Персонажи романа. Блудница

Богословское содержание светской литературы.

Религиозно-философская школа Е.А.Авдеенко                конспект лекций


Иной персонаж романа – Соня. Разговор с Соней у Раскольникова начинается сразу, и он много узнаёт об её отце, о Екатерине Ивановне. Узнал, как она вышла на панель и что мачеха сыграла в этом роковую роль, и как только речь заходит о ней, то характер Сони проявляется весь: «Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если можно так выразиться, изобразились вдруг во всех чертах лица её». Это говорит о том, что бесконечное одиночество Раскольникова может быть побеждено, поглощено только ненасытимым состраданием другого человека на каинову печать, данную в наказание. Обычно бывает, что все люди очень наблюдательны, чтобы осуждать, а Соня наблюдательна, чтобы пожалеть и сострадать не просто, а почти религиозным чувством и действом. Раскольников замечает:
 
- «А Екатерина Ивановна ведь вас чуть ли не била. У отца-то?»

- «Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете... Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная... Она справедливости ищет... Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует... И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это всё нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается... Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!»                «А сколько, сколько она сегодня плакала! У ней ум мешается, вы этого не заметили? Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра всё прилично было, закуски были и всё... то руки ломает, кровью харкает, плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии. А потом опять утешится, на вас она всё надеется: говорит, что вы теперь ей помощник и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает, утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то! Ну разве можно ей противоречить? А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы не знаете... Тут же в лавке так и заплакала, при купцах-то, что недостало... Ах, как было жалко смотреть». -

— «Ну и понятно после того, что вы... так живете, сказал с горькою усмешкой Раскольников.

— А вам разве не жалко? Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали, еще ничего не видя. А если бы вы всё-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах, как теперь целый день вспоминать было больно!» -

И вот вопрос: разве с такой жалостью можно жить? И как жить, словно бы Достоевский спрашивает у нас, у читателей? Как человек может быть причастен ненасытимому состраданию?
                В античной трагедии у Эсхила есть исследование того, в чём коренная порча человеческой природы. Исследование это состоит в том, что в человеке есть творческое и познавательное, деятельное начало. С одной стороны это стремление к счастью, богатству, к славе. С другой стороны это нравственное начало, которое ставит некоторый предел в этом его стремлении. Оказывается, что это деятельное и познавательное начало в человеке существует само по себе и оно ненасытно. Вот что такое первородный грех – разорванность человеческой природы. Это и есть библейский взгляд. Каждый из нас, быть может, разорван ещё на индивидуальное количество частей, но на эти две точно. Христос нас спас от этого разорванного состояния тем, что Он был причастен божественному состраданию нам, разорванным природой первородного греха. Когда сострадание достигает такой высоты у человека, то оно становится истинно религиозным деланием, становится спасительным. Если человек способен к ненасытимому состраданию, это знак того, что человек живёт с Богом, и в Боге. Поэтому-то Раскольников и спрашивает: «А ты очень Богу-то молишься, Соня?» А она говорит: «Что бы я без Бога-то была?»

Итак, здесь можно сделать некоторый вывод из мысли Достоевского о том, что проблематика романа «Преступление и наказание» состоит в том, что каиновой печатью может быть наказан не Каин, что каинова печать это не знак проклятья, а знак наказания. Преступник должен понять через эту печать, что именно ему наказано понять от Бога. И вот вывод Достоевского: каинова печать касается всех нас, всех, кто причастен к судьбе русского народа, что каинова печать не снимается покаянием, что до снятия каиновой печати покаяние невозможно. В одном из центральных эпизодов романа Достоевский художественно удостоверяет это своё открытие как глубокое религиозное видение. Чтобы это понять, надо вспомнить, что преступление Раскольникова начинается с жертвоприношения. Это основополагающая идея, которая проходит и в Священном писании, и у Эсхила, и у Достоевского – преступление начинается с жертвы Богу, которая не была принята. Жертву Раскольникова Бог не принял, но преступную жертву Сони, которая есть блудница, самая презренная из всех сословий того общества, Бог принял, и дал ей силы спасать близких и, что значительно труднее, такого человека, как Раскольников. Соня, которая уже не может жить без Бога, на себе испытала то, о чём сказал Христос: «Истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперёд вас идут в Царство Божие»(Мф.21:31). Получается, что человек приносит жертву Богу и правильно, и искренне, но Бог не принимает её. А вот от преступницы, само поведение которой противоречит заповедям, преступную жертву Бог почему-то принимает.              Раскольников начинает расспрашивать Соню о том, как она живёт. Он ей говорит:
 
