Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 93

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 93. Парижский узел

Французская столица встретила русских ревизоров блеклым, сырым рассветом, пропитанным тяжелым и едким угольным дымом, резким запахом автомобильной бензиновой гари и неизменным ароматом свежевыпеченного хлеба из привокзальных лавок. Норд-Экспресс, тяжело и устало отдуваясь перегретым паром после стремительного, изнурительного марша через всю Восточную Пруссию и Бельгию, медленно, со зловещим железным скрежетом втянулся под закопченные стеклянные своды Северного вокзала — Gare du Nord. Осенний Париж, окутанный плотным сизым прибрежным туманом со стороны Сены, еще только просыпался, но на вокзальных платформах уже бурлила та специфическая, нервная жизнь, которая всегда отличала главные транспортные узлы Европы.

За огромными ажурными окнами дебаркадера, сквозь налипшие капли затяжного парижского дождя, колыхалось море черных зонтов. По залитым грязной водой перронам, толкаясь и переругиваясь, суетились крикливые синеблузые носильщики-факторы, оглашали воздух пронзительными свистками вокзальные жандармы в глухих суконных пелеринах, а за коваными решетками выходных ворот глухо и грозно шумела разношерстная столичная толпа. Маленькие мальчишки-газетчики, невзирая на сырость, звонкими голосами выкрикивали заголовки свежих утренних выпусков «Le Figaro» и «Le Matin», в которых на первых полосах красовались тревожные статьи о неминуемой мобилизации в Австро-Венгрии и возможном крахе европейского мира на Балканах.

Владимир Мусин-Пушкин сошел на парижский перрон, бережно прижимая к правому боку свой неизменный кожаный портфель, скрытый под полами строгого темно-серого пальто безупречного европейского покроя. Его мягкая фетровая шляпа, глубоко надвинутая на лоб, и дорогие дорожные ботинки делали его абсолютно неприметным среди сотен богатых иностранных коммерсантов, промышленников или дипломатов, ежедневно прибывающих в мировую столицу финансов.

Полковник Прогульбицкий шел ровно на полшага позади, бдительно, профессиональным взглядом опытного контрразведчика контролируя каждое движение вокзальной публики. Его мощный гражданский дорожный плащ надежно скрывал от посторонних глаз тяжелый баул с кавказским архивом Кредитной канцелярии, а правая рука полковника, глубоко опущенная в правый карман, ни на секунду не выпускала рукоять тяжелого нагана. Ночной инцидент на пограничной станции в Вержболове, где австрийские агенты Эренталя пошли на отчаянный силовой штурм литерного вагона, заставил русских ревизоров удвоить осторожность. Австрийский офицер с венским дуэльным шрамом был благополучно изолирован и передан в Берлине доверенным лицам нашего военно-морского агента, но это означало лишь одно: в Вене зафиксировали провал своей первой пограничной группы и теперь задействуют всю свою парижскую резидентуру, чтобы перехватить Мусина-Пушкина до того, как он переступит порог французских банков.

— Слава Богу, добрались без новых приключений, Владимир Владимирович, — негромко, едва шевеля губами под густыми усами, произнес Прогульбицкий, когда они миновали цепочку вышколенных французских таможенников. Те лишь мельком взглянули на официальные русские дипломатические паспорта ревизоров и, учтиво приподняв кепи, пропустили их без досмотра ручной клади. — На платформе за нами шли двое в одинаковых котелках, с самого Вержболова приметил. Но у выходных арок они отстали, побоялись жандармского пикета. Куда теперь прикажете? На Гранд-Опера в гостиницу или сразу к Певческому мосту, в наше посольство на улице Гренель? Нелидов, чаю, заждался депеш из Петербурга.

