересована в гибели собственной страны. Любая из них стремится сохранить Россию. Но каждая по-своему представляет её будущее. Именно поэтому главной задачей становится не продолжение бесконечной борьбы, а как можно более быстрое формирование новой общепризнанной легитимности власти. Потому что именно она позволяет закончить междуцарствие. Закончить Смуту. Вернуть обществу ощущение исторического направления. История России уже не раз проходила через подобные переломы. После каждого из них страна становилась иной. Менялись правящие слои. Менялись источники власти. Менялись международные союзы. Но сама Россия продолжала существовать. Хочется верить, что и нынешний переход завершится не распадом государства, а рождением новой исторической эпохи.

Возможно, именно это и является главным уроком Смутного времени. Не бояться перемен. Бояться затянувшегося безвластия. Потому что государство может долго жить без прежней легитимности. Но оно не может бесконечно жить без легитимности вообще. И если история действительно развивается по тем закономерностям, которые мы попытались проследить на протяжении этой книги, то главный вопрос сегодня состоит уже не в том, закончится ли нынешняя Смута. Она обязательно закончится. Вопрос лишь в том, какой станет Россия после неё.