Дорогой друг

       Мне было шестнадцать лет, когда не стало мамы. Она была добрая, называла меня «моим мальчиком» и боялась, как бы я не нашалил настолько, что придётся «выгребать». Отца у меня не было, вернее, он, конечно, был, но мама меня с ним не знакомила и отказывалась называть его имя, когда я просил. В графе «Отец» в свидетельстве о рождении стоял прочерк, а отчество у меня было от отца моей мамы — «Сергеевич». Вот я теперь Сергей Сергеевич Иванов должен скитаться по родне, чтобы дожить до совершеннолетия.
Принимали меня неохотно: у всех были свои семьи и дети — почти все старше меня, один Гарик младше, ему было четырнадцать лет. Мы подружились. У моей тёти Вари были ещё сыновья — один из них умер, он моего возраста. Вот она меня и невзлюбила: я ей чем-то напоминал её Кирюшу. Я не сердился на неё: я же чужой, и с мамой у них не было связи, она никогда не приезжала к нам.
Я болел, тётя Варя приходила, давала лекарства, что врач выписывал, и молчала. Я должен был переехать к ней, тогда бы она сдавала нашу комнату, но я отказался: не хотел оставлять мамины вещи другим людям. Она злилась и не хотела меня больше видеть, так и сказала: «Не хочу тебя больше видеть», — отдавала деньги и уходила. Я подрабатывал после школы — уставал сильно. Некому было спросить: «Серёженька, как ты?», — потому что мамы не было. Когда пришёл Гарик, стало лучше. Он учился на два класса ниже моего и на все тройки: приходилось его «подтягивать» — заодно и сам повторял материал. Мать Гарика была против поначалу, но оценки исправлялись, и она махнула рукой: «Ходи».
Последний класс — ответственный: пришлось уйти с работы, а хотелось всё успеть. Дядя Костя на работе сказал: «Приходи в любое время — возьму». Он хороший, если бы не работа таскать тюки, было бы хорошо, но мне, как несовершеннолетнему, нельзя было трудиться на тяжёлой работе, поэтому только по ночам грузил товары. Гарик говорил, что завидует мне:
— Ты такой сильный, — и щупал мой бицепс.
— И ты будешь сильным, только не надо так тяжело работать, — отвечал я: хотел поддержать братишку.
Мы не говорили его маме, что я работаю, а когда уволился, то и не за чем стало. Денег мало, вот и приходилось копить «на потом», вдруг пригодится. Но поступать не пришлось, вернее, провалился на первом же экзамене, и когда мне уже исполнилось восемнадцать лет, я закрыл свою комнату и уехал в экспедицию на Урал: тогда как раз набиралась группа, и два «неудачника» в неё устроились разнорабочими. Сама экспедиция для меня была неинтересна: работу я не знал, приходилось всему учиться. Поначалу справлялись сами: нам не доверяли «ключевые моменты», однако со временем появилась сноровка. Я всё делал быстро, Олег, второй «неудачник», еле успевал за мной и ныл всю дорогу. Я перекладывал на свои плечи тяжёлый груз, а ему доставались все «неудобные вещи» — громоздкие, но нетяжёлые. Я и так был сильный, а тут накачался: вчерашняя студентка Оля стала поглядывать на меня. Я не очень ей интересовался: у меня была девушка, обещала ждать. Потом не дождалась, но я не сердился: слишком ей хотелось замуж, а мне спешить было некуда. Когда подошли к порогу реки, придумали переправу: геологи всё умели — мы только учились у них. За два дня оказались по ту сторону реки.
— Это так, речушка, — говорил старший в группе, — вот в Сибири…
И рассказывал такую историю, от которой мурашки по всему телу бегали. А закончил сказанием:

