Флешбэк часть 1

8 лет назад

   Когда земля вырвалась из-под колес, он не понял ничего. Только что он видел дорогу, бесконечно унылое полотно, петляющее среди бесформенных пустошей и еловых лесов, внезапно оглушающих потусторонней тьмой. Попадались сгорбленные козырьки автобусных остановок и мелькали редкими окошками безлюдные поселки, струилась по сухому асфальту и разбегалась по сторонам поземка. Снежная крупа билась в стекло, металась в свете фар и уносилась в неожиданно густые сумерки, обрушившиеся на смену невнятному дню.

   Он все еще слышал голоса, чувствовал запах табачного дыма, наплевать всем на запрет, в том ресторане, в убогой стекляшке, где бывшие одноклассники собрались отметить юбилей выпуска, под плач шансона он уже попрощался с ней. Теперь его ничто не держит, больше нет смысла. Он не справился, он неудачник. И он понял, что больше не будет думать об этом, просто не в силах. Закрыл глаза, возможно, отпустил руль, только на миг, на одно ускользнувшее в бездну мгновение.
Сначала было необыкновенное ощущение: будто что-то оборвалось, как натянутая до предела струна, взвизгнуло пронзительно. В образовавшемся вакууме он только успел отметить, что не слышит привычного гудения зимней резины по асфальту. Ему почудилось, это полная свобода, долгожданный покой, но тишина звенела надрывно, устрашающе, а затем все пришло в неожиданно стремительное и непредсказуемое по траектории движение: закружилось, замелькало, заскрежетало душераздирающе, глухо шлепалось, хрустело, звенело разбитыми стеклами, лязгало, рвало на части металл, а ему казалось, что и его сердце.
Он не понял ничего.

   Тут же возникла неизвестно откуда взявшаяся сухая трава, снег, который вспыхнул в лицо, ослепил неожиданным белым. Он успел со всей силы вжаться в спинку сидения. В захватившей его круговерти каких-то предметов, парящих, как в невесомости, его собственных рук, пытающихся удержать бесполезный руль, улетающего в сторону леса лобового стекла и ворвавшегося в салон ветра; среди всполохов света и черной, как смерть, пелены он ничего не ощущал, ничего не боялся. Он жаждал развязки.




                Часть 1


                Глава 1
 
   Алька

   Из своей прежней жизни она помнила мало: пижаму с Винни Пухом; золотой корабль на шпиле, видимый из окна на кухне, и если встать на цыпочки, то и с кровати в спальне; страшного монстра – алоэ на подоконнике за шторкой. И еще светильник в виде улыбающейся звёздочки, прямо над собой, на стене – можно руку протянуть и потрогать её гладкий луч. А еще, возможно, это не она помнила, скорее всего, бабушка рассказывала, что Алей она назвала себя сама, не могла выговорить свое полное имя правильно, маме понравилось.

   Это все, что у Альки осталось от мамы, только эти воспоминания. Аля часто пыталась воскресить в памяти еще что-нибудь: как мама двигалась, чем любила заниматься, как она говорила. Но Алька совсем не помнила мамин голос. Перед глазами проплывали тени незнакомых людей в тёмных одеждах, которые её, Альку, почему-то очень жалели, но не пускали к маме; и комната соседки, у которой Аля провела почти весь день, и то, как тётя Лёля всё время прикладывала к слезящимся глазам клетчатый платочек и гладила Алю по спине слабой, подрагивающей рукой, пытаясь угомонить её, уже отказавшуюся от дневного сна. Альке так и не объяснили, где мама, лишь потом, через несколько лет, бабушка рассказала, что мама умерла от неизвестной разновидности гриппа.

   Девять счастливых лет Алька жила с бабушкой, в маленьком провинциальном городке на берегу небольшой извилистой речки. Здесь всё было маленькое: домишки, вросшие в землю, заборчики, защищающие палисадники разве что только от гусей, бабушка, которую к одиннадцати годам Аля переросла уже на полголовы.
   
   В одноэтажной школе в классах стояли старые парты, с откидывающимися крышками и забавными лунками для чернильниц – в них так удобно умещался ластик. Парты и лавки каждое лето красили в нежно-голубой цвет, а на школьном дворе был разбит огород, где ребята вместе с учителями выращивали овощи и зелень. Здесь все знали друг друга, дети гуляли самостоятельно, большими ватагами, а в кинотеатре перед сеансом выступал местный хор.

   Альке хорошо жилось с бабушкой в её крошечном домике с двумя комнатами. Они вместе хозяйничали на кухне, сообща решали, как распределить их нехитрые доходы (бабушкину пенсию и Алькино пособие), перешивали старые мамины платья и даже смастерили для Али очень элегантную шубку.

   Девочка никогда не скучала, у нее всегда была куча планов, ей хотелось всего сразу, она разрывалась от желания бежать и тут же задыхалась от восхищения, заметив что-то обычное, но показавшееся волшебным, замирала, чтобы рассмотреть внимательно.

   Она видела необыкновенные сны, лишенные смысла, сюжета, но необъяснимо прекрасные. Ей слышалась волшебная мелодия, её душа рвалась куда-то, она сама не понимала куда. Иногда в предрассветном тумане или в шуме далёкой вечерней электрички Алька улавливала знакомые ощущения, те, из снов, старалась вдохнуть их как можно глубже, жадно, трепеща от восторга и наслаждения. Она чувствовала всё остро, на пределе эмоций, не только душой, но и кончиками пальцев, ноздрями и нежной кожей губ.

   Всё вокруг приобретало новый смысл, у каждого предмета, растения, жука – был свой секрет, который хотелось разгадать. Алька могла часами созерцать хрупкую головку репейника, прицепившегося к рукаву, разглядывая строгую последовательность в переплетении его цепких щупалец; или долго в задумчивости водить ладонью по стене, каждым миллиметром кожи ощупывая все её неровности и прохладу, скрытую под тёплым слоем потрескавшейся краски. Она пугала молодую учительницу, когда, пропустив упреки по поводу неаккуратного и неполного домашнего задания (что-то отвлекло, вот и не доделала), Аля вдруг протягивала руку и гладила мягкую ткань её жакета или задумчиво водила кончиками чутких пальцев по рыхлой коже её сумочки, ощущая выпуклости замысловатого шва, и прохладу застежки, и малейшие заломы.

   – Аля, ты не стараешься, но я же знаю, ты можешь работать лучше! Ты меня слышишь? Тебе неинтересна математика? Давай подумаем, как сделать, чтобы стало интересно! – Елизавета Андреевна, была терпелива и внимательна к каждому из своих учеников, но эта неординарная девочка нравилась ей особенно. Как и все дети, Аля была шумной, немного неряшливой, временами забывчивой, иногда невнимательной, но необыкновенного цвета глаза девочки светились любознательностью, а живой ум помогал ей выкручиваться из любой ситуации.

   Учительница многократно не без удовлетворения наблюдала, как вызванная к доске, совершенно не подготовленная к уроку Аля некоторое время растерянно вглядывалась в задание, кусая губы и потирая кончик аккуратного острого носика. Казалось, что сегодня её ждет полный провал: она даже могла повернуться к окну и некоторое время задумчиво смотреть на дубовый лист, отчаянно цепляющийся за промёрзшую ветку. Потом, упрямо встряхнув всклокоченной головой с вечно растрепанными косами, которые бабушка упорно стягивала лентами, Аля уверенно брала мел и, посмотрев на него пару секунд, выдавала абсолютно верное решение.
Именно поэтому про себя Елизавета Андреевна решила, что будет наблюдать за этой девочкой и помогать ей по возможности. Именно Аля чаще других детей вызывалась к учительнице на дом для воспитательной беседы.

   Обе любили эти встречи, когда после непродолжительной «обязательной» части, обычно состоящей из нарочито строгого воспитательного монолога о пользе знаний и необходимости взяться за ум, они переходили к чаепитию. Из белого буфета доставались чашки с розочками, пузатая сахарница с позолоченной ручкой, вазочка с яблочным вареньем, присланным мамой учительницы из далекой холодной Вятки, и свежайший нарезной батон. Нехитрое угощение казалось самым изысканным лакомством, маленькая опрятная квартирка учительницы – роскошным домом, а сама Елизавета Андреевна была настоящим Алькиным другом, даже больше чем другом.

   – Иногда мне кажется, – лукаво прищурившись, говорила учительница, – что ты специально не учишь уроки, чтобы я тебя поругала... – И, взглянув на ставшую хитрющей физиономию своей ученицы, сразу убеждалась в справедливости своей догадки.

   Здесь, в этом уютном городке, где каждая маленькая улочка была свидетелем больших Алькиных приключений: с друзьями, с которыми играли вместе в овраге, рвали яблоки в заброшенном саду, бегали купаться на речку, хоть и запрещалось без взрослых; с бабушкой, самой родной и любимой; с учительницей, которая, девочка была уверена, похожа на маму, – здесь Алька была абсолютно счастлива, и казалось, что по-другому и быть не может и что так будет вечно. Но очередная зима, почти бесснежная, ветреная и темная, испортила все: бабушке нездоровилось, она стала всё чаще оставаться по утрам в постели, иногда не вставала по нескольку дней. Девочка гнала от себя страшное видение – свёрнутый в рулон полосатый матрас на пустой маминой кровати и занавешенное простынёй зеркало её туалетного столика.

