Багац против Нетаньягу

Глава I. Что случилось.

5 июля 2026 года правительство Израиля сделало то, чего в его истории ещё не было: сказало своему Верховному суду «нет». Суд восстановил полномочия одного из советов; правительство ответило, что постановление противоречит закону, а значит недействительно, и исполнять его не станет. Лидер оппозиции назвал это концом верховенства закона — «остаётся только власть». Но за газетной остротой лежит вещь куда более старая и общая, чем израильская политика. В ту минуту, когда правительство отказалось подчиниться, наружу вышло то, что обычно скрыто: у суда нет армии. Его постановление — слова на бумаге. Оно исполняется не потому, что за ним стоит сила, а потому, что подчиняться ему привыкли. Александр Гамильтон сказал это ещё в 1788 году: судебная власть «не располагает ни мечом, ни кошельком», она слабейшая из трёх, ибо в самом исполнении своих решений зависит от исполнительной. Кризис ничего не сломал — он обнажил то, на чём система стояла всегда.

---

Я слежу за этим противостоянием давно — и давно замечаю за публичной дискуссией одну и ту же беду: она никуда не движется. Стоит правительству и суду сойтись лбами, как всё немедленно сваливается в привычную колею. Условные левые в очередной раз выкладывают своё возмущение, условные правые ставят их на место, и так по кругу — разряд эмоций вместо мысли. Меняются поводы, - реплики те же. За годы этой перебранки не прибавилось ни одной новой идеи.

Меня в этом сюжете занимает не то, кто победил в сегодняшнем раунде, и кто заслуживает большего сочувствия. Меня занимает вопрос, на котором вся свара, сама того не зная, стоит и который куда старше и Израиля, и нынешних партий: кто в государстве говорит последнее слово — и что вообще заставляет это слово принимать как обязательство к исполнению. Стоит задать его всерьёз, и знакомый спор левых с правыми оказывается поздней мелкой рябью над задачей, которую человечество не смогло разрешить нигде.

---

## Старейший вопрос: кто устережёт сторожей

Вопрос древний. Ювенал бросил формулу «кто устережёт самих сторожей» (quis custodiet ipsos custodes) по домашнему поводу — про стражу, приставленную к неверной жене, — но она мгновенно переросла повод и стала формулой регресса власти: кого ни поставь надзирать над сильными, встаёт вопрос, кто надзирает над ним. Любой ответ только передвигает вопрос на шаг.

Впервые в Европе его продавили в лицо государю в 1607 году. Английский судья Эдвард Кок столкнулся с королём Яковом I, который желал судить дела лично — как наместник Бога на земле. Кок возразил: дела решаются не природным разумом короля, а «искусственным разумом» права, которому учатся долгими годами; и даже король стоит «под Богом и законом» (формула старого юриста Брактона). Здесь ясно сказано, что закон выше воли правителя. Но этим вопрос не закрыт, а лишь сдвинут: если последнее слово не за королём — то за кем, и что удержит уже его?

## Два способа, которыми общества дали ответ

Обществам известны два системных решения, и они противоположны.

Первое — отдать последнее слово избранному парламенту. Британия построила доктрину парламентского суверенитета (её классик — Дайси): ни один суд не вправе отменить акт парламента, у судей нет права вето. Тем самым тупик «суд против правительства» в британском виде попросту не возникает — последнее слово всегда у законодателя. Цена известна: права граждан держатся на самоограничении большинства; юридически решительное большинство может почти всё, а Британия веками жила вообще без писаной конституции, на договорённостях и привычке. Решение настоящее — но оно не устраняет проблему, а укрывает её в добрую волю тех, кто наверху.

Второе — отдать последнее слово суду. Америка изобрела это почти случайно. В 1803 году, в деле Марбери против Мэдисона, судья Джон Маршалл вывел, что суд вправе объявлять законы противоречащими конституции, — родился судебный надзор. И тут же обнаружилась его слабость. В 1832-м, в деле Вустер против Джорджии, суд признал права индейцев-чероки; президент Эндрю Джексон, по преданию, ответил: «Маршалл вынес своё решение — вот пусть теперь сам его и исполняет». Суд сказал своё слово, президент пожал плечами, чероки согнали с земли. Постановление без исполнителя оказалось бумагой.

