Дыхание слова

(Николай Васильев. «Дыханием грея бездну тьмы»).
Это книга откровений автора, случившихся с ним при чтении стихов Николая Рубцова.
Откровений – как жанр.
Со всяким случается. Влюбляешься сначала в стихотворение (любовь с первого взгляда), потом во всю  поэзию словесного чаровника, а потом и в его самого – певца – человека. Захватывает любовью, конечно, вполне себе платонической, но и достаточно чувственной.
Объясняешься ему в любви. Пытаешься и себе  объяснить, что это, откуда накатило. И постепенно сладостная мука постижения высочайшей образной сущности становится твоей книгой, как это произошло и у Николая Васильева с его «Дыханьем грея бездну тьмы».
Случилось с автором множество изумительных открытий в строках поэта, и одновременно в себе, как в личности и литературном брате.
Они оба духовно сблизились.
Оба скитальцы по природе, пережившие раннюю смерть матерей. «Мать моя здесь похоронена…» Знающие, что такое мороз под сорок в деревне, когда ребёнку приходится делать уроки на табуретке перед открытой топкой печи. Полной мерой испытаны обоими и маета отрочества, и бедность юных лет.
И тому, и другому близка деревня, во всей своей обречённости.
Благополучный городской житель, не имеющий опыта собственных переживаний подобного рода, останется глух к стихам Рубцова. А Николай Васильев пишет так:
«В Рубцова я «воплотился». Нырнул в него и растворился в нём без остатка. Вышел только через двадцать лет. Оглядывался не спеша, год за годом. Рассматривал его поэзию и так, и этак, жалел о развоплощённости, утрате стихийного и безоглядного приятия его поэзии, доходящих до смертельного доверия и неосознанной наивности, смешной со стороны».
То есть человек, автор, испытал чудо реинкарнации, преображения, и не менее чудесного выхода из этого состояния.
В этом мистическом опыте, в поле сильнейшего влияния поэзии Рубцова воспиталась душа автора. Можно сказать, он подвергся тирании гения. Власти беспощадной, но желанной. От которой трудно, а иным и невозможно освободиться. А выбравшись, стать наконец самим собой. Николай Васильев достиг этой свободы через написание книги.
Кто-то приезжал на поклон к памятнику Пушкину на Тверском бульваре. А кто-то, как Николай Васильев в молодые годы, садился на велосипед и триста километров крутил педали по обочине М-8 от Вельска до Вологды. Ехал к могиле Рубцова. И велосипед был не чета современным байкам, а какой-нибудь советский «Прогресс» или «Харьков».
Натуры творческие всегда замотивированы на поиск.
Если главным мотивом стихов Рубцова был поиск родной души, то у Васильева,  нашедшего для себя родную душу в поэзии Рубцова, движущей силой в этой книге стало стремление запечатлеть в ней все грани и оттенки поэтического мира русского народного гения.
Этих граней обнаружено автором больше двадцати - по числу глав книги.
Названия глав или вполне себе поэтичные: «Дорожное»… «Осеннее»… «Световое»… «Жгучая тайна»… Или чисто научные (тут в подспорье счастливым образом вступает в силу филологическое образование автора). В оглавлении значится: «Сравнения в лирике Рубцова»…«Большая и малая родина в лирике Рубцова»… «История шедевра и дома-музея одного стихотворения»…
Триста страниц эссеистики высокого уровня.
Сладостная тирания гения не отпускала Николая Васильева десятки лет.  Снова и снова из-под его пера (клавиш ноут-бука) выходили статьи о поэте одна за другой.
Порой единственное слово в лексиконе Рубцова становилось предметом серьёзного разбирательства. Так получилось, например, со словом «глушь».
Вынуждал автора глубоко задуматься образ водных пространств в стихах поэта (вода в полынье, в ведре, реки, озёра, моря…), и это тоже выливалось в статью: «Водная стихия в лирике Рубцова». 
Но самыми захватывающими фрагментами, на мой взгляд, являются в книге серия сближений поэзии Рубцова со стихами других русских творцов.
Бывают «странные сближения» как у Пушкина при написании Графа Нулина, и сближения хоть и не странные, но тоже  плодотворные, как у писателя Васильева, когда он находит присутствие Николая Рубцова в произведениях других лирических светочей.