   Аля перестала ходить в школу – она боялась оставить бабушку одну. Та лежала в своей узенькой железной кроватке с облупившейся зелёной решётчатой спинкой, такая крошечная, худенькая, прозрачная. Аля боялась, что скоро та совсем исчезнет, станет невидимой, растворится в белых простынях. Бабушка упорно отказывалась от помощи врача – она запретила девочке звонить в поликлинику. Тётя Нина, дальняя бабушкина родственница, которая иногда их навещала, пыталась её переубедить, Елизавета Андреевна тоже пыталась, но безрезультатно. Бабушка обещала: наступит весна и она, как прошлогодняя травка, снова оживет и потянется к солнышку.
   
   Только бы дождаться весны.

                ***

   То утро было волшебным: нетерпеливое весеннее солнце ворвалось в окно с рассветом, оно еще не поднялось высоко, но уже предвещало яркий день. Солнце встречали птицы, они начали щебетать еще в темноте, им так хотелось быстрее начать новый день! Птицы разбудили Альку, девочка сначала не поняла, что происходит, а потом увидела – сосульки! Они наросли за ночь, целый ряд, как бахрома, но сейчас уже оттаивали, вниз стекали капли воды, все быстрее, быстрее, они тоже мечтали поскорее растопить остатки зимы.

   Ветер принес запах весны, свежий, легкий, радостный: нагретых на солнце еще немного влажных досок; оттаявшей черной земли; воды, прозрачной, сверкающей на хрустальных сосульках. Уже стали заметны нетерпеливые макушки первоцветов и слабые былинки. Хотелось надышаться ароматом близкого соснового леса и реки, еще холодной, немного схваченной сверху слабым льдом, но уже бьющейся, прорывающейся из-под него. Солнце торопит, щебетание птиц все громче, стук капель по карнизу – все отчетливее, ветер ворвался в комнату, откинул занавеску, девочка не могла больше оставаться в постели, она отбросила одеяло и вскочила. Она кинулась к окну, залезла на стул, распахнула пошире форточку, Алька вдыхала весну, наполнялась ею, и было так хорошо, словно ничего прекраснее нет на свете!

   – Бабушка, бабуля! – закричала она, соскакивая со стула, запинаясь одной ногой, не попавшей в тапочек сразу, сбросив и второй, на ходу запахивая кофту (ночью не топили, в комнатах затаилась зимняя прохлада). – Бабуля, смотри, сосульки! Скорее, они уже тают!

   Девочка вбежала в бабушкину комнату:

   – Бабуль, весна, слышишь! Уже весна, вставай!

   В комнате весны не было, там было сумрачно и холодно. И тихо.
Алька ещё с порога заметила, что бабушка как-то изменилась и вообще перестала быть похожа на себя, на ту, которую Алька так сильно любила. Бабушка лежала, утопая в тени небытия, уже бесцветная, хрупкая, а девочка стояла на пороге, не могла пошевелиться, и холод, проникающий через босые ступни от ледяного пола, медленно расползался по венам и сковывал ужасом её сердце. Алька не могла оторвать взгляда от пепельно-серого лица, это какое-то недоразумение: вместо бабушки в кровати лежала уродливая кукла, сморщенная, остроносая. Неживая.

   Как-то сразу, в одно мгновение, всё изменилось, стало происходить что-то несуразное, непонятное, страшное: в доме хозяйничали соседи и совершенно незнакомые люди, темные, деловитые. Альку все время куда-то перемещали, ей говорили: сядь здесь, иди туда, стой рядом. Она безропотно все исполняла, не плакала, ни о чем не думала, проваливалась в темноту, и опять ею командовали, ее переставляли, пересаживали, заставляли есть и пить безвкусное, никто ничего не объяснял, но она теперь понимала все сама. Она понимала, что бабушки больше нет, она умерла.

   В церкви был приятный запах, там было тепло. От унылых голосов высокого священника с куцей рыжей бородкой и двух бледных женщин в платочках хотелось плакать, Аля проглотила подкативший к горлу комок. Тетя Нина не отпускала, сжимала ее плечи, всхлипывала прямо в ухо.

   На кладбище было грязно, скользко, пахло хвоей. Бабушку так и оставили с некрасивой жесткой полоской на лбу. Ее сложенные на груди руки были маленькими, меньше, чем у Альки. Бабуля совсем утонула в обитом черной материей ящике, внутри все было заполнено белой тканью, такими дешевыми синтетическими занавесками, блестящими и безвкусными, бабушка ни за что бы на такое не согласилась, но ее не спрашивали. Девочке безумно хотелось дотронуться губами до покрытой нежной сеточкой морщин щеки и вновь ощутить запах розовой воды, которой была пропитана вся бабушкина одежда. Но, склонившись для поцелуя, когда ей велели, Аля наткнулась на холодно-скользкую и гладкую, неживую кожу и незнакомый запах мира. Отчаянные рыдания клокотали в горле, сдавливали грудь, но не вырывались, только все сильнее каменело внутри, до боли, девочка онемела, оглохла и только удивленно таращила абсолютно сухие, внезапно потемневшие глаза.

   По углам бабушкиного домика шептались темные тени, соседи все еще хозяйничали на кухне: достали из серванта парадный сервиз и пили из сине-золотых чашек компот из сухофруктов. Аля слышала обрывки фраз, не понимала их смысл, только отмечала про себя отдельные слова: дом, девочка, интернат. Тетя Нина рылась в ящике с бумагами.

   Але было все равно, что происходит сейчас и что будет с нею дальше, она не думала об этом: всё виделось настолько нереальным, словно она была больна и из-за высокой температуры ей снился тяжёлый сон, бесконечно длинный и абсурдный. Она не могла заставить себя проснуться, только старалась защититься от надвигающегося кошмара, усилием остатка воли возводя преграду от наваливающейся снаружи бесформенной массы, состоящей из незнакомых людей, непонятных слов и необъяснимых событий. На это уходили все ресурсы её некрепкого организма, и девочка чувствовала, как с каждой минутой слабеет и сереет, совсем как бабушка в своей кроватке. Алька пыталась поплотнее запахнуть свой кокон, чтобы сохранить остатки той, прежней, счастливой жизни, которая становилась теперь просто дорогими для неё воспоминаниями. 

   Прижавшись спиной к пёстрому коврику, висящему на стене над её кроватью, девочка лежала, свернувшись калачиком, обхватив руками колени, завёрнутая в бабушкин серый пуховый платок. Просто лежала и ждала, когда же все уйдут и оставят её в покое, когда закончится этот кошмар.

   Когда появился участковый из поликлиники, старый доктор, Аля забеспокоилась, но не было сил протестовать, и пришлось стерпеть все его манипуляции, включая и болезненный укол. Буквально через несколько минут девочка почувствовала, как тяжёлое «нечто» ослабляет своё давление, звон в ушах затихает, она расцепила затёкшие руки, почувствовала, как отпустило в груди и в животе, перестало саднить горло. Сквозь внезапно прорвавшийся поток слёз, Алька чувствовала, как старый доктор гладит её подрагивающей ладонью по волосам: «Ну вот и хорошо, ну вот и славно...» Засыпая, она подумала, что ей уже знакомо это ощущение.

   На следующий день её разбудило все то же весеннее солнце, прокравшееся сквозь неплотно задёрнутые занавески. Алька тихо выбралась из-под слишком тёплого зимнего одеяла и босиком, стараясь не разбудить тётю Нину, спящую на диване, пробралась на кухню. Здесь всё было не так, неправильно: на расстеленном на столе полотенце сушились парадные чашки, сахарницу забыли убрать в шкаф, а на холодильнике в клетке обиженный попугай сидел напротив пустой кормушки. Алька накормила Кешу и в качестве утешения почесала ему под клювом, повесила на крючки две сшитые ею в виде сердец прихватки, убрала в буфет чашки и сахарницу, унесла в коридор лишний стул и включила радио.

   Алька чувствовала жуткий голод: намазала маслом два куска хлеба – чёрный и белый, запила горячим чаем, но без молока (скисло...), сунув в сумку несколько тетрадей и учебников, успела улизнуть в школу до того, как тётя Нина выбралась из комнаты.

   Было уже поздно, нужно было спешить, но вот со скоростью у Альки что-то случилось – сперва это даже показалось забавным: она делала обычный, широкий шаг, но нога только чуть приподнималась над землёй и, задевая пыль подошвой, тут же опускалась снова на землю. Как во сне, когда стараешься бежать, быстро-быстро работаешь ногами, но зависаешь на месте и даже пытаешься оттолкнуться от воздуха, как от воды, но всё тщетно. Так и сейчас: Алька прикладывала неимоверные усилия, чтобы двигаться быстро, но на самом деле только медленно, по-старушечьи, ползла по обочине дороги. И, уже совсем не забавно, темнело в глазах – приходилось останавливаться и ждать, пока восстановится зрение и дорога, дома, деревья прекратят свой хоровод. Бутерброды в желудке тоже не находили покоя, пришлось дышать ртом, чтобы прогнать нахлынувшую дурноту.