## Веймарская дуэль

Теоретический поединок, который ложится на израильский случай точнее всего, случился в Германии в 1931 году. Два юриста спорили о том, кто должен быть «стражем конституции». Ганс Кельзен отвечал: страж — это конституционный суд, стоящий над схваткой, по образцу американского надзора; такой суд Кельзен и построил в Австрии в 1920 году — модель, на которую похож и израильский БАГАЦ. Карл Шмитт в книге «Страж конституции» возражал: нет, стражем должен быть тот, кто способен действовать в чрезвычайный момент, — президент, глава исполнительной власти; суд лишь говорит задним числом, а решать надо здесь и сейчас. За этим стояла знаменитая формула Шмитта: «Суверен — тот, кто решает об исключении». Веймар проверил спор вживую, и ответ Шмитта — исполнительная власть как последний страж — расчистил дорогу к 1933-му году. Урок тяжёлый: сделать конечным стражем того, у кого в руках меч, значит наделить меч неограниченной властью.

## Почему у задачи, возможно, нет решения

Любой порядок в конце концов упирается в одно из двух. Либо есть последняя инстанция, которую уже никто не проверяет, — суверен Гоббса, шмиттовский «решающий», всевластный парламент; тогда предел власти в пределе фиктивен. Либо последнее слово у суда — но его власть заёмная: она держится ровно до тех пор, пока держащие меч согласны подчиняться. Машины, которая принудила бы к последнему подчинению, нет ни в одной конституции. Это признал на дне своей теории сам Кельзен: у всякого правопорядка есть «основная норма», которую нельзя ни доказать, ни ввести в действие силой, — её приходится просто предположить.

Значит, на самом дне верховенство закона — не механизм, а общая вера и привычка сдержанности. Сила права не в том, что оно физически крепче, а в том, что достаточно людей ведут себя так, будто оно железное. Американский правовед Александр Бикель назвал сердцевину этой странности «контрмажоритарной трудностью»: почему горстка неизбранных судей вправе отменить волю избранного большинства? Убедительного окончательного ответа нет — есть лишь общее согласие играть по правилам. Разбирая, как умирают демократии, политологи Стивен Левицки и Дэниел Зиблатт назвали это неписаными правилами: взаимная терпимость и сдержанность — добровольный отказ пользоваться всей полнотой своей формальной власти. Вписать их в закон нельзя; на них сам закон и стоит.

## Клапаны, чтобы не доводить до голого «нет»

Устойчивые системы не устраняют регресс — они отводят давление, чтобы столкновение не превращалось в выбор «подчиниться или нет». Можно изменить саму норму: поправка к конституции переписывает правило, которое применил суд. Можно надавить политически: в 1937 году президент Рузвельт, раздражённый тем, что Верховный суд валит его реформы, пригрозил «упаковать» суд — добавить в него лояльных судей; суд, не дожидаясь, сменил позицию — «поворот вовремя, спасший девятерых». Можно встроить прямой клапан: канадская конституция 1982 года содержит «оговорку невзирая» (статья 33) — законодатель вправе открыто, обычным большинством и на пять лет, оставить закон в силе вопреки решению суда о правах. Это узаконенное неповиновение — но внутри системы, с оглаской и сроком, а не через «мы вас не признаём».

Ровно об этом — и израильский спор о «преодолевающей оговорке», и нынешняя тяжба вокруг полномочий юридического советника правительства: попытка передвинуть последнее слово, не переступая (пока) красную черту прямого отказа. Клапаны не отвечают на вопрос, кто главнее; они устроены так, чтобы этот вопрос не приходилось задавать в лоб.

Тяжесть этого дня не в том, что нарушено правило, а в том, что он показывает: постановление суда исполняется, потому что и пока подчинение ему — общая привычка. Ни одно общество не нашло сторожа для последнего сторожа. Те, что устояли, не разрешили парадокс — они сберегли привычку. Израиль сейчас пробует свою на прочность.

----

Глава II. Как проблему пытались решить другие народы

Первая половина этого разговора кончилась неутешительно: у задачи о последнем слове нет дна. Кого ни поставь конечным судьёй, встаёт вопрос, кто судит его; машины, которая принудила бы к последнему подчинению, нет ни в одной конституции. Но из этого вывода двадцатый и двадцать первый века сделали не пожатие плечами, а работу. Общества строили новые устройства, а мыслители предлагали новые ответы — и то и другое ради одного: чтобы столкновение суда и власти не превращалось в голый выбор «подчиниться или нет». Ниже — два слоя этой работы: что уже построено на практике и что обсуждают в политической философии. Ни один слой не отменяет тупика из первой части; оба лишь по-разному его обходят.