— Никаких посольств, Илья, и никаких гостиниц, — Владимир решительным жестом подозвал просторный закрытый экипаж-фиакр, парковавшийся у края запруженной площади. — Посланник Александр Иванович Нелидов — человек редкой честности и старой дипломатической школы, но он слишком прочно связан по рукам и ногам узами официального дипломатического этикета и протокола. Если наше появление на улице Гренель будет зафиксировано французской тайной полицией, об этом через полчаса донесут министру иностранных дел Пишо, а от него цепочка сразу же потянется к австро-венгерскому посольству в особняке на авеню Ваграм. Наша миссия — сугубо казначейская, тайная, столыпинская. Официальный МИД мы известим только тогда, когда венский заем будет полностью раздавлен и у Эренталя не останется ни единого шанса на французское золото. Садись в экипаж. Гони на бульвар Капуцинов. К открытию операционных залов главного правления «Лионского кредита» мы обязаны быть на месте, чего бы нам это ни стоило.

Фиакр резво покатил по мокрой парижской брусчатке, увлекая ревизоров в самую гущу столичной жизни. Город, несмотря на ранний час и непрекращающийся дождь, стремительно заполнялся оглушительным шумом просыпающейся коммерции. Мимо окон кареты, торопливо стуча копытами и шурша резиновыми шинами, проносились затянутые утренней дымкой фасады роскошных османских доходных домов из светло-серого песчаника, яркие вывески модных парижских ателье, зеркальные витрины ювелирных лавок на улице Риволи и бесчисленные маленькие кофейни. В этих кафе парижские буржуа и мелкие рантье, лениво ломая хрустящие круассаны, уже разворачивали свежие выпуски газет, с тревогой вчитываясь в биржевые сводки. Париж казался беспечным, праздным, погруженным в свои внутренние политические дрязги и бесконечно далеким от балканских окопов, сербских манифестаций и грозных шифрованных депеш, летавших между Санкт-Петербургом и Веной. Но Владимир Мусин-Пушкин прекрасно понимал: именно здесь, за этими изящными фасадами с коваными балкончиками, прямо сейчас решалась судьба европейского паритета и миллионов человеческих жизней. Если Австрия получит французские деньги, пушки Круппа заговорят на Балканах уже к зиме.

Через двадцать минут фиакр, резко затормозив у тротуара, остановился перед величественным, монументальным зданием главного правления акционерного общества Cr;dit Lyonnais на бульваре Капуцинов. Этот колоссальный, раскинувшийся на целый квартал дворец из стекла, чугуна и тесаного гранита, возведенный в стиле неоренессанса, являлся истинным сердцем французской финансовой империи. Именно отсюда невидимые, но прочные золотые нити тянулись во все концы земного шара — от южноамериканских железных дорог и казенных заводов Рура до кавказских нефтяных промыслов Баку, которые Владимир так долго инспектировал. Перед парадным входом в банк, украшенным аллегорическими скульптурами Промышленности и Торговли и массивными часами, уже выстроилась вереница роскошных выездных экипажей и редких, но баснословно дорогих бензиновых автомобилей французской высшей аристократии и крупнейших банкиров Европы.

Владимир и Прогульбицкий уверенно вошли внутрь через огромные, вращающиеся стеклянные двери, мгновенно окунувшись в звенящую, сухую и деловую атмосферу мирового финансового Вавилона. Под исполинским стеклянным куполом центрального операционного зала, отделанного редким итальянским мрамором и начищенной до блеска бронзой, царил строгий порядок. Сорок клерков в одинаковых черных сюртуках, узких галстуках и накрахмаленных до хруста воротничках, не поднимая голов, без умолку строчили в гигантских кожаных гроссбухах, принимали векселя, проверяли подписи и выдавали чеки. Повсюду слышался сухой, дробный стрекот телеграфных аппаратов Юза, непрерывно передававших свежие котировки с Парижской биржи, и приглушенный, монотонный гул голосов, сливавшийся в единый гудящий поток на пяти европейских языках. Крупный капитал не любил шума, он требовал тишины и точности, но сегодня даже здесь чувствовалось скрытое, подземное электрическое напряжение.