   Аля остановилась, делая вид, что ищет что-то в сумке, а на самом деле прикидывая, хватит ли её цыплячьих силёнок, чтобы добраться до школы. И желательно сделать это засветло... Назад было значительно ближе – она прошла всего пару домов, но вернуться туда, где всё, от почерневшего напёрстка до старинных ходиков, напоминало о бабушке... Где каждое полотенце в шкафу хранило запах её любимой розовой воды и под кроватью так и остались стоять её теплые войлочные тапочки...

   С горем пополам Алька всё же добралась до школы, хотя и с пятнадцатиминутным опозданием.

   – Егорова, ты чего явилась? Ты же вроде как болеешь? – удивился историк. Алька хотела ответить – правда, она не успела придумать, что именно, – но вышел только несвязный хрип. Она закашлялась и без разрешения плюхнулась на своё место – стоять больше не могла.

   – Ладно, вернёмся к уроку. – И учитель продолжил описывать детали какого-то неизвестного строения в Древнем Риме.

                ***

   Потянулись пустые безрадостные дни. Алька отчаянно мёрзла, практически всегда: и днём, в школе, и под лучами тёплого солнца, и особенно ночью – просыпалась от сковывающего холода, сворачивалась поплотнее в комок, пытаясь согреть руками ледяные ступни.

   Как-то, словно не спросив Алькиного мнения, разбушевалась весна, и всё кругом расцвело: мгновенно покрылись зеленым пушком старые липы, высаженные вдоль улицы в честь первого полета человека в космос, высохли лужи, и грязь превратилась в пыль, ещё не сдерживаемую слабенькой травкой. Город атаковали стаи шустрых дроздов, шумных галок и деловитых грачей, которые избрали его перевалочным пунктом перед дорогой домой, на север.

   Алька даже с удовольствием ходила в школу, потому что там-то ничего не изменилось: шумели на задних партах мальчишки, шептались уроки напролёт девчонки, играли в чепуху на перемене, ели сворованный из столовой серый хлеб и забирались в кабинет биологии, чтобы посмотреть на скелет. Она полюбила дежурить по классу после уроков: с удовольствием намывала парты и оттирала с нового линолеума коварные чёрточки, а ещё помогала Елизавете Андреевне проверять тетради, возила в тачке уголь для школьной котельной и с наслаждением мела площадку перед крыльцом.

   А бывать дома Алька не любила. Там теперь была тётя Нина, и она всё делала неправильно: путала полочки в посудном шкафу, покупала непривычное молоко и невкусный творог, загубила бабушкины фиалки и простудила сквозняками Кешу. Теперь у дома даже запах был другой, от бабушки оставалось все меньше и меньше. Алька как могла пыталась поддерживать привычный порядок: маниакально следила за правильностью расстановки чашек, перевешивала полотенца, приглушала звук радио до приятного лёгкого бормотания и следила, чтобы бабушкины тапочки стояли под её кроватью. Тётя Нина качала головой, но ничего не говорила.

   А потом они отдали Кешу в школьный живой уголок, собрали вещи, заперли дом и поехали куда-то на поезде. Альке было всё равно, она не спрашивала, куда они едут. Тётя Нина причитала на противоположной лавке в полупустом плацкарте и перебирала какие-то бумаги, сложенные в потрёпанную картонную папку. Потом девочка долго ждала в коридоре то ли школы, то ли поликлиники, где противно пахло половыми тряпками, сыростью и тушёной капустой; была подвергнута бессмысленному допросу со стороны лысого дяденьки в весьма потрепанном костюме и унизительному осмотру недр своей пышной шевелюры. Но больше всего ей запомнилось, как после она тащила свой чемодан по длинному гулкому коридору, и скрип неровных рыжих половиц заглушал рыдания тёти Нины, оставшейся позади.

   Помятый дяденька втолкнул Альку в светлую комнату, где рядами стояли кровати, разделённые выкрашенными в зелёный цвет щербатыми тумбочками, пузырились бесцветные обои на стенах и уныло свисали с окон серо-жёлтые мятые занавески. Ей никто ничего не объяснил, Алька не понимала, что происходит. Какая-то тётенька забрала чемодан, заставила вымыть руки в холодной комнате, где пахло хлоркой, блестели белые умывальники вдоль стен и висело на крючках с десяток драных полотенец.

   Столовая была похожа на школьную: те же длинные столы, покрытые разрисованными клеёнками и неудобные узкие, ощетинившиеся будущими занозами лавки. Когда Алька прошла после невкусного холодного завтрака по коридору, она не обнаружила в пустых комнатах других детей. «Странная школа», – подумала она и решила, что это не школа, а детский лагерь, как в смешном кино, которое они с бабушкой смотрели по телевизору. Только хоть кино и было чёрно-белое, там всё выглядело намного симпатичнее...



                Глава 2


   Летом воспитанники детского дома разъезжались: кого-то забирали родственники, некоторым не повезло попасть в санаторий. Альку отправили в спортивный лагерь, но ее не радовали ни походы, ни вечера у костра, она была словно во сне, вялая и апатичная. Она не могла смириться с тем, что ее счастливая жизнь, ее прекрасное детство – все было так безжалостно поломано, так грубо отобрано у нее, все осталось там, в бабушкином доме. С ее вещами, ее запахом и мамиными фотографиями. Алька никогда не простит этого тете Нине.

   В августе все ребята вернулись в унылые стены детдома. Но это место нельзя было назвать домом, нет, Алька никогда бы не назвала. Это была тюрьма. Алька не могла тут дышать, не могла спать, не могла привыкнуть. От воспитанников требовалось быть одинаковыми, «как все». «Ты что, не как все? Особенная, что ли?» – самые частые обвинения. «Да, я не как все, не такая, как вы, я особенная!» – хотелось кричать ей, но Альку все время заталкивали назад: в общий ряд, в единый строй, в шеренгу по росту. Девочка была уверена, что она исчезает, вот уже бледнеет и усыхает ее рука, Альке стало жутко, ей показалось, что она сейчас умрет, как бабушка. Ее руки ссохнутся, ноги исхудают и превратятся в ходули с несуразными коленями, впадут глаза и все лицо покроется морщинами, Алька видела таких людей в страшном фильме про войну – таких маленьких старичков, детей, которые обречены умереть. Она очень не хотела умирать, не хотела раствориться в толпе воспитанников.

   За окном тихо угасало лето: замерзало инеем в предрассветные часы, запутывалось в желтеющей листве, поднималось туманом к сизым тучам. Там, за забором, за унылым бетоном, что скрывает от пленников остальной мир, настоящую жизнь, за пустырем, за перелеском, полем, оврагом – там течет река. Тихая, неширокая, вяло петляет между холмами. За гладью реки – высокий берег, испещренный норками стрижей, дальше не видно, неизвестно, что там дальше, но, несомненно, там что-то есть.

   А здесь нет ничего. Ничего хорошего, красивого. Родного.
Дыхание перехватило от спазма, от обиды: почему так? Почему все разрушилось, за что ей всё это? Ей нужно туда, за реку, вырваться, сбежать, там её цель, там спасение!

   Алька не могла больше ждать и, позабыв о беспокоившей её так некстати появившейся вчера простуде, свесила ноги с подоконника и, оттолкнувшись как следует, чтобы не наткнуться на пластиковый заборчик, спрыгнула вниз. Она упала неудачно, уткнулась коленями во влажную землю, а руками в драгоценный цветник, выращенный одной из уборщиц вопреки стараниям «маленьких вандалов», как та причитала, подвязывая очередной затоптанный гладиолус. Алька не чувствовала боли в исцарапанных ладонях, она вскочила и, пытаясь отряхнуть с ночной рубашки чернозем, понеслась по почти осенней, жёсткой от инея траве.

   Она бежала сквозь туман, потом ворвалась в полумрак леса, ветви хлестали по лицу, рвали волосы, она не замечала. Быстрее, туда, где за рекой поднимается солнце, где спасение! Алька уже выбивалась из сил, казалось, её преследуют страх, горе, её плен.

   Вот овраг, вот небо бескрайнее, река в дымке... и крик, отчаянный и безнадежный, во всю силу её лёгких, этот крик вырвался вдруг, отразился эхом от глади густой воды, от высокого противоположного берега, от свободы там, за холмом, свободы, до которой ей не добраться.

   Алька замерла на краю оврага, перерезающего путь. Она чувствовала, как что-то уходит, самое важное, то, что ее наполняло, кажется, это она сама, ее суть. Прямо сейчас, вот отсюда, из груди, она не может это удержать, и от неотвратимости потери ей становилось жутко. Она не плакала. Подул холодный ветер. Одинокая синица тоскливо пиликала где-то вдалеке.

   Алька знала: она не в силах ничего изменить. Вся её прежняя и счастливая жизнь, внезапно оборвавшееся детство не принадлежат ей больше.

   Некуда бежать.

   Она заложница теперь.

   Надо возвращаться.