### Слабый суд: он поднимает флаг, а решает парламент

Главное изобретение века — выход из развилки «последнее слово у суда» против «у суда его нет вовсе». Между ними встроили середину: суд не отменяет закон, а помечает в нём нарушение прав, и последнее слово остаётся за избранным законодателем. Британский Акт о правах человека 1998 года дал судам «декларацию о несовместимости»: суд объявляет, что закон противоречит правам, но не трогает его — дальше дело парламента, менять или оставить. Новая Зеландия (Билль о правах 1990) пошла ещё мягче: суды толкуют законы в согласии с правами, но отменять не могут. Канада (Хартия 1982) держит обратный клапан — «оговорку невзирая», которой законодатель на пять лет оставляет закон в силе вопреки суду.

Учёные назвали это «новой моделью Содружества» (Гардбаум) и «слабой формой надзора» (Тушнет), а сам механизм — диалогом суда и парламента (Хогг и Бушелл, 1997): вместо того чтобы один орган ставил точку, они обмениваются ходами. Честная оговорка сразу: в Британии после декларации парламент почти всегда закон правит — то есть «слабый» суд на деле силён, но силён по привычке, а не по букве. Устройство работает ровно до тех пор, пока держится эта привычка — прислушаться к суду и самому исправить закон, который тот назвал нарушающим права; стоит парламенту начать оставлять такие декларации без ответа, и «диалог» кончается. Та самая привычка, на которой, как выяснилось в первой части, стоит вообще всё.

### Суд, которому верят: легитимность конструируют на входе

Если последнее слово всё-таки отдают суду, спор гасят раньше — на назначении судей. Немецкий Федеральный конституционный суд устроен так, что захватить его нельзя: судьи избираются большинством в две трети голосов в обеих палатах и сидят единственный двенадцатилетний срок без права переизбрания. Две трети означают, что ни одна партия не проведёт своих в одиночку — приходится договариваться; единственный срок означает, что судья не подлаживается под тех, кто мог бы его переназначить. Столкновение снимают до того, как оно возникнет, — согласием при найме.

Израильская тяжба идёт по тому же рычагу — кто назначает судей, — но крутит его в противоположную сторону. Чтобы понять спор, надо знать устройство. Судей всех уровней, включая Верховный суд, в Израиле выбирает Комиссия по назначению судей — девять человек, и места в ней исторически поделены между тремя силами: три судьи Верховного суда, двое политиков от власти (министр юстиции и ещё один министр) и двое от парламента, и двое независимых — представители коллегии адвокатов. Для назначения в Верховный суд вдобавок требовалось семь голосов из девяти: такого сверхбольшинства ни судьи, ни политики в одиночку не набирали, а значит, верхнего судью нельзя было провести без согласия другой стороны. Устройство, пусть слабее немецкого, всё же толкало к компромиссу.

Закон марта 2025 года это согласие упраздняет (он вступит в силу после ближайших выборов). Двух независимых адвокатов заменили двумя юристами, которых назначают уже политики — одного коалиция, другого оппозиция; а порог для Верховного суда снизили с семи голосов из девяти до простых пяти. Теперь коалиции, у которой в комиссии наберётся большинство, чужое согласие не нужно — она проводит своих судей сама. Винт тот же, что в Германии, но повёрнут ровно наоборот: там две трети голосов заставляют партии договариваться и делают захват невозможным, здесь простое большинство захват как раз открывает.

### Некоторые вещи — вне голосования: вечные статьи

Ещё один ответ — вынуть часть основ из-под досягаемости любого большинства. Немецкий Основной закон содержит «вечную статью» (79-я, часть 3): человеческое достоинство и сам демократический, правовой, федеративный строй объявлены неизменяемыми — их не вправе отменить даже конституционное большинство. За этим стоит идея «воинствующей демократии» (Лёвенштейн, 1937), рождённая прямо из падения Веймара: демократия вправе защитить своё ядро от того, кто пришёл бы разобрать её по её же правилам.