- «Ведь справедливее, тысячу раз было бы разумнее, было бы прямо головой в воду, и разом кончить».

- А с ними что будет? – слабо спросила Соня, не удивившись его предложению. Он всё прочёл в одном её взгляде. Он понял вполне до какой чудовищной боли истерзала её и уже давно мысль о бесчестном и позорном её положении. И тут он только понял вполне что значат для неё эти бедные маленькие дети сироты, и эта жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, с её чахоткою, и со стуканьем об стенку головою».

Наконец-то здесь до Раскольникова дошло, что сострадание есть спасительная сила и, следовательно, в самом страдании тоже есть спасительная сила. Это именно то, чему учит древняя античная трагедия – без страдания мудрость недостижима, ибо мы живём в такой степени человеческой свободы, и так устроен этот мир. Мысль о спасительной силе страдания кроткая Соня твёрдо ставит перед Раскольниковым, и в эпилоге только она из всех персонажей, как носитель этой истины, останется с преступником. И вот, когда до Раскольникова всё это по-настоящему начало доходить (не в разговоре со Свидригайловым и со следователем), эти предельные духовные ценности, до человека, который не верит в Бога, он вдруг ясно почувствовал, что он должен открыть свою душу этому человеку. Тот вопрос, который Бог обратил к Каину: «Что ты сделал?», и Каин не услышал, вот тут Раскольников начал его слышать через Соню, через которую начала действовать на героя спасительная сила страдания и сострадания.

- «Угадай Соня, кто убил, погляди-ка хорошенько. - И как только он сказал это, опять одно прежнее знакомое ощущение объединило вдруг его душу. Он смотрел на неё и в её лице как бы увидел лицо Лизаветы, когда он приближался к ней с топором. Она отходила от него к стене, выставив вперёд руку с совершенно детским испугом. Почти то же самое случилось теперь и с Соней: также бессильно, с таким же испугом смотрела она на него несколько времени и, вдруг выставив вперёд левую руку, слегка упёрлась пальцами ему в грудь, медленно стала подниматься с кровати, более и более от него отстраняясь, и всё неподвижнее становился её взгляд. Ужас её вдруг сообщился и ему, и точно такой же испуг показался в его лице, точно так же и он стал смотреть на неё и почти даже с тою же детской улыбкою».
 
Совсем-совсем не так думал открыть ей, но вышло так. Свершилось то, что написано в Евангелие: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них» (Мф.18:20).

«Давно уже незнакомое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило ее. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах».

Можно заранее сказать, что покаянием эта сцена не кончится. Каинова печать не снимается покаянием. Надо сначала от этой печати освободиться. Бесполезно взывать к душе преступника, даже если он сознался, и даже когда он искренне плачет.

— «Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! — повторяла она как бы в забытьи и вновь обнимала его, — в каторгу с тобой вместе пойду! — Его как бы вдруг передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его.
                — Я, Соня, еще в каторгу-то, может, и не хочу идти, — сказал он. Соня быстро на него посмотрела. После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца».
 