Когда Алька вернулась в детский дом, она поняла, что все уже на завтраке, и сразу возникла трусливая мыслишка не ходить в столовую и на какое-то время оттянуть неминуемое наказание, но, вбежав в спальню, почувствовала грубую хватку: ее держали крепко сзади за шею. Пытаясь выкрутиться, девочка рванулась и замахнулась было рукой на неизвестного обидчика, когда, к сожалению поздно, поняла, кто это. Возвращение в реальность было настолько бурным, что она не смогла сдержать поток злых и горячих слёз.

   – Так... –Голос не предвещал ничего хорошего. – Это кто это у нас такой деловой? Вернулись с утреннего променада, мадемуазель? Хотите теперь испить кофейку и закусить круассаном? А почему в ночном костюме? И где ваши хрустальные туфельки?

   Сбитая с толку, Алька замотала лохматой головой, пытаясь вникнуть в смысл слов «променад» и «круассан», а также не совсем понимая, что значит «испить», но уловив издёвку в тоне, начала медленно втягивать голову в плечи и попыталась освободиться от руки, по-прежнему крепко державшей её сзади за шею.

   – Я... Сергей Сергеич... хотела... не могла... я... – Она судорожно пыталась придумать оправдание, но внезапно ощутила ужасную слабость и даже почувствовала, как холодный пот выступил на лбу. Дрожащей рукой Алька оттянула ворот сорочки, который вдруг стал давить на горло, и, не в силах предпринять ещё одну попытку хоть как-то оправдаться, бессильно опустила руки.

   В одно мгновенье ей стало всё равно, что будет дальше, и девочка медленно опустилась на пол, не заметив даже, как внезапно освободилась от железной хватки директора.

                ***

   Ангина спасла ее от неминуемого наказания, впрочем, ей было все равно: хуже уже нечего придумать, она уже наказана тем, что живет здесь. Две недели в бреду, охваченная ознобом, терзаемая жаром, приступами головокружения и адской болью, раздирающей горло, Алька не могла произнести ни слова. Но даже почти ничего уже не соображая от слабости, она ни на секунду не теряла тех, самых важных, осязаемых воплощений её боли от потерянной свободы: прикосновения холодного кома земли к ступне, резкого удара ветки по озябшей щеке, острого, грубого глотка воздуха, застревающего в горле.. И еще соли собственных слёз на кончиках пальцев.

   Алька знала, что заболела не оттого, что бегала босиком по холодной земле. Она заболела от унижения, от бесцеремонного обрушения ее мира, от несвободы. Но Алька была уверена: она найдет, что им ответить, еще никому раньше не было позволено так обращаться с ней, и никому впредь позволено не будет. Она вырвется отсюда, не останется здесь, ни за что! Потому что она не такая, как другие дети, Алька чувствовала, что судьба уготовила ей нечто большее. У нее есть время (сказали, что продержат минимум неделю, после того как спадет температура, значит, еще ровно семь дней), она придумает, как отсюда выбраться.

   Но на реализацию блестящего плана, что был разработан всего за неделю, ушли долгие, невыносимо бесконечные четырнадцать месяцев. Альке пришлось закрыться от реальности броней собственной самодостаточности. Сверстники её сторонились, взрослые считали своенравной и капризной. Но Аля не смирилась с существованием в этом убогом детском доме, со своим статусом сироты, с подачками благотворителей и постоянным страхом наказания… 

   Наконец она вырвется отсюда, настал последний день в тюрьме. Проснувшись рано, Алька улыбнулась: ведь она больше не будет бледной помятой детдомовкой, не станет надевать куцые обноски, тем более делить одежду с другими девочками, как это тут, оказывается, принято; не будет есть из щербатых тарелок, пить бурду вместо кофе, к которому ее пристрастила бабушка, только по выходным, но нормального кофе. И Алька не пойдет работать на фабрику уродливых железок, куда отправляют всех после девятого класса. Она планирует сама управлять своей жизнью, поступит в институт, как мечтали с Елизаветой Андреевной, и у нее будут родители. Не важно какие, приладимся, главное, что ее никогда больше не назовут сиротой.

   Сегодня она попрощается с рекой, с обрывом и старым дубом, только с ними, так, как она любит – на рассвете, несмотря на запрет. А после войдет в детский дом в последний раз, чтобы выйти победителем. И войдет не через окно в туалете, а с парадного входа, и ничего ей не сделают ни Сергей Сергеевич, ни воспитатели – никто. Прошагает с высоко поднятой головой вот так, в ночнушке и накинутой сверху куртке, с голыми ногами, наспех сунутыми в резиновые сапоги. Алька не будет больше никого бояться, потому что никто не рискнет ее наказать сегодня, иначе она все расскажет своим новым родителям, они приедут за ней к двенадцати.



                Глава 3


Кирилл

   Кажется, он уже полчаса пытается найти смысл в черном квадрате погасшего монитора. Кирилл с трудом перевел взгляд, оглядел свой кабинет, некогда бывший коридором, который приспособили под офис, – до жути неуютный, захламленный до невозможности, заваленный потерявшими актуальность образцами, архивными папками, ожидающей починки мелкой техникой, остатками расходников. Кирилл прислушался: снаружи тихо, рабочий день еще не начался. Еще есть время подумать, но он никак не мог сосредоточиться, мысли носились хаотично, Кирилл силился понять, что все это значит.

   Да нет, вранье! Он вскочил, почти отбросил стул, в два широких шага оказался около окна, распахнул форточку. На самом деле он подозревал, что это значит, уже давно обо всем догадывался, но не мог разобраться, почему это происходит.
Кирилл развернулся, зашагал опять к двери: его мучили вопросы, на которые он не хотел бы давать ответ. Ветер из окна шелестел листами бумаги, сваленными в неаккуратную стопку на стеллаже. Стопка покачивалась, Кирилл задумчиво созерцал ее, когда вернулся вновь к окну: это какой-то брак, сохраненный под черновики и забытый тут навсегда, пожелтевшие от времени, деформированные листы.

   Почему это происходит с ним, что он делает не так? Почему нельзя просто работать, без всего вот этого? Верстать и печатать заказы. Резать, фальцевать, брошюровать, упаковывать в пачки и развозить клиентам – все же просто! Почему нельзя, чтобы было просто? Ведь раньше, кажется, получалось, справлялся ведь!
В сознании Кирилла проносились какие-то отдельные события, сюжеты: повседневная рабочая рутина и нечастые примеры успеха – то, что составляло большую часть его существования, он практически живет здесь, в этой типографии, это все, что у него есть. Кирилл помнил переезд в это здание, в кабинете тогда поселился прежний директор. Тут же, в присутствии нотариуса, Кирилл подписывал договор о символической покупке фирмы, он, двадцатипятилетний идиот, размечтавшийся о собственном бизнесе, в котором, как тогда полагал, он знает толк.

   Здесь же он остался один на один с мировым финансовым кризисом, пробравшимся в страну тихо и непомпезно, с неоплаченной арендой, долгами по зарплате двум десяткам сотрудников и нарастающей паникой. За этим рассохшимся столом, давно прописанным на помойке, Кирилл чертил многочисленные бизнес-планы, здесь рождались уникальные нерабочие идеи и неэффективные стратегии. Теперь пылятся на полке его прежние наставники: Филипп Котлер, Джон Коттер, Дэвид Огилви, бесполезные, бессильные. Кирилл провел пальцем по потрепанным корешкам, он зачитывал эти книги до дыр, все искал секрет, надеялся на озарение, но ничего не срабатывало.

   Здесь пришла в голову очередная концепция: сеть небольших центров оперативной полиграфии, где большую часть заказов должны выполнять на месте; филиалы были бы связаны друг с другом крепко, взаимодополняемы, Кирилл придумал ротацию сотрудников, вопросы загрузки решались бы распределением заказов между офисами. В центральной типографии печатались бы крупные тиражи и широкий формат, здесь должны базироваться квалифицированные специалисты: дизайнеры, иллюстраторы, технологи, бухгалтерия, тут же установили бы лучшее оборудование... Все продумано идеально! Это же была уникальная схема, он учел все, он ее протестировал, когда филиалов было только два, но нужно было больше, чтобы обеспечить объем, большую загрузку. Кирилл открыл еще два филиала, накупил техники, взял подержанную офсетную машину в лизинг, его дизайнеры оплачивались лучше директора, он держал капризного художника с невозможными амбициями, но это были боги. Какую красоту они творили! Они могли все!

   Все, кроме обеспечения прибыли. Выручку съедали расходы: аренда, выплата по кредиту, проценты по лизингу, зарплата, налоги (боже, как много получается за квартал!), расходники: целые тонны бумаги, сотни литров краски и тонера, пружины для брошюровки длиной в пол-экватора, стремительно дорожающая ламинационная плёнка (скоро он будет готов накатывать свою кожу вместо нее!), а еще мелкая канцелярия, которая заканчивалась подозрительно быстро. Особенно в сентябре.
И персонал, боже, он не знал, что это так тяжело! Один пьет, но замены ему нет, не рождаются в наше время те, кто мечтает стать наладчиком офсетной машины; другой иногда выпивает и потому не всегда может развезти заказы или съездить оперативно за бумагой на склад поставщика. У третьего всегда легкое похмелье и головная боль, а машина грохочет специально, чтобы его позлить. У половины сотрудниц дети, они болеют, у них рано закрывается детский сад, не выполняются самостоятельно домашние задания, им нужны дорогие игрушки и одежда, и в придачу существует совершенно неразрешимая проблема летних каникул. У второй половины дача и рассада, остеохондроз, не препятствующий пахоте на грядке, но мешающий работе в типографии, повышенное давление и болтливость, пониженная активность и абсолютная непереносимость нововведений и современных технологий. Ну а дизайнеры... им, как богам, не пристало спускаться на землю, но если вдруг задержать регулярно индексируемую зарплату, то снисходят, являются в кабинет, кладут ноги в полосатых носках на свободный стул, оставляют следы от кофе на бумагах.

