15. Гетман. Между честью и анафемой

Часть 8. Право на второй полет

 Августовский зной сменился проливными дождями, превратившими лагерь левобережного гетмана под Чигирином в сплошное месиво из черной подольской грязи. Сотни стрелецких палаток, казацкие курени, тяжелые пушкарские обозы — Иван Самойлович со своим московским союзником, воеводой Ромодановским, обложили столицу Дорошенко мертвой хваткой. Чигирин доживал последние дни, а в гетманской ставке Самойловича решалась участь того, кто еще вчера крутил колесо большой степной политики.
Ивана Мазепу привели в гетманский шатер под конвоем четырех запорожцев. Он был без кунтуша, в грязной, пропитанной речной тиной рубахе, с запекшейся кровью на скуле, но спину держал прямо. Рядом хмуро сопел Байда, которого низовцы так и не смогли сломать.
За длинным столом, покрытым зеленым сукном, сидел Иван Самойлович. Рядом с ним, развалившись в кресле, сидел сам воевода Григорий Ромодановский — грузный, с окладистой седой бородой, одетый в тяжелый парчовый кафтан, несмотря на летнюю сырость. На столе перед ними лежали отобранные у Мазепы султанские грамоты и золотой перстень Дорошенко.
— Вот и встретились снова, Иван Степанович, — тихо, со знакомой ледяной усмешкой произнес Самойлович, не поднимая глаз от бумаг. — В Конотопе ты мне сулил великие дела под одной булавой Петра, а теперь тебя запорожцы Серко поймали в плавнях с басурманскими листами. Изменник ты, Мазепа. Клятву православную забыл, под ноги султану лег.
Воевода Ромодановский тяжело стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнули серебряные чарки:
— Чего с ним лясы точить, Иван Самойлович?! — зычно басил воевода, поглаживая окладистую бороду. — Изменник ведомый, к туркам с тайным умыслом пробирался. Отослать его в Москву, в Малороссийский приказ — там на дыбе быстро расскажет, какие еще каверзы Дорошенко против царского величества замыслил!
Мазепа, почувствовав, как над его шеей снова заносится топор, сделал шаг вперед, невзирая на скрестившиеся перед его грудью бердыши стражников.
— Ваше боярское величество! — звонко и веско произнес Иван, обращаясь прямо к Ромодановскому, но глядя в упор на Самойловича. — В Москву меня отправить проще всего. Но мертвый или замученный в застенках Мазепа не принесет царю никакой пользы. А живой — я знаю каждый тайный шифр в канцелярии Дорошенко. Я знаю, какие полковники на Правобережье готовы сложить оружие, едва увидят царскую грамоту. Я знаю поименно всех пашей в Стамбуле и мурз в Крыму, с кем Петр вел переписку. Я — ваш ключ от Чигирина, который вы не можете взять уже столько месяцев!
Самойлович медленно поднял руку, останавливая замахнувшихся стражников. В его глубоких, умных глазах промелькнула искра понимания. Он слишком хорошо помнил их разговор под Конотопом и знал, каков истинный масштаб ума этого черниговского шляхтича. Самойловичу самому до смерти надоела опека подозрительных московских воевод; ему нужен был преданный, образованный человек, способный вести тончайшую игру с Москвой, Бахчисараем и Варшавой, оставаясь в тени.
— Оставь нас, воевода, — тихо, но твердо проговорил Самойлович, поворачиваясь к Ромодановскому. — Дай мне с ним с глазу на глаз переговорить. Казацкие дела — козакам и распутывать. Не выдаст он шифров при стрельцах, горд шляхтич. Я его сам допрошу.
Ромодановский недовольно кряхтел, но спорить не стал — авторитет левобережного гетмана, за которым стояли тысячи сабель, приходилось уважать. Воевода тяжело поднялся и в сопровождении охраны вышел из шатра. Байда, повинуясь кивку Ивана, тоже шагнул за полог.
Они остались одни. В шатре воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком дождевых капель по натянутому сукну.
Самойлович поднялся со своего кресла, подошел к Мазепе и, взяв со стола султанский хатт-и шериф, швырнул его в жаровню с углями. Бумага мгновенно съежилась, почернела и вспыхнула ярким, зловещим пламенем.
— Дорошенко — покойник, Иван, — негромко сказал Самойлович, глядя на огонь. — Чигирин падет до первых заморозков. Петр сдаст булаву мне, это дело решенное. Но мне нужны люди. Не эти тупые полковники, умеющие только водку пить да саблей махать, а такие, как ты. С падуанской латынью и варшавской выучкой. Москва давит, царь требует покорности, а шляхта правобережная спит и видит, как бы под крыло польского короля вернуться. Мне нужен человек, который возглавит мою личную тайную переписку.
Гетман подошел вплотную к Мазепе и впился в него тяжелым взглядом:
— Царь Алексей Михайлович не вечен, в Москве скоро начнется смута за престол. Если поможешь мне удержать оба берега под моей булавой и направить московских бояр по ложному следу — станешь моим генеральным есаулом. Нет — Ромодановский заберет тебя в Москву в кандалах. Выбирай, паныч. Второго полета судьба тебе не подарит.
Иван Мазепа посмотрел на догорающий в жаровне турецкий манифест. На его губах медленно появилась едва заметная, холодная улыбка. Перемена декораций его не пугала — он просто пересаживался за другой край той же самой геополитической шахматной доски.
— Мое перо всегда служит тому, у кого в руках сила и правда отчизны, ясновельможный гетман, — спокойно ответил Мазепа, склонив голову в почтительном, но исполненном достоинства поклоне. — Самойлович — имя громкое. С сегодняшнего дня моя латынь принадлежит Левобережью.
Иван Самойлович удовлетворенно кивнул и протянул Ивану серебряный кубок с медом. Капкан у Черного брода захлопнулся, но Мазепа умудрился не просто выжить в нём, а превратить свое поражение в новое, еще более блистательное восхождение к вершинам абсолютной власти на Левом берегу Днепра.