12. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 8. Ледяная купель Днепра
Днепр в районе Черкасс дышал глухим, зловещим ревом. Черная, маслянистая вода, скованная у берегов тонкой, хрустящей кромкой заберегов, катила свои тяжелые волны на юг, унося в черную даль клочья серого предзимнего тумана. Ветер здесь, на открытом речном просторе, свирепел вовсю — он срывал водяную пыль с гребней волн и швырял её в лица путников, мгновенно превращая капли в колючие ледяные иглы.
Иван Мазепа стоял у самой кромки воды, по колено увязая в мокром прибрежном песке. На нём был простой косматый чумацкий тулуп, надетый поверх темно-синего жупана, а на голове — глубокая войлочная шапка, нахлобученная до самых бровей. Шляхетский лоск был надежно спрятан, но в кармане тулупа пальцы Ивана по-прежнему сжимали тяжелый гетманский перстень-печать Петра Дорошенко.
— Ну что, паныч, готов к крещению днепровской водицей? — хмуро пробасил Байда, удерживая под уздцы двух коней, которые испуганно храпели, чуя близость бурной бездны.
Рядом, укрывшись от ветра за бортом большой деревянной дубовой душегубки-плоскодонки, возились двое местных рыбаков-проводников. Их лица, дубленые степными ветрами и соленой речной водой, казались вырезанными из старой коряги. Они торопливо проверяли тяжелые, окованные железом весла.
— Ты гляди, Иван Степанович, — Грицко Лобода подошел вплотную, его длинные усы промокли от водяной пыли. — Левый берег — он сейчас как капкан. Брюховецкий повсюду своих загонщиков разослал, ловят каждого, кто без подорожной из Чигирина идет. Ты латынью-то своей там особо не свети перед простыми казаками, они народ темный — сразу решат, что шпион иезуитский, и в воду концы. Говори, что из плена панского бежал, пробираешься в родные Мазепинцы к матушке. Это они поймут.
— Спасибо, дядько Грицко, — Иван крепко, по-козацки обнял старого воина, затем повернулся к Байде. — Берегите гетмана. Ханенко просто так не успокоится.
— Обо мне не пекись, паныч, — ухмыльнулся великан Байда, хлопая Мазепу по плечу так, что у того едва зубы не клацнули. — Моя сабля еще не заржавела. Главное — сам шею не сломай на том берегу. Садись в лодку, пока туман совсем реку не закрыл.
Иван ловко перешагнул через борт. Лодка качнулась, приняв его вес. Два проводника дружно налегли на весла, и душегубка, оторвавшись от берега Правобережья, мгновенно растворилась в речной черной ночи и густом тумане. Лобода и Байда остались на берегу невидимыми призраками.
Переправа была сущим адом. Лодку швыряло на волнах, как щепку; ледяная днепровская вода то и дело перехлестывала через низкие борта, заливая поршни Ивана и заставляя его судорожно вычерпывать её старым деревянным ковшом. Руки, едва затянувшиеся после казни Фальбовского, снова начали гореть от соленой влаги и холода, но Мазепа упрямо работал, не позволяя страху взять верх.
Они прошли уже больше половины реки, и впереди сквозь туман начали смутно проступать серые песчаные косы Левобережья, как вдруг один из рыбаков резко замер, подняв весло вверх. С него беззвучно капала вода.
— Стой... — одними губами прошептал старик-проводник. — Слышь, Микула? Слева загребает кто-то.
Иван затаил дыхание. Сквозь рев ветра и плеск волн со стороны левой протоки отчетливо донесся ритмичный, тяжелый стук уключин. Большой казацкий челночный дозор шел наперерез. Через секунду из тумана, словно чудовище из сказки, вынырнул длинный дубовый байдак. На его носу горел закрытый роговой фонарь, тускло освещавший шестерых казаков в тяжелых серых свитках и московских стрелецких шапках-треухах. У двоих в руках были взведенные фитильные мушкеты.
— Кто идет?! — зычный голос урядника сорвал тишину. Байдак резко довернул, притираясь бортом к лодке Мазепы. — Оружие бросай, не то запалим из всех стволов! Чьи будете, хлопцы? Из Чигирина бежите?
Рыбаки испуганно замерли, опустив весла. Иван понял: если сейчас проводники выдадут его страх, их всех троих либо пристрелят на месте, либо свяжут и повезут в Батурин к воеводам. Времени на размышления не было. Иван мгновенно сбросил с себя косматый тулуп, оставаясь в синем жупане, и выпрямился во весь свой немалый рост, высоко подняв голову.
— Как ты смеешь орать на шляхтича, хлоп?! — громовой, надменный голос Мазепы, замешанный на чистейшей варшавской гордыне, заставил левобережных казаков опешить. — Кто твой сотник? Кто твой полковник?! Назови свое имя, и завтра твой гетман Брюховецкий лично сдерет с тебя шкуру за оскорбление посла!
Урядник с фонарем подошел к самому борту, направляя свет в лицо Ивана. Тонкие, гордые черты лица, безупречная осанка, дорогое сукно жупана и, главное, ледяной, презрительный взгляд человека высокой руки — всё это сработало безотказно. Левобережные казаки, привыкшие гнуть спину перед московскими боярами и собственной старшиной, заколебались.
— Полно лаяться, пане, — уже мягче произнес урядник, опуская ствол мушкета. — Время нынче военное, указом гетмана Брюховецкого велено всех подозрительных с того берега имать. Дорошенко-то, чай, к турку подался, оттого и бережем рубеж. Откуда сам будешь, коли не секрет?
Иван небрежно полез в карман жупана, делая вид, что ищет бумаги, но вместо этого ладонью накрыл гетманский перстень Дорошенко, повернув его камнем внутрь, чтобы не заметили печать.
— Я — Иван Мазепа, шляхтич Черниговского воеводства, — высокомерно процедил он, чеканя каждое слово. — Я три месяца провел в варшавском плену у пана Фальбовского за то, что не желал отрекаться от православной веры! Король Ян Казимир лично отпустил меня на родину, в мое имение под Конотопом. У меня есть грамоты коронной канцелярии. Если ты, дурень, заставишь меня мокнуть на этой реке еще хоть минуту, я позабочусь, чтобы полковник Самойлович лично сгноил тебя в черниговском порубе. Пропускай лодку!
Упоминание грозного черниговского полковника Самойловича окончательно сломило волю урядника. Самойлович шутить не любил, и связываться с православным шляхтичем-мучеником, бежавшим от ляхов, дозорным явно не хотелось.
— Ладно, пан Мазепа, не гневайся, — урядник сделал знак своим гребцам табанить веслами. — Поезжай с Богом в свой Конотоп. Только на тракте поосторожнее будь — там калмыки гетманские бродят, им твои черниговские грамоты ни к чему. Проходи, хлопцы!
Байдак левобережных медленно отвалил в сторону, уходя обратно в туманную мглу. Один из проводников Ивана тяжело, со свистом выдохнул воздух и перекрестился:
— Ну и силен ты врать, паныч... У меня аж поджилки затряслись. Сам сатана бы тебе поверил.
Иван Мазепа молча сел обратно на лавку, чувствуя, как холодная днепровская вода хлюпает в его поршнях. На его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. Первая преграда на пути к Левобережью была преодолена не силой оружия, а чистейшим дипломатическим блефом. Впереди лежал чужой, враждебный берег, где ему предстояло перевернуть всю шахматную доску этой проклятой Руины.