   Каждое утро по пути на работу Кирилла преследовали навязчивые гимны «На бой кровавый» и «Вставай, страна огромная» – он не справлялся без них, ожидая утренней порции новостей: скандал с клиентом, в заказе которого сделали ошибку или задержали печать, штраф от пожарной инспекции или внезапное отсутствие кого-то из сотрудников (больничного можно не ждать, найдется куча оправданий, чтобы его не приносить, Кирилл никогда не мог настоять). Обычно не удавалось организовать замену: у каждого сотрудника куча уважительных причин, чтобы не прерывать законный выходной. Тогда Кирилл сам садился за компьютер или вставал на резку, развозил заказы, решал конфликты, мотался в банк и подрабатывал таксистом, подбрасывая сотрудниц по дороге домой. У него ведь нет семьи, ему все равно некуда девать свободное время.
   
   Кирилл тут же решил заказать пиццу на обед, давно они не собирались всем коллективом за столом в «кухне». Ожидается более-менее спокойный день, никаких авралов не планируется, обычно они подстерегают только к концу недели, а сегодня всего лишь вторник. Но это письмо... оно затаилось среди спама в почте, здесь, в его компьютере, стоит только щелкнуть мышкой… Кирилл поспешил вернуться на свой бесполезный маршрут.

   От внезапного звука он вздрогнул, развернувшись слишком резко, не сразу сопоставил тревожные аккорды «Лунной сонаты» с необходимостью ответить на звонок. Стопка на стеллаже пришла в движение, пошаталась и замерла на секунду, но потом обрушилась вниз неграциозной лавиной. Звонящий был настойчив, Бетховен разрывал душу, хлопья пыли резвились в воздухе. Кирилл не выдержал и смахнул красную кнопку: «Прости, мама, я должен еще раз прочесть письмо!»

   То самое письмо, отправленное еще вчера вечером, но прочитанное только сегодня, за обещающей быть приятной чашкой чая перед началом рабочего дня. Письмо, в котором заказчик, Алексей, лично приглашал на юбилей своей компании и благодарил за оперативность работы и надежность S-Press, типографии Кирилла, которая регулярно выручает их. Особенно этот, последний, тираж каталогов, что сдали на прошлой неделе, огромное за это спасибо!

   Тираж каталогов, неплохой заказ... Но если верить официальным отчетам филиала на Дорогомиловской, в котором так хорошо обслуживали этого клиента, то заказов от компании Алексея не было уже полгода... Так что не было никаких каталогов. Или были?

   Кирилл смотрел в окно, сейчас ему хотелось только одного: вытащить из шкафа сумку со спортивной формой, надеть кроссовки и побежать по уходящей к набережной дорожке, убежать от всего этого, хорошо бы подальше, хорошо бы навсегда.
Но придется разбираться.

   Накинув куртку, он спустился вниз, все еще не имея никакого плана, просто под влиянием неуютных мыслей. Двор типографии, неопрятно осыпанный листвой, выглядел уныло, справа громоздилась куча коробок – наконец вытащили из цеха весь мусор: брак, обрезки, банки из-под краски, залитые потопом пачки бумаги. Слишком много мусора, Кирилл с досадой отвел глаза. Тучи нависали низко, день никак не хотел начинаться.

   Пытаясь справиться с накатившей тоской, Кирилл щелкнул брелком и почувствовал себя чуть лучше в объятиях старого друга – своего автомобильчика. Выруливая со стоянки, Кирилл еще не имел представления, куда направится, но ему стало легче просто оттого, что вроде как он уже начал что-то делать. Только вот что?
Вливаясь в плотный поток, он понимал, что каждый водитель на дороге, каждый пассажир знает, куда движется, только он – нет. «Это мой бизнес, это мое дело, дело всей моей жизни! Здесь мои друзья, моя семья!» – пытался убедить себя Кирилл, а на самом деле не верил ни единому слову.

   Он едва не пропустил красный сигнал светофора, тормознул так, что чуть не ударился об руль, сзади сигналили, мерседес собирался проскочить. Да, он обманывает всех, он обманывает себя, никакой он не бизнесмен, по-прежнему неудачник. Но нельзя все бросить, он должен справиться, только это важно, он не будет думать больше ни о чем, только о том, как спасти эту типографию.
«Просто нужно разобраться! Навести порядок. Да, нужно навести порядок и все заработает!» – Кирилл подстегивал себя весь оставшийся путь до филиала на Дорогомиловской, того самого, где так загадочно исчез тираж каталогов, но Кирилл уже был уверен: это просто недоразумение, это глупость, это он сам себя накрутил.
Рванул дверь офиса – не поддалась... Открыл своим ключом, отключил сигнализацию. Постоял нерешительно на пороге, сквозняк шелестел оторванной полоской жалюзи, наверху стрекотала, заикаясь, лампа. Нужно было войти, всего один шаг, а он застыл в дверях, вся его внезапная решительность уже перегорела. «Как же быстро!» – обреченно подумал он.

   Часы на стене мерно отбивали пустые минуты, стрелка приближалась к половине одиннадцатого. Раздражающий шум в ушах оказался заунывным длинным гудком офисного телефона: трубка была включена. «А, вот как они обзванивают клиентов по утрам!» – в очередной раз удивился скорее своей тупости, чем находчивости сотрудников Кирилл и шагнул в комнату. Прошел к столу приемки заказов, выключил телефон, открыл ящик, стал собирать бумаги.

   Через несколько минут распахнулась дверь, появились обе сотрудницы филиала (кто-то из них должен был открыть офис час назад и вопрос – та, вторая, что пришла раньше своей смены, во сколько она собирается его закрыть?). Девушки весело впорхнули в комнату, оживленно болтая, они никуда не спешили, заметили Кирилла не сразу, оправдание придумать даже не пытались. Все сделали вид, что так и было оговорено. Равнодушно поздоровавшись, Кирилл продолжал перебирать документы по принятым и выполненным заказам, перекинул последние рабочие файлы с компьютеров, собрал образцы пробных оттисков и проверил коробку с браком. Девушки наблюдали за его действиями с безопасного расстояния. Иногда Кирилл обменивался с ними короткими раундами вопроса-ответа:

   – А где у вас папка с архивом заказов за прошлый квартал?

   – Там, на второй полке. – Кирилл доставал папку.

   – Я сделал копии текущих бланков заказов, они все лежат на приемке.

   – Хорошо. – И кто-то из девушек шел разбирать стопку.

   – Какой пароль от этого компьютера?

   – «Достали75» латиницей.

   – Супер.

   Кирилл загрузил компьютер менеджера и скинул в «облако» все последние файлы, подумал и поставил скачиваться папки «Документы» и «Архив документов».
Ещё через полчаса, когда с заготовленной отмазкой (девчонки успели предупредить) явилась менеджер Людмила, Кириллу оставалось только забрать документацию из сейфа.

   – Кирилл, представляешь, – с порога нарочито шумно и ненатурально стала жаловаться Люда, — Останкино опять задерживают наш заказ! Вчера мне пообещали, что всё будет готово, а сейчас, я к ним ездила, выяснилось, что ещё ничего нет!

   – Понимаю, — посочувствовал Кирилл и далее хотел, как обычно, промолчать, но неожиданно для самого себя вдруг сказал:

   – А о каком заказе ты говоришь? Я вчера был в Останкино и видел: твой заказ лежал готовый. Ты его не забрала?

   – Ой, но я же не в офисе была, — тут же нашлась Людмила, — я встречалась с Катей в метро, но не дождалась её. Представляешь, полчаса простояла, время потратила!

   – С Катей? Она вчера работала на Таганке, не могла твой заказ забрать...

   – Да нет, не с Катей Прошиной, а с Катей Ждановой, она вчера должна была съездить в Останкино забрать свой заказ, ну и заодно наш...

Кирилл понял, что если он возразит, что Жданова вчера весь день была в центральном офисе и не ездила в Останкино, поскольку он сам подвозил её до дома уже после семи часов, то Людмила придумает ещё что-нибудь, и этот бессмысленный диалог не закончится никогда. Он молча пожал плечами, а Людмила, довольная тем, что отвертелась, бодро прошествовала мимо него и принялась с рвением разбирать поступившие заказы.

