14. Гетман. Между честью и анафемой

 Глава 3. Генеральный писарь (1669–1687 гг.)
Часть 1. Триумф на пепелище
Чигирин встретил Ивана Мазепу триумфальным колокольным звоном и грохотом пушек с бастионов Каменной горы. Весть о падении Брюховецкого и восстании на Левобережье обогнала коней генерального вестового. На улицах Нижнего города царило безудержное ликованье: казаки, мещане и беглые крестьяне обнимались, пили ведрами старый мед и славили Петра Дорошенко — «солнце Украины», сумевшее, как им казалось, сшить разорванное по живому тело отчизны.
Иван въезжал в замковые ворота на прекрасном вороном жеребце, подаренном Самойловичем в Гадяче. Его чумацкий тулуп был сброшен; теперь на нём красовался дорогой шляхетский кунтуш из темно-бордового бархата, отороченный соболем, а на поясе звенела легкая, украшенная бирюзой ятаганная сабля — знак дипломатического триумфа. Рядом ехал Байда, сияя начищенным до блеска панцирем, и победно крутил усы, словно это он лично усмирил весь Левый берег.
В генеральной канцелярии Мазепу ждали. Петр Дорошенко стоял посреди комнаты, заваленной свежими полковыми донесениями и картами. Лицо гетмана, обычно суровое и замкнутое, светилось гордостью. Когда Иван переступил порог и низко поклонился, Дорошенко сделал три шага вперед, крепко, по-отцовски обнял юношу и трижды поцеловал его в холодные с мороза щеки.
— Вернулся, сокол мой варшавский! — раскатисто проговорил гетман, хлопая Ивана по плечу. — Симеон, налей нашему послу лучшего венгерского! Он заслужил его больше, чем все наши полковники вместе взятые.
Генеральный писарь Симеон Полоцкий, торопливо капая сургучом на новые универсалы, сиял от радости. Он поднес Ивану тяжелый серебряный кубок, до краев наполненный густым, ароматным вином.
— Ты сотворил чудо, Иван Степанович, — тихо, с благоговением произнес Полоцкий. — Самойлович и Забела официально признали булаву Петра Дорошенко. Левобережные полки присягают Чигирину. Москва в растерянности, Варшава молчит. Мы снова едины.
Иван пригубил вино, чувствуя, как приятное тепло разливается по уставшему от многодневной скачки телу. На его губах появилась привычная, тонкая улыбка.
— Это лишь начало игры, ясновельможный гетман, — спокойно произнес Мазепа, опуская кубок на стол. — Самойлович поддержал нас, потому что ненавидел Брюховецкого и боялся московских воевод. Но он человек опасный, глубокий и крайне самолюбивый. Он просил передать: ты должен перейти Днепр один, без турецких янычар. Левый берег не примет султана. Если они увидят в твоем обозе чалмы и бунчуки, Самойлович повернет мушкеты против нас.
Дорошенко тяжело вздохнул, и радость на его лице мгновенно угасла, уступив место привычной гетманской думе. Он подошел к окну, за которым на площади сердюки уже строили полки для похода за Днепр.
— Знаю, Иван, знаю... — глухо ответил гетман. — Но Самойлович не понимает главного: без поддержки Стамбула нас раздавят. Польский король Ян Казимир уже собирает коронное войско на Волыни, чтобы вернуть Правобережье. Ян Собеский идет на нас с гусарами. Если я не обопрусь на плечо паши, Правобережье утонет в крови. Мне приходится балансировать на лезвии бритвы.
Гетман круто повернулся к Мазепе. В его глазах зажглась решимость правителя, который ставит на кон всё.
— Но сегодня твой день, Иван. Твой «бешеный полет» доказал, что твой ум — это главная драгоценность моей канцелярии. С сегодняшнего дня ты официально утверждаешься в чине Генерального вестового Войска Запорожского и становишься моим личным первым советником. Твое слово отныне весит столько же, сколько слово генерального судьи. Ты будешь сидеть по правую руку от меня на всех Радах и вести тайную переписку со Стамбулом, Варшавой и Москвой.
Полоцкий подошел к Мазепе и протянул ему тяжелую серебряную чернильницу в виде казацкого бунчука и связку ключей от секретных архивов Чигирина.
— Прими, Иван Степанович, — торжественно произнес генеральный писарь. — Это твое оружие. Береги его.
Мазепа принял знаки своей новой, огромной власти. Он понимал, что этот триумф — вершина, с которой очень легко упасть прямо на плаху. Дорошенко зажимал Украину в смертельные тиски между православной, но деспотичной Москвой, католической Варшавой и мусульманским Стамбулом. И вести эту безумную дипломатическую игру предстояло ему, молодому генеральному вестовому.
— Благодарю за доверие, ясновельможный гетман, — тихо и веско произнес Иван, сжимая в руке серебряный бунчук-чернильницу. — Мое перо готово. Куда прикажешь направить первое письмо?
Дорошенко подошел к столу и указал пальцем на южную оконечность карты — туда, где за диким полем начинались земли Крымского ханства.
— В Бахчисарай, Ивась. К хану Адиль-Гирею. Нам нужны его татары, чтобы прикрыть тыл, пока мы с Самойловичем будем занимать переправы на Днепре. Пиши так, чтобы хан поверил, что золото Правобережья потечет в его карманы рекой, но не обещай ему ни единого христианского ясыря. Справишься?
Мазепа тонко улыбнулся, обмакнул перо в чернила и вывел первую строчку на изящной латыни.
— Для падуанского выпускника нет ничего невозможного, гетман. Мы заставим Бахчисарай плясать под нашу дудку.
Шахматная партия вышла на международный уровень. Иван Мазепа официально вошел в круг высших правителей Восточной Европы, где каждое движение пера могло стоить жизни десяткам тысяч людей.