«Беглые каторжане, ещё при царе-батюшке было, скрывались на острове реки с пологими берегами. Там беглых не искали: кругом болота, не выживут, думали. А у них хватило ума придумать настил на каждую ногу, как шлёпанцы, и пошли по болоту. Там на острове и остались, пока всё не утихло. Местные не помогали, но и выдавать не стали: не любят тоже местную власть.
Переженились каторжане, обзавелись семьями, но никто не знает, как зовут каждого из троих беглецов: имена выдумали. Только у одного на лице «написано», что дворянин, кому-то мешал сильно, двое других — из уголовных. Домой им нельзя, поймают, вот и живут, как древние люди: охотой и рыболовством. Соседей не обижают, вот и живут мирно.
Повадился к ним медведь на стойбище. Местные не обижают медведя: «Пусть ходит, — говорят, — коль людей не трогают». «Людоловов» не любили, а эти — «пусть ходят». Пришёл — ушёл, а этот приходит, зовёт куда-то. Ладно, один из каторжан решил идти, говорит:
— Пойду посмотрю, что ищет зверь? Может, помощь нужна?
Это один сказал, другие не согласились.
— Чего ходить? Местные не трогают, а нам не указ: пусть только сунется ещё раз.
Григорий, так звали мужчину, взял винтовку, а патроны, куда положил, не помнит, а поискать забыл: торопился, медведь ждёт. Ведь учуял зверь, что человек за ним пойдёт, сидит и ждёт.
Как Григорий собрался, жена просит вернуться, зипун даёт — от отца достался: «Пригодится», — говорит. Непростая женщина была, чувствовала.
Медведь ведёт, оглядывается на человека.
— Идёшь?
— Иду, — говорит человек, — веди дальше.
Идёт и чувствует: не напрасно медведь звал — дело есть у него к человеку. Бросить бы ружьё, ведь вспомнил, что патронов нет, но решил, что потом не найдёт. А медведь чувствует, что угрозы от человека нет и идёт веселей. Знает, куда вести, не сбивается. Идёт Григорий, свою думку думает про себя: «Вот медведь — животное, не человек, а зовёт, требует помочь, больше некому — вот я и иду, а местный бы пошёл?» Местные тоже «ходили», помогали зверью — дух такой там царил: «Помогай, если можешь». У шаманов духи земли приходят, а про медведей с почтением говорят: «Наши».
Много передумал: дорога дальняя, вёрст десять ни одного жилья, а там реку переходить заставил «хозяин». Глубина небольшая, в одном месте только плыть пришлось, добрались до другого берега. Медведь чувствует доброту, ближе подходит: показывает себя, благодарит будто, и обещает, что будет недолго, скоро придут. Повалено дерево, грозой, видно. Зверь лежит на боку, дышит вроде ещё, но хрипит. Григорий подходит, видит рану на боку, крови много вытекло — помогать надо, затем и пришли.
— Вот твоя причина. Друг твой?
Медведь рядом стоит, смотрит, что человек будет делать. Скинул мешок Григорий, положил рядом зипун, и к раненому медведю подходит. Может, братья или друзья: беспокойство у них, как за своего. Говорит Григорий:
— Не бойся меня, я тебе помогу. Сейчас осмотрю рану, буду лечить.
И такой тихий и спокойный голос, что медведь открыл глаза, смотрит и разворачивает себя:
— Посмотри, человек, как мне плохо, — не сказал, а будто понял Григорий животное.
Ветка пропорола живот, и он не двигался, пришпиленный к дереву: каждое движение — боль, вымотался и обессилел за неделю. Всё сделал Григорий: ветку отпилил и вытащил аккуратно, чтобы не причинять большей боли. «Если выздоровеет — будет чудо», — думает, а сам повязку наловчился накладывать: с собой взял чистую тряпку на всякий случай.
Спать рядом лёг, подстелив зипун: всё равно уж, если загрызут — ладно. Утром опять к медведю, ему легче не становится, болеет. Воду зверю в пасть льёт Григорий: «Глотай, надо поправляться». Медведь понимает, что человек помочь хочет, разрешает гладить. Друг тоже рядом, поддерживает. Живёт Григорий с медведями три дня: ел, спал рядом — своими стали. На третьи сутки полегчало раненому: не все органы были задеты, что могли бы мешать выздороветь. В последний раз Григорий наложил повязку: «Потом сам снимешь», — и ушёл. Медведь проводил до реки, и ушёл в лес к другу. Люди узнали и благодарили Григория за доброту: лес добр к людям, если человек приходит, как друг.

Рассказ геолога задел Сергея за живое, и после армии он выучился и стал охотоведом в своём краю, чтобы природу понимать.