   – Люда, дай, пожалуйста, ключ от сейфа — я заберу книгу и квитанции на проверку. И вечернюю выручку. — Он видел, как, не оборачиваясь, Людмила вдруг замерла, листы бумаги выскользнули из её рук и спланировали на пол, она не нашлась, что сказать. Кирилл мысленно усмехнулся: от напряженной мозговой деятельности у Люды покраснели кончики её чуть лопоухих ушек, она судорожно искала повод не открывать сейф.

   – Ой, а… ключа у меня нет... я его в другой сумочке оставила... — нашлась она, но не повернулась, чтобы скрыть свое, несомненно, испуганное личико.

   – А как ты собиралась работать — без тетради, без квитанций, без печати? Тебе придется съездить домой за ключом!

   – Да, конечно! — Людмила была рада сбежать, полагая, что Кирилл не останется в офисе на весь день и у неё будет возможность уничтожить улики в сейфе.

   – Ты знаешь, по счастливой случайности у меня есть запасной ключ. Так что, если позволишь, я открою.

   Кирилл протиснулся между Людмилой, которая даже не потрудилась посторониться, зависнув окончательно, и шкафом к сейфу, открыл лязгнувшую тяжёлую дверцу и собрал бухгалтерские тетради, бланки отчетности, ящик с наличными и на всякий случай печати. В комнате повисла мёртвая тишина, даже ксерокс перестал гудеть, оперативно выплюнув никому не нужные копии. Кирилл чувствовал себя просто отвратительно — он смотрел на вытянувшиеся лица девушек, он привык доверять им (как это было беспечно…), а они, кажется, этим пользовались.

   Обречённо отметив и повисшую тишину, и многозначительные взгляды, которыми обменивались девушки, Кирилл понял, что его надежда на то, что запланированная проверка не выявит никаких махинаций или что ситуация с заказами от компании Алексея каким-то волшебным образом разъяснится и он снова сможет доверять всем... но у сотрудниц были такие лица... нет надежды... Всё и без проверки ясно, она нужна лишь для оценки масштабов катастрофы. Кирилл сейчас ненавидел и себя, и эти неприятные минуты, и эту чёртову типографию, и тот день, когда он самоуверенно решил, что сможет потянуть собственный бизнес.

   – Жду тебя в пятницу утром в центральном, – неожиданно хрипло сказал Кирилл обездвиженной Людмиле и, не прощаясь, согнутый под тяжестью бумаг и неутешительных соображений, вышел из офиса.




                Глава 4


   Кирилл спешил объехать остальные филиалы, зная, что всему коллективу уже известно о проверке на Дорогомиловской, через несколько часов его работяга опель был до крыши загружен коробками с изъятой документацией. Кирилл планировал сравнить предоставленные ему ранее финансовые отчёты с теми документами, которые недальновидные менеджеры хранили в каждом офисе. И с каждым филиалом, с каждой новой убийственно тяжелой коробкой, которую Кирилл спешно собирал, он чувствовал, что не бумаги выскребает из ящиков, а отрывает по живому от себя, кусочек за кусочком. 

Вернувшись в центральный офис, Кирилл в несколько заходов втащил документацию и заперся в своем кабинете. Руки дрожали, дыхание перебивалось, он не знал, с чего начать. Вообще-то начать нужно было со звонка маме, которая, наверное, уже с ума сходит, Кирилл не может обвинять ее в чересчур затянувшейся опеке – виноват, маму можно понять, а вот он в свое время вел себя очень эгоистично. Он быстро набрал сообщение: «Прости, сильно занят, перезвоню вечером», хотя прекрасно осознавал, что вечер скорее всего затянется и он не перезвонит.

   Он поставил на стол первую коробку, это была обычная коробка от офисной бумаги жизнерадостного зеленого цвета, но Кирилл опасался ее содержимого. Его движения были медленными, невыносимо длинный день утомил, Кирилл был готов оставить травмирующее занятие на завтра, уже почти пять, никто не отменял текущие задачи… но одернул себя, нет, он справится, нужно выяснить всю правду, какой бы отвратительной она ни была! И высыпал бумаги из коробки на стол.
Всю ночь Кирилл разбирал записи, сверял, вносил в список, помечал, складывал в стопки. Рвал, комкал, швырял на пол в отчаянии. Когда забрезжил рассвет, он все еще оставался в своем захламлённом кабинете в заложниках у доказательств краха всех усилий последних десяти лет его жизни, собранных в блокнот: в каждом филиале весомая часть заказов шла «леваком».
   
   В каждом, то есть во всех.

   В то время когда Кирилл выискивал средства на уплату всё дорожающей аренды и возрастающих налогов, мучился угрызениями совести оттого, что не может индексировать зарплату своим подчинённым, брал кредит под залог собственной квартиры, ночами заменял печатника, днём – водителя, а в выходные – верстальщика, в то же самое время его сотрудники самостоятельно выплачивали себе премии и продолжали улыбаться ему в лицо.

   Кирилл закрыл глаза. Как он устал! От всего: от этой безнадежной борьбы, от бесперспективной суеты, от бессмысленных действий, которыми он заполнял себя, заполнял все свое существование, словно в этом и была суть его никчемной жизни. Он же понимает, зачем все это, правда? Себе-то врать нет смысла.
Светало, в стекло билась обезумевшая муха, он бы тоже хотел вырваться отсюда… Уже отключаясь, Кирилл успел подумать, что нужно найти заваленный папками телефон, и откинулся в жалобно скрипнувшем кресле.

                ***

Открыв глаза, Кирилл сперва не мог понять, что происходит. Оказалось, он в типографии, там, за стеной, уже шумит печатная машина, лязгает резак, слышны голоса – начался новый рабочий день, а он, кажется, застрял во вчерашнем здесь, в своем кабинете-коридоре, ведущем в никуда.

   Надо встать, придется выйти отсюда, пройти через печатный цех… Но сперва он должен позвонить маме. Кирилл вздохнул: как бы он ни любил ее, как бы ни чувствовал вину за то, что существенно помотал маме нервы в свое время, как бы ни хотел поддержать ее, ведь она одинока, сестра, Лилька сбежала на юга, оставила маму на его попечении – ему было тяжело общаться с мамой в последнее время. Кирилл снова опустился в кресло и откопал свой телефон среди бумаг на столе.

   – Мамуля, привет, – как можно более будничным голосом ответил он на ее испуганное: «Алё, Кира, алё!»

   – Где ты?! – почти кричала мама в трубку. У Кирилла кольнуло сердце, да, его выходки не прошли даром.

   – Я в типографии, где еще. Работаю.

   – А! – В трубке что-то зашуршало, Кирилл представил, как мама облегченно опустилась в кресло.

   – Прости, вчера был сумасшедший день, вообще не мог отвлечься. Ты простишь? – повторил он, потому что она все еще молчала.

   – Конечно, все в порядке… – услышал он ее еще слабый голос.

   – Ты что хотела?

   – Напомнить, что ты обещал приехать...

   – Ах да...

   – Не говори, что не приедешь! У меня весь холодильник забит мясом, я приготовлю голубцы!

   – Боже, мама, я один приеду, без роты голодных солдат!

   – Ничего, справишься, с собой заберешь. Так ты приедешь?

   – Я приеду, – пообещал он.

   – Хорошо! А ты разговаривал с сестрой?

   – Нет, а что?

   – Она сказала, мальчишек к нам на каникулы отправит. У них как раз соревнования в Наро-Фоминске в начале января, отсюда и поедут.

   – О, так это же чудесно!

   – Ты же их встретишь?

   – Конечно, но это же через два месяца...

   – Ну да..

   – А Лиля с Арсеном не приедут, что ли?

   – Нет, они хотят себе устроить э... как она сказала... эгоистический чайлдфри
отпуск.

   – Ого! Ну ладно, пусть устраивают, нам с парнями и без них будет весело.
Кирилл почти обрадовался, он любил племянников, Сашку и Пашку, с ними он забывал обо всем на свете, заражался их беззаботным весельем. Дожить бы до конца декабря, только бы протянуть... Он еще немного поговорил с мамой, с трудом распрощался, почти перебив ее рассказ о Димочке, внуке Людмилы Петровны, которого тайно ненавидел, рассеянно побросал вещи в рюкзак и погасил свет.

   На улице от влажного ветра стало чуть легче, Кирилл постоял возле своего автомобиля, но передумал садиться за руль: после бессонной ночи мысль об унылых московских пробках была невыносима.

                ***

   Шаги гасли в суматохе города. Кирилл направился к метро по заставленному автомобилями переулку, срезал путь по стоянке у выделяющегося своей идеальностью нарядного особнячка, не так давно отреставрированного и превращённого в офисное здание. Кирилл двигался как во сне, в голове не было никаких оформленных мыслей, только неуютный комкастый хаос из обрывков разочарования, злости, прежде всего на себя, на свою глупость. Не замечая ничего вокруг, пошатываясь от усталости, он продирался сквозь ветер и пытался сосредоточиться на актуальной цели: на продавленном диване, который виделся сейчас вожделенным спасением… и еле успел затормозить, едва не столкнувшись с внезапно появившимися на его пути двумя молодыми женщинами. Они обменивались документами, Кирилл чуть было не проскочил между ними, но вовремя притормозил и поднял взгляд, чтобы извиниться.

