Хранители порога. Глава 47

Вика написала Милане на следующий же день. Она билась над текстом почти час — стирала, переписывала, снова стирала, подбирая слова, которые должны были звучать убедительно, но не фальшиво. Наконец, глубоко вздохнув, она нажала кнопку «отправить»:

«Милан, я очень много думала о том, что ты мне говорила. Обо всём, что ты пыталась до меня донести. Я хочу снова стать частью «Эталона». По-настоящему, без глупых сомнений и колебаний. Я поняла, что ошибалась в тебе, в клубе, в себе. Я не хочу быть среди неудачниц — я просто завидовала тебе, твоей силе и уверенности. Я знаю, что никогда не смогу сравниться с тобой, ты всегда будешь на первом месте, на вершине, но я очень хочу занять второе. Давай встретимся там, где мы когда-то были по-настоящему счастливы? В нашем старом домике в лесу. Помнишь его? Если наша многолетняя дружба для тебя ещё хоть что-то значит… Думаю, нам нужно поговорить. Откровенно, как раньше. Пожалуйста, приходи одна, без девчонок. Это важно».

Ответ пришёл через час. От него веяло холодным, снисходительным торжеством:

«Конечно, дорогая. Я всегда знала, что ты в конце концов поймёшь всё правильно. Буду в шесть. Жди».

Вика смотрела на экран и чувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она не врала. Она действительно хотела вернуть ту Милану — настоящую, с которой они прятались в этом самом домике, делились секретами и глупыми детскими страхами, строили планы на будущее и верили, что их дружба — навсегда.

«Я верну тебя, — мысленно поклялась она, сжимая телефон в руке. — Даже если мне придётся пройти сквозь ад».

---

Домик в лесу встретил их запахом сырости, старого трухлявого дерева и холодом запустения. Вика и Антон пришли за час до назначенного времени. Вместе они расчистили центр комнаты от мусора и осколков, а затем установили там большое, старинное зеркало в почерневшей резной раме, которое отец Николай с трудом отыскал в подсобке собора. Вика, стараясь, чтобы рука не дрожала, принялась мелом чертить на полу круг, сверяясь со старой тетрадью Хранителей, которую дал священник. Внутри круга она вывела сложный, переплетённый символ — точную копию того, что был выгравирован на медальоне. Закончив, она прикрыла меловой рисунок старым пыльным ковром и расставила по краям круга свечи.

— Всё готово, — выдохнула она, выпрямляясь и чувствуя, как ноет спина.

Антон подошёл к ней и молча взял за ледяную, испачканную мелом руку.

— Ты не обязана это делать, — сказал он тихо. — Мы можем найти другой способ. У нас ещё есть время.

— Другого нет, — она мягко сжала его ладонь в ответ. — И ты это знаешь не хуже меня.

Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, в котором смешались страх, боль и решимость.

— Тогда я буду рядом. Что бы ни случилось.

---

Милана появилась ровно в шесть. Она вошла в домик уверенным, хозяйским шагом. Сегодня она была одета не в платье, а в строгий тёмный спортивный костюм и кроссовки. Волосы, обычно распущенные идеальными локонами, были собраны в тугой, аккуратный пучок. От той королевы, что стояла в центре особняка, осталась лишь холодная, хищная улыбка, игравшая на её губах. Увидев Антона, она удивлённо приподняла бровь, но не разозлилась — скорее, позабавилась.

— А этот здесь зачем? Ты же говорила, у нас будет личный, тет-а-тет разговор.

— Он поможет, — сказала Вика, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и внутри неё всё звенело от напряжения. — Так надо.

Милана снисходительно усмехнулась и развела руками:

— Как скажешь, дорогая. Ты хотела поговорить о «Эталоне»? О своём возвращении? Я слушаю. Очень внимательно.

Она сделала несколько шагов вперёд и, даже не заметив, пересекла границу начертанного круга, встав в центре у самого зеркала. Пламя свечей вокруг неё дрогнуло.

Вика глубоко вздохнула.

— Не о клубе, Милан. О тебе.

— Обо мне? — Милана чуть наклонила голову, и её глаза опасно сузились. В них мелькнула тень. — Что же ты хочешь узнать?

— Я хочу знать, где настоящая Милана. Та, с которой мы выросли. Которая мечтала о поездке в Париж, смеялась до слёз и плакала над грустными фильмами. Которая писала мне в Канаду, что скучает и ждёт. — Голос Вики предательски дрогнул. — Где она?

Улыбка на лице Миланы застыла, превратившись в холодную маску.

— Я здесь, — произнесла она, и её голос приобрёл металлический оттенок. — Я стала сильнее, лучше, совершеннее. А ты просто не хочешь этого принять, потому что завидуешь.

— Нет, — Вика покачала головой, чувствуя, как медальон на груди начинает нагреваться. — Ты — не она. Ты — то, что вселилось в неё в ту ночь, когда те ребята прочитали заклинание у зеркала. Ты — не Милана.

Наступила глубокая, звенящая тишина. Милана смотрела на неё не отрываясь, и её лицо медленно, страшно менялось. Улыбка исчезла окончательно. Глаза налились тьмой, стали глубже, бездоннее, как два чёрных омута. Свечи в круге задрожали, хотя в доме не было ни малейшего ветерка.

— Что за глупый, детский бред? — прошептала она, но в шёпоте этом слышалась угроза.

— Я была в особняке, — сказала Вика, делая шаг назад к зеркалу. — Я всё слышала, Милан. Точнее, не ты — ты, настоящая, не могла этого слышать. Я слышала, как твои «дети» называют тебя мамой. Я слышала, как вы обсуждали, сколько ещё людей уничтожить.