Человеку раколотому, созерцающему две бездны разом, склоняющемуся то в одну, то в другую сторону, на гране стоящему, вера не даётся. Вера ограждена от таких сомнений. Вера настоящая, по мнению Достоевского, у человека не может смениться безверием ни в какой момент жизни и ни при каких обстоятельствах. Настоящая вера суть абсолютно незыблема в человеке. Поэтому-то она это дар Божий, и она не всем даётся. Не все готовы принять, что вера это сразу поступок. Раскольников не готов на поступок и веры в нём нет. Каинова печать снимается не покаянием, она снимается страданием. Два человека - следователь и Соня, мучают Раскольникова этим страданием. А у Сони фамилия – Мармеладова, потому, что в страдании как бы есть особая сладость, но не истинная, ибо это страдание, как и сострадание, очень легко может быть извращено. Её отец – Мармеладов. Люди церковные хорошо знают, что есть молитвенный «Акафист Христу сладчайшему», потому, что то блаженство, которое ждёт праведных в раю, нужно было как-то ассоциировать с одним из наших пяти чувств. Более всего под райские духовные плоды подходил – вкус, по которому и Христа ассоциировали со сладостью. Поэтому, в нашем земном страдании есть духовная сладость, но есть и мнимая сладость, подделка. Поэтому Соня, она Мармеладова, но она по имени Софья – мудрая, она понимает, что такое сладость духовной награды для человека, испытавшего в жизни страдания, но сохранившего чувство сострадания.
                Теперь начинается допрос Раскольникова, и Соня его беспощадно допрашивает, потому, что он ей лжёт, чувствует, что лжёт, страдает от этого и говорит: «Не мучай меня, Соня». Но она мучает его своими вопросами, заставляет его пройти через страдания. Теперь вопрос, который ставит Достоевский-христианин, и Достоевский-психолог: что может человек осознавать и чувствовать в себе, в чём состоит последняя глубина его самосознания, что остаётся как бы на донышке души? Все герои писателя, как правило, отвечают на этот вопрос одним словом – хотение. Т.е. его герои могут что-либо хотеть вопреки законам рассудка, вопреки своей совести, вопреки своей выгоде и вопреки всякой очевидности. Сила человеческого желания у Достоевского не стеснена ничем существующим, потому, что если есть это стеснение, то уже нет того, что называется – свобода, а более приземлённо – хотение. В «Записках из подполья» его герой говорит: «Человек всегда и везде, где бы он ни был, любит действовать как он хочет, а вовсе не так, как повелевает ему разум и совесть». Да, и на русской земле это хорошо видно, и лучше, чем где-то ещё. «Хотение есть проявление всей человеческой жизни», говорит этот герой. Таким образом, все персонажи Достоевского, которые пришли к самосознанию говорят, что глубина этого самосознания открывается именно в хотении, которое может привести и к исступлению, и к самоубийству. «Я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, – пишет Достоевский -  не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. Пусть это никогда не сбудется и не бывать раю, ведь это-то я понимаю, но я всё же буду проповедовать. Если только все захотят, то сейчас всё и устроится». Т.е. хотение рая на земле невозможно, но есть путь преодоления зла на земле, и именно хотение невозможного есть единственный путь достижения желаемого.                Соня, в своих разговорах с Раскольниковым, пытается заставить его прийти к этим идеям. Но Раскольников имеет своё мироощущение. Он говорит Соне:

- «Если только я зарезал из того, что голоден был, то я бы теперь был счастлив. Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил. У меня сердце злое. Я самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну и, пожалуй, склонен к сумасшествию. Я озлился, именно озлился. Я тогда как паук к себе в угол забился. Так я ненавидел эту свою конуру, а выходить из неё не хотел, нарочно не хотел. По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, всё лежал. Принесёт Настасья, поем, не принесёт, так и день пройдёт, нарочно со зла не спрашивал. Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать. Я лучше любил лежать и думать». -