   Поначалу он не понял ничего, прошел несколько шагов, но остановился и замер, не мог обернуться, он не поверил сперва. Но затем внезапная мощная и холодная волна, мгновенно порождающая сначала горячий ожог, а потом неостановимую дрожь и озноб, накрыла его с головой, отчего он почти очнулся. И осознал, что произошло: он увидел ее.

   Кирилл медленно развернулся, закружились черные стволы старых деревьев, он успел уловить ее взгляд, тут же ускользнувший от него через безжалостное мгновенье – она отвернулась, отбросила прядь сверкнувших холодным огнем волос. Ветер стих, время замедлилось, сгущались тучи, все утопало в накатившей темноте. Кирилл почти ничего не видел, различал только штрихи смазанных жестов, из-за всё усиливающегося звона в ушах, он не мог разобрать смысла слов, улавливал лишь ничего не значащие обрывки фраз. Он хотел крикнуть: «Повернись!», жаждал только этого. Только убедиться, что она была, что она реальна. Но не мог проронить ни слова, не мог ее остановить.

   Распластанные листья умирали под ее каблучками, выстрел хлопнувшей двери заставил его вздрогнуть, Кирилл осмотрелся: тут больше никого нет. Кажется, он собирался домой.

   Кирилл не помнил, как добрался до дома, к тому самому спасительному дивану, он уже не думал о нём. Долго подбирал ключ, несколько раз ронял связку и никак не мог попасть в замочную скважину. Шагнул в тёмный коридор, захлопнул дверь и швырнул на комод жалобно звякнувшую связку.



                Глава  5


Разболелась голова, пульсировало в висках, Кирилл очнулся в темноте прихожей. Он сидел на полу у стены, сильно замерз, но был не в состоянии подняться, все еще видел ее. Конечно, она изменилась: стала выше, взрослее, у нее новая прическа, но это она, ее движения, ее голос. Кирилл почувствовал ее так же сильно, как прежде, все разглядел, все запомнил, зачем он носит эти новые линзы, лучше бы ничего не видеть!

   Кирилл с остервенением долбанул кулаком по бесчувственно-холодному кафелю: почему она обладала такой властью над ним? С самой первой встречи двадцать два года назад, тогда она его даже не заметила, и сейчас, наверное, не вспомнит его имени. Вот парадокс: а он не просто помнит всё, он никак не может избавиться от воспоминаний.

   Уже прошло столько лет, он должен её забыть: он запретил себе думать о ней, разорвал школьные фотографии и сжёг все глупые сокровища, хранившие бесценные её прикосновения, но одно случайное, невозможное мгновение – и всё вернулось вспять. Безысходность. Вот что он сейчас ощущал. Он почти ненавидел её за ту боль, которую она ему причиняла; за абсолютно неподвластное разуму чувство: не любовь, не страсть – бессознательное влечение к самому совершенному на свете существу; болезнь, которая уничтожала его разум. Это именно то, что его добьет, это уже чересчур, это невыносимо.

   Хотелось, чтобы оно прекратилось немедленно. Кирилл не знал, что делать, он уже все перепробовал. «Должен же быть какой-то способ? Может, напиться? Хоть на время парализовать алкоголем проклятую память и жестокое осознание собственной ущербности. Или хотя бы просто заснуть, лишь бы не думать ни о чем. Да, так и становятся алкоголиками!» – тут же мрачно добавил Кирилл, но смог подняться и дойти до кухни.

   В холодильнике было пусто, поблескивала подозрительная масса в пластиковом контейнере, кажется, это когда-то были мамины котлеты с овощным гарниром, теперь годные, только если он решит свести счеты с жизнью. В верхних шкафах не было ничего похожего на алкоголь, в нижних тоже, только годами недвижимые кастрюли и прочие неизвестного назначения приспособления для кулинарии. На холодильнике, в глубине, Кирилл нащупал пыльную бутылку. Оказалась бутылкой портвейна, без пробки и без содержимого. Алкоголизм откладывался, облегчения не будет.

   Обессиленно упав на взвизгнувший диван, Кирилл закрыл глаза и почти провалился в сон, но тут же вновь открыл глаза: да, он жалкий, безвольный слабак, не может справиться с готовыми раздавить его воспоминаниями, он вынужден переживать их снова и снова. Но это все, что у него есть.

                ***

   Она появилась в их классе внезапно, когда уже прошло несколько месяцев с начала учебного года, ворвалась в кабинет литературы вместе с неожиданным зимним солнцем, запутавшимся в ее волосах. Она спокойно стояла у доски, пока ее представляли, Кирилл оглох и ослеп, он еще не понимал, что с ним происходит. Ей нашли свободную парту – слишком близко, прямо перед ним, Кирилл не мог туда смотреть. Достаточно было того, что он чувствовал: ее движения, аромат, ее нетерпение, энергию, – он слишком сильно чувствовал всё.

   Она успела перезнакомиться со всеми ребятами еще до конца дня, кажется, все были очарованы. Кирилл наблюдал за ее активными действиями три урока подряд, больше всего боялся момента, когда она обратит внимание и на него.

   – А тебя как зовут? – услышал Кирилл ее голос, когда был уже совершенно истощен от ожидания. Она говорила немного насмешливо, уверенно, а Кирилл не мог поднять голову от тетради, продолжал старательно и медленно писать, кажется, какую-то бессмыслицу.

   – Это Кирилл, – ответил Макс, сидящий рядом. – Он у нас тихоня.

   – А, приятно… – не договорив, она сразу отвлеклась. Кирилл почувствовал, как волна жгучего румянца, особенно безобразного на его бесцветной коже, расползается по лицу, хорошо, что она отвернулась.

   Когда Кирилл немного адаптировался, привык находиться в зоне поражающей волны, он осознал, что новая одноклассница вызывает в нем совершенно противоречивые чувства. Сначала был ужас, Кирилл все правильно понял с первой же встречи, ощутил всю исходящую от нее угрозу: сработал инстинкт самосохранения, а говорят, что у мальчиков он просыпается гораздо позже. Потом родилось и любопытство, и восхищение ее коммуникабельностью – без зависти, без ревности, просто признание выдающихся качеств, как у спортсмена-олимпийца, это ведь недосягаемые высоты. После Кирилла охватило нарастающее обожание, близкое к идолопоклонничеству, совершенно неподвластное разуму языческое чувство.

   Рядом с ней все выглядели бледно, он же был просто бесцветным, незаметным, ничтожным. А она, шумная, непосредственная, иногда несдержанная, как ураган: там, где она находилась, не было места тишине и покою. Она была вспыльчива, просто взрывоопасна, но отходила также быстро, совершенно непонятно, как в хрупкой фигурке умещалось все это. Она просто завораживала своей энергией, это была какая-то магия: стоило ей захотеть, и мгновенно весь мир начинал подчиняться её желаниям, а она управляла им словно играя, просто от скуки манипулируя ситуацией, при этом оставалась очаровательно-невинной, практически безучастной к процессу, иногда даже забывая о запущенном водовороте и переключаясь быстро на что-то более достойное.

   – Так, народ! – провозглашала она, и все замирали, ожидая, что последует. – Как насчет того, чтобы завтра с утра встретиться в кинотеатре?

   Хотя она могла предложить встретиться на субботнике или в очереди на вакцинацию, и все с одинаковым энтузиазмом последовали бы за ней.

                ***

   Она заполняла собой все пространство класса, весь мир. И разговаривала с миром на «ты», даже с физруком, с этим подлым недоучкой, с которым Кирилл мечтал когда-нибудь поквитаться, но знал, что никогда не решится на это.

   В конце третьей четверти начинался ад, кошмар Кирилла, его унижение, он всерьез обдумывал, как бы нанести себе какую-нибудь травму, только бы не ходить на физру, только бы не видеть убивающих своим коварством мерзких алюминиевых конструкций для прыжков в высоту. Кирилл никак не мог разбежаться так, чтобы прыгнуть с нужной ноги, заминался перед самым прыжком и обрушивал планку. Все ждали этого, все смеялись, но позора не избежать, зачет нужно получить, для этого необходимы три попытки с любым результатом. У Кирилла был всегда одинаковый результат: планка слетала и с омерзительным грохотом падала на гулкий пол, в лучшем случае Кирилл вместе с планкой шлепался на маты, тогда было еще и больно. И стыдно.

   Кирилл тянул время, ведь чем позже настанет его черед, тем меньше свидетелей унижения останется в зале, есть надежда, что ребята разойдутся. Хотя сегодня вряд ли: был последний урок в расписании и после него физрук обещал игру в волейбол, но это не радовало, как бы Кирилл ни любил волейбол, как бы он ни был ловок и силен в игре, все будут помнить только его фееричное падение с планкой. Все три его падения.

   И тут в зал вошли девочки – они опоздали, их забирали на замер параметров, Кирилл не видел, как девочки вошли группкой, он услышал ропот одноклассников и присвист от физрука.

   – Егорова, что за дефиле, где твоя форма?

   – Я в форме, Руслан Теймуразович, – спокойно и громко ответила она, и по залу прокатилось звонкое эхо.

   – Это ты называешь формой?

   – Да! Вот шорты, вот футболка, кеды, всё на месте!