Милана рассмеялась. Смех был холодным, чужим, многоголосым, словно смеялась не одна она, а целый хор тёмных сущностей.

— Ах, вот это что за шорох был в темноте. Это были вы. Я послала своих детей на поиски, но они не нашли вас — бесполезные, никчёмные создания. — Она картинно вздохнула и шагнула к Вике. Та почувствовала, как медальон обжигает грудь.

— Ты думаешь, что сможешь меня остановить? — голос Миланы стал ниже, в нём прорезались вибрирующие, утробные ноты. — Ты, маленькая глупая девчонка, которая всё ещё верит в дружбу и чудеса?

— Я знаю, что смогу, — твёрдо сказала Вика, делая шаг назад, к зеркалу. — Я — наследница. И я верну мою подругу.

— Твоя подруга — жалкая, слабая дура! — прошипела Милана-Гордыня, и её лицо на мгновение исказилось, став почти звериным. — Она хотела быть наверху, но не знала как. Она завидовала, ненавидела, боялась. Я дала ей силу, о которой она не смела и мечтать! Я сделала её королевой! Она должна быть благодарна мне!

— Она не просила тебя об этом! — выкрикнула Вика, и медальон в её руке запульсировал ослепительным жаром. — И она хочет вернуться. Я знаю. Где-то там, внутри, она кричит и зовёт на помощь.

— Она никуда не вернётся! — голос Миланы сорвался на нечеловеческий, леденящий душу крик. Свечи в круге разом вспыхнули ярче, выше. Чёрные тени заплясали по стенам. — Я — хозяйка этого тела! Я — Королева! Я — Мать! И никто, никто не смеет указывать мне, что делать!

Она бросилась на Вику с быстротой, несвойственной человеку, но Антон успел перехватить её, схватив за плечи и удерживая изо всех сил. Милана извивалась в его руках с нечеловеческой мощью, её глаза горели чёрным, потусторонним пламенем, а из горла вырывался утробный рык, от которого дрожали стены.

— Вика, сейчас! — крикнул Антон, с трудом удерживая бьющееся тело.

Вика выхватила медальон, направила его на зеркало, и в ту же секунду отец Николай, всё это время ждавший снаружи, шагнул в дом и начал читать заклинание на латыни — древние, забытые слова, которые, казалось, впитывались в стены, в воздух, в сам свет. Его голос разносился под крышей, смешиваясь с криком Миланы и треском пылающих свечей.

Милана извивалась в руках Антона, и её лицо менялось, текло, как воск: то знакомые черты подруги, то чужое, древнее, лишённое всего человеческого лицо.

— Нет! — вопила она. — Я не вернусь! Я Королева! Я Мать! Меня звали веками! Я…

— Милана! — Вика, не помня себя, рванулась вперёд и заглянула в мечущиеся, чёрные, безумные глаза. — Борись! Ты сильнее её! Я знаю, ты сильнее! Вернись ко мне!

На мгновение всё замерло. В чёрных глазах мелькнуло что-то знакомое, что-то тёплое, человеческое.

— Ви… ка… — прошелестел голос её подруги — слабый, далёкий, полный боли и надежды. — Помоги… мне…

Вика вскинула медальон, направляя его прямо в центр зеркала, и из камня в его центре вырвался ослепительный, чистый луч света. Он ударил в грудь Миланы, и та закричала снова, но теперь в этом крике слышалась не ярость, а агония.

Из её рта, из глаз, казалось, из каждой поры начала вытекать чёрная, густая, как смола, тьма. Она струилась по воздуху, извиваясь, словно живое существо, и тянулась к зеркалу, засасываемая им, как в воронку. Милана билась в конвульсиях в руках Антона, но он держал её, не отпуская, стиснув зубы, не давая тьме вырваться.

— Закрой врата! — прогремел отец Николай. — Закрой их, наследница!

Вика шагнула к зеркалу, подняла медальон так высоко, как только могла, и камень на его поверхности засиял ослепительным, неземным светом.

— Во имя тех, кто хранил этот мир веками, — прошептала она, и каждое слово давалось с трудом, вырывалось из самой глубины души. — Во имя крови, что течёт в моих жилах. Во имя любви, что сильнее тьмы. Закройся! Уйди! Оставь ее!

Зеркало затрещало, и по его поверхности побежали глубокие, ветвистые трещины. Чёрная тьма, вытекавшая из Миланы, с последним, отчаянным, полным ненависти воем втянулась в зеркальную гладь. Раздался оглушительный, невыносимый треск — и зеркало взорвалось, разлетевшись на тысячи сверкающих осколков, осыпавшихся на пол дождём.

Милана обмякла в руках Антона, безжизненная, лёгкая, как сломанная кукла. Её лицо было бледным, но спокойным. Человеческим.

Вика покачнулась, чувствуя, как все силы разом покидают её, как медальон в руке становится просто холодным куском металла. В глазах потемнело, звуки стали доноситься как сквозь вату.

— Вика! — услышала она далёкий, полный ужаса голос Антона.

Она упала сперва на колени, потом на бок, чувствуя, как сознание уплывает, затягивается мягкой, убаюкивающей темнотой. Последнее, что она увидела, прежде чем тьма сомкнулась над ней, — лицо Миланы. Спокойное. Живое.

Я спасла её, — успела подумать Вика с облегчением, прежде чем темнота приняла ее в свои объятия.