— Судя по всему, наши австрийские друзья уже на месте и подсуетились, Володя, — очень тихо шепнул Прогульбицкий, чуть повернув голову и указав глазами на роскошную балюстраду галереи второго этажа, где располагались личные кабинеты высшего руководства и генеральной дирекции банка.

У массивных резных дверей кабинета генерального директора Cr;dit Lyonnais господина Мариуса Люка замерли двое подтянутых мужчин в безупречных визитках и лакированных штиблетах, чья излишне прямая, деревянная военная выправка без труда выдавала в них кадровых сотрудников австро-венгерского посольства или офицеров генштаба. Чуть в стороне, в глубоком кожаном кресле, сидел пожилой, грузный мужчина с пышными, тщательно расчесанными седыми бакенбардами и надменным, холодным породистым лицом — это был сам главный казначей Вены, барон фон Тютш. В руках он бережно, словно высшую ценность, сжимал тисненую сафьяновую папку с государственными ордерами и концессионными соглашениями Габсбургской монархии. Документы на предоставление экстренного французского займа в двести миллионов франков под залог боснийских лесных богатств и строящихся узкоколейных железных дорог были полностью готовы к подписанию. Австрийский бюджет отделял от спасительного французского золота всего один час времени и несколько росчерков перьев французских банкиров. Барон фон Тютш то и дело поглядывал на свои золотые карманные часы, и на его лице блуждала торжествующая, высокомерная усмешка. Он был уверен, что Россия проиграла эту партию еще в Бухлау.

Владимир Мусин-Пушкин поправил воротник своего пальто, покрепче перехватил левой рукой егермейстерский портфель Столыпина и уверенным, твердым шагом направлялся прямо к парадной мраморной лестнице, ведущей на галерею второго этажа. Его лицо выражало абсолютную, ледяную решимость человека, за спиной которого стоит вся мощь Государственного казначейства Российской империи. Навстречу ему из-за своей стойки немедленно выдвинулся бдительный старший распорядитель банка, облаченный в расшитый золотыми галунами синий фрак и белые чулки:

— Простите, мсье, но галерея дирекции сегодня полностью закрыта для частных посетителей и коммерческих клиентов, — учтиво, но с ледяной французской вежливостью произнес чиновник, преграждая путь Владимиру. — Там проходит закрытое правительственное совещание по иностранному государственному займу. Прошу вас спуститься вниз и обратиться в общие операционные кассы первого этажа для проверки ваших векселей.

Владимир остановился на первой ступени лестницы, спокойно, сверху вниз заглянул в глаза растерявшемуся распорядителю и, не говоря ни слова, вытащил из внутреннего кармана тяжелую золотую визитную карточку Русско-Китайского банка с личным фискальным грифом Алексея Путилова, а поверх нее положил официальную ноту Кредитной канцелярии Министерства финансов Российской империи, скрепленную большой мастичной гербовой печатью.

— Передайте это лично господину Мариусу Люка, — тихо, но поразительно веско произнес Владимир на безупречном французском языке Пажеского корпуса. — И добавьте лишь одну фразу: «Ротшильд. Кавказский транзит». Скажите мсье Люка, что у меня в портфеле лежат подлинные фискальные ведомости корреспондентских счетов венского казначейства, которые барон фон Тютш скрыл от вашего правления. Если эти цифры через пять минут не окажутся на столе директора, то завтра утром их напечатает «Le Temps», и тогда парижские рантье сами разорвут акции «Лионского кредита». Действуйте, мсье. Избавьте нас от публичного скандала.

Услышав эти слова и бросив мимолетный взгляд на грозную имперскую гербовую печать и имя Путилова, распорядитель мгновенно побледнел, его губы задрожали. Он низко, почти угоднически поклонился и, едва не теряя на ходу свои лакированные туфли с пряжками, стремительно бросился вверх по мраморным ступеням прямо в кабинет генерального директора, на ходу распахивая двери. Большая казначейская игра на бульваре Капуцинов официально вступила в свою решающую, смертельную фазу. Обратного пути у Владимира Мусина-Пушкина больше не было.