Самосознание человека часто протекает, как его разговор с самим собой, что может быть крайне небезопасно. А по наблюдению Свидригайлова, в Петербурге можно встретить довольно много людей, которые говорят сами с собой. Вспомним, что Господь сказал Каину: «Умолкни в себе. К тебе обращение его (дьявола), и ты господствуй над ним» (Быт.4:7). Это значит, что при созревании преступной мысли в душе происходит какой-то непрекращающийся разговор. Человек говорит не только сам с собой, а с ним беседует ещё некто со стороны. Таким образом, тогда этот свой мрачный катехизис Раскольников  прошептал себе ночью в темноте. Сила хотения видна, когда человек хочет невозможного. Если это свято, то ему помогает Бог. А когда человек хочет невозможного преступным хотением, то он хочет переступить предел своей собственной природы, и кто ему помогает?.. Раскольников признаётся Соне:

- «Чёрт меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому, что такая же точно вошь, как и все. Насмеялся он надо мною. Вот так теперь и пришёл к тебе, принимай гостя. Если б я не вошь был, то пришёл ли бы я к тебе? Разве я старушонку убил, я себя убил, а не старушонку. -

- Экое страдание! – вырвался мучительный вопль Сони.

- Ну, что теперь делать, говори! — спросил он,  вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее».

А дело тут в том, что Соня тоже умеет хотеть невозможного. То, что она ему сейчас скажет, это неосуществимо, и она знает, что он этого не сделает. Однако иных слов ему сказать было нельзя. Она хватает его за плечо и уверенным голосом говорит:

«Встань! Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, (а ведь Бог сказал Каину: «Проклят ты от земли»), а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлет».-
 
Здесь опять можно заметить, что каинова печать не снимается покаянием. Соня не призывает Раскольникова идти в церковь на исповедь, но она призывает его принять позор, поцеловать землю, а потом пойти на каторгу. И никаких духовных разговоров на тему покаяния. Нет. Надо сначала страдание принять. Это русская идея – надо страдание принять и, возможно – невинное. Вспомним Миколку, который ворвался к следователю с желанием пострадать и с криком: «Я убивец!» А Соня, таким эмоциональным порывом как бы говорит Раскольникову: неважно, что ты думаешь и сознаёшь, неважно, что ты чувствуешь, и неважно даже, что ты в Бога не веришь и что в тебе совесть молчит. А что же важно? Оказывается, важно – сделать именно так, ибо вера – это поступок. Вот, что оказывается залогом веры – сначала поступок, а потом, в соответствии с нравственностью этого поступка, вера. Вера рождается от дел, а не так: сначала крестился, потом стал ходить в церковь, а потом уже что-то надо делать хорошее, раз считаешься христианином. Поэтому Соня говорит Раскольникову главное: «Встань! Поди сейчас, сию же минуту…». Все решения в божественном Духе происходят вне психологического времени, т.е. мгновенно, и с точки зрения психологии без достаточной мотивации. Этому решению и состоянию во времени очень верное определение дал апостол Павел – «атом времени», тот миг, когда в сердце нисходит что-то самое главное.
                Итак, можно просто поразиться, сколько в поведении Сони – Софии, мудрости. Она знала, что этот «атом времени» ещё не пришёл, но иначе эти слова не звучат, как только в сиюминутном надрыве. После же, в спокойствии это уже будет просто пафосный трёп, пустота. Однако Раскольников решительно отказывается, что было ожидаемо:

- «Нет! Не пойду я к ним, Соня. ... Они сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я скажу: что убил, а денег взять не посмел, под камень спрятал? — прибавил он с едкою усмешкой. — Так ведь они же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял. Трус и дурак! Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять. Зачем я пойду? Не пойду. Не будь ребенком, Соня...» -

А едкий следователь при очередной встрече скажет ему, что вы что, стыда буржуазного испугались? Как он сразу снизит эту его пафосную позицию. И Соня говорит, что неважно, поймут они или не поймут, если ты находишься в том духе, чтобы пострадать за содеянное. Отказался Раскольников идти по тому пути, который назначила ему Соня. Но тогда он должен познать следующий оттенок каиновой печати, более тяжкий.