Проведённые автором сопоставления сродни генетическим. Обнаруживаются кровные (поэтические) родственники! 
Вот генетическая цепочка поэтов, близких «по крови» Николаю Рубцову: Блок…Тютчев…Есенин… Жемчужников…Симонов…Горбовской…Анищенко…
Группа единомышленников, официально не оформленная, но убедительно выявленная Николаем Васильевым. 
И думаю, это не окончательный перечень.
Поразительное сходство находит автор в стихотворениях Жемчужникова «Осенние журавли» и в рубцовском «Журавли».
И - коренное отличие одновременно.
Если стихи Жемчужникова замешаны на любви к женщине. То у Рубцова – исключительно на любви к Родине.
Невольно приходит мысль, что мир любимой женщины, Жены с большой буквы, можно сказать,  отсутствует в поэзии Рубцова. Или он очень скуден. 
Страшно подумать, но у поэта в жизни, кажется, и вовсе не случилось поклончивой любви к женщине в понимании всей её высоты и святости. Всю мощь энергии любящего сердца поэт перенаправил на русскую деревню.
Много сказано и написано о песенности стихов Рубцова. Трёхминутный «Букет» известен всем. Но, как обнаружил автор, оказывается, и у великого русского композитора Георгия Свиридова на пюпитре рояля лежал листочек с планом песен на слова Рубцова. Он собирался написать их в стиле минимализма.
Вот этот перечень (пунктуация композитора) : 1) Огороды русские Меццо-сопрано. 2) Лесная дорога. 3) Пасха. 4) Золотой сон. 5) Ночной всадник (баллада+ )»…
Зная музыкальный язык Георгия Свиридова можно представить и его музыку на эти слова. Достаточно вновь начать читать приведённые выше стихи, чтобы явно расслышать  кантату или сюиту.
Поэзия Рубцова порционна, - убеждён автор. Она не для стадионов.  Она для индивидуального чтения.  Но в  результате  мы, вполне интимно открывающие для себя Рубцова, оказываемся объединены в стадионы духовные -  негласные, молчаливые, глубоко сочувствующие.
«Рубцова и его поэзию народ впустил в себя». Остальные грохочут на поверхности. Просятся. Умоляют. Спиваются от непризнания и от зависти. Пишут злобные вирши, как например, друг Рубцова по ленинградской молодости поэт Эдуард Шнайдерман:
Ты баб любил, лысел и пил.
Потом подался в русофилы.
Ты был мне мил.
Потом постыл
За позу, валенки, кобылу.
За апологию Руси
Остатней, избяной, замшелой.
Тебя втянули в «гой еси»
Московской секты стиходелы…
Ничего не поделаешь. Деревенского поэта может понять и полюбить только деревенский человек.
От подобных ядовитых высказываний «грань меж городом и селом» становится только острее.
Городским людям, и поэтам, могут быть отвратительны мотивы Осени-Загнивания-Тлена-Отлёта журавлей…Запаха навоза и перегноя - запахов конца и начала бытия, этой вечной жизни на этой Земле, под этим Небом.
Для городских поэтов Россия это лишь государственное образование и режим. А для деревенских, сама плоть человеческая, взращённая деревней и в навозе, и в перегное.
Крикливая, площадная поэзия города, конструктивистская замороченность, демонстрация словарного запаса (у кого больше) - это город.
А «нарочитая скромность Рубцова, его божественное простодушие», - это деревня.
Автор подобно истово верующему христианину, в своих текстах восходит порой до экзальтации. Для него Рубцов - бог.
Поэтические эссе Николая Васильева написаны искренне, эмоционально, - без чего  не обойтись в познании тайны творчества.
Восхищение, превознесение имени Рубцова – эти чувства изнутри текста высвечивают книгу от корки до корки как ларец с драгоценными дарами.
…
Автор любезно послал мне для отклика электронную версию своей книги, чем я и воспользовался. И пригласил на встречу в Москве, 17 июля в Доме творчества имени В. Поленова.
С первой частью этого послания я справился по мере сил. А от встречи вынужден был с сожалением отказаться по причине моего отсутствия в Москве в этот день. Желаю успеха, интересного разговора..