Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 92

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 92. Вержболовский транзит

К трем часам ненастной осенней ночи литерный экспресс Кредитной канцелярии, упрямо пробивая густую пелену прибалтийского тумана, замедлил ход перед исполинскими, залитыми резким электрическим светом корпусами пограничной станции Вержболово. Это были главные сухопутные ворота Российской империи на западном направлении — место, где заканчивалась широкая русская колея и начиналась тесная, аккуратная Европа. За окнами пульмановского вагона, сквозь налипшие капли ледяного дождя, поплыли бесконечные ряды пакгаузов, высокие фермы гидравлических домкратов и бесконечный, угрюмый лабиринт стрелочных переводов.

Здесь, на стыке двух миров, составу предстояло замереть почти на два часа. Пока русские мастеровые в промасленных ватниках, звеня тяжелыми кувалдами, подкатывали под тяжелые вагоны узкие прусские колесные пары, пассажиры первого класса обычно мирно спали в своих бархатных купе, доверив паспорта вышколенным международным проводникам. Но для Владимира Мусина-Пушкина эта двухчасовая пауза была самым опасным отрезком пути. На пограничной полосе, где имперская жандармерия уже передавала контроль над путями германским таможенникам, юридическая власть Петербурга истончалась, превращаясь в призрачную формальность.

Полковник Прогульбицкий вошел в купе графа без стука, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Его дорожный плащ был сух, но от всей мощной фигуры веяло той характерной, хищной собранностью, какая бывает у старых кавказских служак перед ночной засадой. В руке полковник держал две толстые фарфоровые кружки с дымящимся, круто заваренным казенным чаем, от которого пахло лимоном и хорошим ромом.

— Тормозим, Владимир Владимирович, — негромко, едва шевеля губами, произнес Прогульбицкий, ставя чай на узкий откидной столик рядом с егермейстерским портфелем. — Вержболово. Станционные жандармы наши, проверенные, из фискального ведомства Березникова. Но на дебаркадере людно. Немецкая пограничная полиция из Эйдткунена уже перешла на нашу сторону для предварительного досмотра багажа. И, судя по тому, как суетятся проводники, среди них есть чужаки.

Владимир, не смыкавший глаз всю дорогу от Санкт-Петербурга, поднял голову от разложенных на диване бумаг. Его лицо в неверном свете электрической лампы казалось высеченным из камня, а глаза лихорадочно блестели. Он потянулся к кружке, сделал один большой, обжигающий глоток и посмотрел в черное, залитое дождем окно, где угадывались силуэты станционных построек.

— Что конкретно заметил, Илья? — спросил граф, аккуратно прижимая локтем кожаный портфель, на дне которого покоились казначейские шифры Путилова и досье Чарыкова.

— Два господина в одинаковых непромокаемых коверкотовых пальто, — Прогульбицкий присел на край противоположного дивана, не снимая руки с кармана плаща. — Сели в Ковно, в вагон второго класса. Слишком чистокровные немцы для здешних мест, но у одного из-под воротника явственно виден шрам — характерный австрийский дуэльный знак венских буршей. Паспорта у них прусские, коммерческие коммивояжеры из Кенигсберга. Но когда наш состав брал стрелку у пакгаузов, один из них крутился возле багажного вагона, где лежат наши сухумские сундуки. Проводнику он сунул золотую монету — якобы забыл в чемодане лекарство. Наш казак на входе его шуганул, конечно. Но они не за сундуками охотятся, Володя. Сундуки — это тяжелое кавказское железо. Им нужен твой портфель. Прямо сейчас, во время смены колес, когда начнется суматоха и вагоны будут приподнимать на гидравлике, они попытаются войти в купе. Под видом проверки таможенных деклараций или санитарного контроля. Немецкая сторона в Вержболове имеет право проверять ручную кладь до пересечения черты.

Владимир спокойно закрыл чернильницу-непроливайку, убрал последние листы в портфель и плотно затянул ремни под сургучными печатями Столыпина.