Израиль сымпровизировал неписаный вариант того же — и на нём видно, до чего такой предел хрупок. Начать надо с того, что у Израиля вообще нет единой писаной конституции: её роль играет набор Основных законов, которые Кнессет и принимает, и меняет — нередко обычным большинством. То, что в других странах защищено особой жёсткой процедурой, здесь правится почти как рядовой закон. Летом 2023 года коалиция так и поправила Основной закон о судебной власти: запретила судам отменять решения правительства и министров по причине их «неразумности» — отняла у суда давний инструмент, которым тот заворачивал явно произвольные шаги власти.

В январе 2024 года Верховный суд ответил беспрецедентно. Он не только отменил эту поправку голосами восемь против семи, но и постановил — двенадцатью против трёх, — что вправе отменять и сами Основные законы, если те подрывают самое существо страны как государства еврейского и демократического. Впервые в истории Израиля суд вычеркнул Основной закон. По сути суд собственной рукой провозгласил у страны неизменяемое ядро — ту самую «вечную статью». Но в отличие от немецкой, эту границу не вписал в конституцию народ: её объявили сами судьи. Оттого она прочна ровно настолько, насколько её признают, — и именно её власть теперь оспаривает. Вечная статья, которую держит не бумага, а рука судьи, хрупка.

### Ловить до того, как стало законом: французский путь

Франция долго избегала лобового столкновения иначе — проверяя законы заранее. Конституционный совет рассматривал закон только до его вступления в силу и лишь по обращению высших должностных лиц; забракованная норма просто не становилась действующим законом, и не было зрелища суда, убивающего закон, по которому люди уже живут. Реформа 2008 года добавила и последующую проверку — «приоритетный вопрос конституционности». Но исходная французская находка сама по себе — ответ: перенести контроль выше по течению, до того как норма стала жизнью.

### Отдать спор совещающимся гражданам: ирландский опыт

Самые раскалывающие вопросы — те, где партийная свара бесплодна заведомо, — Ирландия не отдала ни судам, ни парламентской перепалке. Она собрала Гражданское собрание: девяносто девять граждан по жребию, под председательством отставного судьи Верховного суда, которые несколько месяцев слушали экспертов и живые свидетельства, а потом выносили рекомендацию, выходившую затем на референдум. По вопросу об абортах (Восьмая поправка) итог собрания — около 64 процентов за — почти совпал с общенациональным голосованием, давшим 66. Это не конечный исполнитель и не новый верховный судья; это более убедительная процедура решить, кто прав, — такая, результат которой обе стороны готовы признать.

Глава III. Какие решения предлагает политическая философия

Теоретический фронт — это, по сути, один большой спор: кому по праву принадлежит последнее слово о правах — судьям или представителям народа. У спора несколько лагерей.

### Правовой конституционализм: последнее слово — суду

Позиция, которую ярче всех держал Рональд Дворкин: закреплённые права и судебный надзор — не ограничение демократии, а её опора. Суд — это «форум принципа», место, где права продумывают спокойно, вдали от страстей минутного большинства; права работают как козыри, которые бьют волю большинства, когда та на них посягает. Рядом — вариации: Джон Илай (суд чинит саму демократическую процедуру), Ролз, Хабермас, Акерман. Общий смысл: доверить конечное слово беспристрастному разуму суда надёжнее, чем большинству.

### Политический конституционализм: последнее слово — гражданам

Лобовую атаку на это повёл Джереми Уолдрон в работе «Ядро доводов против судебного надзора» (2006). Его мысль: если демократия приличная и права всерьёз чтит, у судей нет доказанного преимущества в том, чтобы находить в спорных вопросах правильный ответ, — а право отменять решение избранного законодателя вдобавок недемократично. Мы расходимся о правах добросовестно, и такие расхождения следует решать подсчётом голосов, а не приговором судьи. Ричард Беллами укрепил эту линию республиканской идеей свободы как отсутствия господства. Самое острое здесь: мы расходимся даже в том, кто должен разрешать наши расхождения, — и над этим вторым вопросом нет нейтрального судьи.