— Эренталь торопится, — холодно констатировал Мусин-Пушкин. — Чарыков предупреждал, что в Вене поймут всё слишком быстро. Если они перехватят коды «Лионского кредита» здесь, на границе, австрийский заем на бульваре Капуцинов будет закрыт до того, как мы доберемся до Парижа. И тогда война станет неизбежной. Что предлагаешь?

Прогульбицкий жестко усмехнулся, и старый сухумский шрам на его щеке хищно дернулся в полумраке:

— Предлагаю сыграть по-нашему, по-казначейскому. В лоб они не полезут — побоятся шума на русской станции. Будут действовать тонко: один устроит скандал с проводником в коридоре, отвлекая внимание, а второй, с отмычкой или фальшивым ключом, зайдет с другой стороны. Вагон сейчас поднимут на домкраты, проводники уйдут на платформу следить за креплениями. В этот момент мы их и примем. Ты сиди на месте, портфель держи при себе. Из купе ни шагу. Если начнется заваруха — стреляй сквозь дверь, не раздумывая. Здесь не Петербург, спишут на пограничный инцидент с контрабандистами.

Поезд с глухим, протяжным скрежетом железа окончательно остановился под стеклянным куполом вержболовского дебаркадера. Снаружи раздались зычные крики станционных смотрителей, свистки обходчиков и тяжелые, мерные удары молотков по стальным буферам вагонов. Спустя минуту вагон вздрогнул — мощные гидравлические прессы начали медленно приподнимать многотонную деревянно-стальную тушу Пульмана над путями, отрывая её от русских тележек. В коридоре вокзальная сырость смешалась с запахом угольного дыма и сырого сукна.

Прогульбицкий бесшумно скользнул в коридор, оставив дверь купе приоткрытой на ширину ладони. Владимир остался один. Он погасил верхнее электричество, оставив лишь тусклую синеватую лампу ночного освещения, сел в самый угол дивана и положил правую руку на набалдашник тяжелой трости, внутри которой скрывался граненый стальной клинок, а левой намертво прижал к груди портфель Столыпина.

Минуты текли мучительно долго под монотонный гул гидравлики. За тонкой перегородкой вагона слышались шаги, немецкая речь и звяканье жандармских сабель на платформе. Вдруг в дальнем конце коридора раздался неестественно громкий, раздраженный мужской голос на чистом берлинском диалекте. Говоривший яростно доказывал проводнику, что у него пропал бумажник с билетами до Берлина, и требовал немедленно вызвать начальника станции. Проводник оправдывался, в коридоре началась суматоха, послышались шаги сбегавшихся на шум служащих.

В ту же секунду со стороны противоположного, глухого тамбура вагона, где крепления колес осматривали прусские мастеровые, послышался едва различимый шорох. Дверь соседнего купе тихо скрипнула. Владимир замер, превратившись в слух.

В узкой щели его собственной двери показалась тонкая темная тень. Человек двигался с поразительной, кошачьей ловкостью, совершенно нетипичной для прусских чиновников. Дверной замок купе Владимира беззвучно поддался — длинная стальная отмычка в руках ночного гостя сработала профессионально. Дверь плавно поехала в сторону, и в полумраке купе возник силуэт мужчины в коверкотовом пальто с поднятым воротником. В его правой руке тускло блеснул короткий хирургический скальпель — идеальное оружие для бесшумного разрезания кожаных портфелей и человеческих сухожилий.

Но чужак не успел сделать и шага внутрь. Из глубокой тени дверного проема коридора, словно сорвавшаяся с цепи кавказская глыба, беззвучно вырос полковник Прогульбицкий. Его огромная, мозолистая ладонь намертво, до хруста хрящей, зажала рот австрийского агента, глуша любой возможный крик. Второй рукой полковник профессиональным, коротким ударом снизу под дых заставил чужака согнуться пополам, выбивая из его легких остатки воздуха. Скальпель с тихим звоном упал на ковер.