### Народ как последний толкователь: народный конституционализм

Ещё дальше идёт Ларри Крамер («Народ сам», 2004): отвергнуть верховенство суда как таковое. Конституция — документ народа; толкует её каждая ветвь, а последний толкователь — сам народ, как, по Крамеру, и понимали дело в ранней Америке. Эта традиция (Джефферсон, Линкольн) зовётся департментализмом: ни одна ветвь не связывает прочтением другую. Стоит заметить трезво: израильское правительство, отказывая суду, разыгрывает — каковы бы ни были его мотивы — грубую версию именно этой теории: «мы тоже читаем закон и говорим, что постановление ничтожно». Теория, которая всего лестнее оправдывает ход власти, — она же, оставленная без узды, и стирает всякий предел, как в первой части.

### Народ связывает сам себя: прекоммитмент

Особую опору правовому лагерю дал Йон Эльстер («Улисс и сирены», 1979). Улисс велел привязать себя к мачте, чтобы слышать сирен и не броситься к ним; так и народ связывает себя конституцией — закреплёнными нормами, требованием сверхбольшинств, судом — против собственных будущих порывов. Отсюда конечное слово суда оправдано как разумное самоограничение. Возражение Уолдрона: живущее большинство не привязывало себя само — привязали мёртвые, а мачта держит тех, кто на это не соглашался. Для одного человека за один вечер самопривязка ясна; для народа сквозь поколения — куда темнее.

### Ядро вне досягаемости, и последнее слово учредителя

Наконец, идея, что часть основ демократия вправе поставить выше любого большинства (воинствующая демократия, вечная статья) — это уже теория того устройства, что описано выше. А под всеми органами лежит старое понятие учредительной власти (Сийес): подлинное последнее слово не у суда и не у парламента, а у самого народа-учредителя — который, однако, «говорит» лишь в редкие мгновения основания и переоснования (у Акермана — «конституционные моменты»). Между этими мгновениями кто-то всё равно должен вести дом — и мы возвращаемся к тому же спору.

----

Ни один из этих ходов не отменяет регресса из второй главы; каждый лишь переносит последнее слово на другой уровень. Слабая форма надзора хранит мир, только пока парламент по своей воле правит закон, который суд назвал нарушающим права. Суд, которому верят, стоит на согласии при назначении, а решительная коалиция это согласие ломает. Вечная статья, не написанная народом, крепка ровно настолько, насколько её признают. А самый глубокий теоретический спор — Дворкин против Уолдрона — сам есть честное неразрешённое расхождение о том, кто должен разрешать расхождения, и нейтрального арбитра над ним нет. Фронтир — это не решение задачи, а набор лучше устроенных способов не доводить её до эмоциональной эскалации. Израильское общество сейчас проходит эту проверку вживую: что откажет раньше — институты, которые оно построило, или неписаная привычка им подчиняться, на которой всякий институт в конце концов и держится, или же суд и меч смогут договориться - через создание системы, дающей возможность правительству пусть и не отменять решения суда - но хотя бы легально откладывать их исполнение - чтобы давление обязательных но отложенных законов росло экпоненциально таким образом, чтобы взорваться в какой-нибудь момент в будущем и наконец-то похоронить под своими обломками вообще всех.


У сложных проблем нет решения. МОжно пофантазировать а тему, что часть управления - правда непонятно какую - в определённых ситуациях должны брать на себя религиозные институты. Только неизвестно как это делать - потому что если они начнут вторгаться напрямую - они превратятся просто в очередную политическую партию. Плюс, у евреев нет единого авторитета, как у иранцев, например. А учитывая структуру Иудаизма - там столько всяких течений - от топчущих флаг Израиля до яростных поклонников Нетаньягу - что даже сама идея отдать религии на откуп часть управления по медиации подобных конфликтов - выглядит как желание подкинуть в пожар бензинчику.

Остаётся только честная война всех против всех.

Единственная основа Израиля - это армия, которая в силу разных исторических причин, оказалась создана хорошо образованными и опытными людьми, получившими военный и всякий прочий другой опыт на полях сражений Российской Империи. Всё остальное - включая религию - это бесконечный межклановый срач. Посуда громко звякает - пока стоит в шкафу. Видимо, только по этим соображениям - вообще никак не связанным с правом - нужно поддерживать Нетаньягу. Назовём этот концепт - *мёртвой рукой Йонатана* - и будем его наконец продавливать, честно вгрызаясь в глотку своим политическим оппонентам - и латая при этом прокушенную свою.