Прогульбицкий с поразительной силой втянул обмякшее тело лазутчика внутрь купе, ногой захлопнул дверь и задвинул тяжелый засов. Австриец, задыхаясь и хватая ртом воздух, повалился на пол у ног Владимира. Его прусская фуражка отлетела в сторону, обнажая холеное, породистое лицо с тем самым венским дуэльным шрамом на подбородке.

— Живой, ваше сиятельство, — тяжело дыша, прошептал Прогульбицкий, наступая тяжелым сапогом на запястье распростертого агента и быстро обыскивая его карманы. — Как я и говорил — австрийская порода. Эренталь прислал не шпану с венских окраин, а кадровых офицеров контрразведки. Глянь-ка сюда.

Полковник швырнул на столик извлеченный из внутреннего кармана пальто лазутчика плотный конверт из серой бумаги, скрепленный черной сургучной печатью Военного министерства в Вене, и небольшой австрийский револьвер системы Раст-Гассер.

Владимир, не выпуская портфеля из рук, наклонился и внимательно посмотрел на лежащего человека. Тот уже пришел в себя, его глаза горели бешеной, бессильной злобой, но он молчал, понимая, что на этой глухой пограничной станции, в закрытом литерном вагоне, кричать бесполезно.

— Кто ваш напарник? — сухо спросил Владимир по-немецки, коснувшись носком сапога выбитого скальпеля. — Тот, что устраивает комедию в коридоре? Если вы сейчас не ответите, мой полковник просто выбросит вас на ходу под колеса прусского паровоза, когда мы пересечем речушку пограничной черты. Немецкая полиция найдет на путях обычного неопознанного бродягу без документов. Вы ведь понимаете, что официально вас здесь нет?

Австриец сглотнул кровь, выступившую на губах от удара Прогульбицкого, и хрипло ответил, криво усмехнувшись:

— Вы опоздали, граф Мусин-Пушкин. Вена знает каждый ваш шаг от самого Певческого моста. Наш курьер из Берлина уже три часа как в Париже. Барон фон Тютш подпишет документы в «Лионском кредите» на бульваре Капуцинов сегодня в полдень. Вы не успеете довезти ваши русские бумажки. Франция даст нам золото, а ваша Кредитная канцелярия останется у разбитого корыта. Стреляйте, мне всё равно. Партия сыграна.

В этот момент вагон с колоссальным, оглушительным грохотом опустился обратно на рельсы. Прусские колесные пары встали на узкую европейскую колею. Снаружи раздался протяжный, победный свисток немецкого локомотива, который прицепили вместо русского паровоза. Состав медленно, толчками двинулся вперед, пересекая невидимую линию границы. За окном замелькали серые, аккуратные постройки прусской станции Эйдткунен.

Владимир медленно поднялся, убирая австрийские документы и револьвер Раст-Гассер в свой баул. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, лишь на губах заиграла едва заметная, жесткая столыпинская усмешка.

— Вы недооцениваете русскую Кредитную канцелярию, милостивый государь, — тихо произнес граф, глядя на пленника сверху вниз. — Барон фон Тютш думает, что имеет дело с министром Извольским, который верит на слово. Но в Париже его жду я. И поверьте, французские банкиры очень удивятся, когда увидят фискальное дно ваших венских векселей. Илья, свяжи его его же собственным ремнем и запри в собачьем ящике под багажным вагоном. Казаки присмотрят за ним до Берлина. Там сдадим его нашему посольскому резиденту. У нас мало времени. Экспресс идет без остановок до самого Потсдамского вокзала.

Прогульбицкий молча кивнул, привычным, страшным в своей обыденности движением скрутил австрийского офицера, засунув ему в рот кляп из чистого носового платка, и выволок обмякшее тело через противоположный тамбур в темноту багажного отделения.

Владимир Мусин-Пушкин остался в купе один. Поезд стремительно набирал ход, колеса ровно и часто стучали уже по прусским стыкам, унося литерный состав сквозь восточно-прусскую ночную глушь прямо в сердце Европы. Граф сел к столу, взял кружку с остывшим чаем и открыл записную книжку Путилова. Начинался второй, решающий этап казначейского штурма.