   Кирилл поднял глаза и увидел её, в белых атласных коротких шортиках, из-под которых выглядывали красные велосипедки, в ослепительно-белой футболке, опущенной на одно плечо, там виднелась бретелька ярко-желтого топа, и в высоких красных кедах на желтой шнуровке. Кирилл ослеп, ничего более прекрасного он не видел никогда.

   – Волосы подбери! – рявкнул физрук, больше ответить ему было нечего.
Через мгновенье Кирилл осознал, что она повернулась и идет в его сторону, он ничего не понимал, его сердце билось все быстрее. Она встала всего в полуметре, стянула с запястья пухлую резинку, подняла руки, пытаясь собрать огненную гриву в высокий хвост. Волосы рассыпались, она старалась зачесать их, растопыривая тонкие пальцы, как гребень и, поворачивая голову, оглядывала себя в хореографическое зеркало за спиной Кирилла. С содроганием он заметил полоску кожи, покрытой мурашками там, где приподнялась футболка, Кирилл поспешно отвел взгляд.

   – Ильин, чё сидим? Приглашение нужно?
 
  Кирилл плохо соображал, он не думал о прыжке, о неминуемом провале, о том, что сейчас и она поймет, какое он ничтожество. Кирилл забыл об этом, забыл о своем проклятье, об усмехающемся Руслане, предвкушающем веселье, об уже хихикающих девчонках и отпускающих шуточки парнях. Он забыл, что должен сейчас думать о том, как ловчее прыгнуть: сколько шагов нужно сделать, какой ногой и как оттолкнуться, в какой момент повернуть корпус, выгнуть спину, сгруппироваться. Он прошел к точке начала разбега и застыл.

   – Мы все замерли от нетерпения, скорее всего, нас ждет личный рекорд сегодня! Итак, первая попытка, выступает Кирилл Ильин! – не сдержался Руслан, Кирилл не слышал его.

   Кирилл побежал. Он различал ничем ни примечательную смазанную массу одноклассников, они что-то кричали, кажется, даже топали ногами, она так и стояла, уже повернувшись лицом, смотрела на него и улыбалась. Без иронии, без насмешки, открыто и искренне и солнечный прямоугольник от высокого окна напротив, освещал ее ярче всех. Этот свет ворвался в него внезапно, подбросил, развернул, Кирилл ощутил мягкий удар в лопатки, переворачиваясь через голову и соскакивая с мата, он еще ничего не понимал, но улюлюканье и топот зрителей заглушали ее аплодисменты.

   И Кирилл пропал, пропал навсегда, на долгие двадцать... сколько там уже? – двадцать два года. Он не мог ничего с собой поделать, она околдовала его, он навсегда запомнил это ощущение: как он был уверенным и сильным, только раз в жизни, только для нее.

                ***

   Она его не замечала, не обращала внимания на него, на такого невзрачного, тихого и застенчивого, бесталанного и совершенно невменяемого от своей слепой любви. 

   Он был некрасив – не то чтобы уродлив, но считал себя бесцветным. Злодейка-природа, подшутив, пожалела яркого пигмента, навсегда лишив его индивидуальности. Он, как таракан-переросток, богомол, сливался с окружающей средой: белобрысый, бледный и близорукий. Худое вытянутое лицо, бледные губы и жалкие, бесцветные брови. Он был достаточно высок, но сутулился, вжимая длинную шею в острые плечи, и по сей день оставался жилистым и сухощавым, несмотря на свое недавнее неотпразднованное тридцатипятилетие.

Раньше он учился хорошо, почти отлично, пока его не сразил вирус: она требовала, чтобы ее называли редким именем – Аля, но этой чести удостаивались только приближенные, остальные должны были обращаться официально и длинно; а его звали всегда одинаково – просто Кирилл: его честолюбие не выдержало конкуренции с чувством немого восхищения совершенством.

   Кирилл сгорал от постоянного желания смотреть на Алю и слышать её голос, ему ужасно хотелось почувствовать, какая на ощупь её кожа – бархатистая и тёплая или, может, гладкая и прохладная и нежная, как у младенца. Алины волосы сияли: когда она сидела возле окна, солнечные лучи запутывались в непослушных локонах и делали их похожими на золотой ангельский нимб. Когда Аля задумывалась, то тёрла тыльной стороной ладони острый кончик носа, когда расстраивалась – покусывала нижнюю губу и потом была просто обворожительна со слегка припухшей, чуть выступающей капризно губой и немного более обычного блестящими глазами.
 
   О какой учёбе могла идти речь, когда он не мог оторвать от неё взгляда? Она сидела прямо перед ним, Кирилл чувствовал аромат банановой жвачки, которую Аля тайком жевала прямо на уроке, у нее растрепались волосы, и одна медная прядь легла на парту Кирилла, он не мог с собой совладать, ему до жути хотелось коснуться ее рукой, было важно узнать, насколько она горяча.

   – И что тебе нужно? – Кирилл даже не сразу понял, что насмешливый вопрос адресован ему.

   – Я… я… л-ластик уронил… – Кирилл почувствовал, как дурацкий румянец горячо разливается по щекам. Он понимал, что никогда не сможет ей понравиться, что вызывает у Али только насмешку, презрение к слабому, убогому созданию, каким он сейчас себя ощущал. Румянец прожигал кожу, это уже не остановить.
 
  – А что, твой ластик упал мне за шиворот? – Аля взбила рукой и без того пышный хвост и провела кончиками пальцев с короткими, но аккуратными ноготками по тонкой царапине там, где несколько непослушных завитков выбилось из прически. Кирилл судорожно сглотнул, с трудом оторвав взгляд от её шеи, нырнул под стол в поисках несуществующего ластика и под взрыв смеха, стукнувшись затылком о край парты, уже побледневший от злости, вынырнул назад.

   «Я – ноль, я – пустое место», – твердил он себе весь день. Как бы Кирилл хотел, чтобы это было не так, как он мечтал быть другим!
Ему пришлось пересесть на другой ряд, но оказалось только хуже, теперь стало лучше видно Алино лицо.

                ***

   Аля не любила физику, на физике она скучала, а пожилой учитель, бывший морской офицер (его прозвали 220вольт, а для краткости – Розеткой) не любил ее. Кажется, он был единственным, кто не попал под ее чары. Кирилл испытывал нечеловеческие мучения каждый невыносимо длинный урок, когда коварный Розетка подгадывал момент, как бы побольнее ударить Алю своим разрядом.

   – Сегодня продолжаем тему «Давление твердых тел, жидкостей и газов», и я думаю, стоит напомнить всем нам, как звучит закон Паскаля. На примере работы гидравлического пресса нам хочет все объяснить... бежит к доске... уже рвет на себе рубаху или волосы... бравый матрос... матрос...

Кирилл видел, что палец физика, не обращающего внимания на несколько поднятых рук, выискивает в журнале жертву, замирает, покачивается и приближается к хвосту списка, там, уже после оформления журнала, была добавлена ее фамилия, это Кирилл видел даже со своей близорукостью. Розетка уже поднимал взгляд, чтобы сквозь густые белые брови посмотреть на Алю, опустившую голову, нервно теребящую несчастную бумажную закладку.

   – Я расскажу про гидравлический пресс! – вскочил с места Кирилл и, не дав физику опомниться, начал с закона Паскаля. А вот дальше было сложнее, он никак не мог вспомнить принцип работы пресса, это же так просто, он это знал еще в семь лет… Кирилл потерял голову от счастья, от того, что Аля облегченно откинулась на спинку стула, она улыбается, она вне опасности., Начав с энтузиазмом, Кирилл сник и что-то мямлил под хихиканье класса.

   – Скажи, Ильин, а ты зачем руку-то тянул? Ведь ты ничего не знаешь! У тебя уже есть две тройки, нужна ещё одна? Только время зря потратили… Брысь на место, открываем учебник! – Раздосадованный физик, поначалу обрадованный активностью своего любимого ученика, бывшего когда-то в числе лучших, а теперь такого вялого, пассивного, не мог знать истинной причины сегодняшнего энтузиазма Кирилла.

   Аля тоже не знала, но Кирилл был счастлив, он готов получить хоть сто троек, он выставит себя на посмешище сколько угодно раз, он сделает это снова и снова, если она будет в опасности, он сделает для нее все!

   С тех пор жизнь приобрела новый смысл. Кирилл чувствовал себя героем-партизаном, работающим в тылу врага, но его подвиги в глазах несведущих одноклассников выглядели как минимум странно, и, хоть он всеми силами пытался обращать на себя как можно меньше внимания, иногда всё же становился всеобщим посмешищем. Но, честно говоря, Кирилла это мало беспокоило. Мнение всего класса, да хоть всей школы, не значило ничего.

   Он был счастлив оказаться ей полезным и поначалу даже свято верил в то, что Аля заметит и по достоинству оценит все его усилия. Но она ничего не подозревала – была слишком занята, чтобы обращать внимание на то, что происходит за пределами её интересов. Аля общалась практически с половиной школы, вела бурную переписку и получала послания из других классов, успевала за перемену не только сбегать домой и списать задачу по физике, но и поссориться и помириться с парой подруг, а также пококетничать с кем-нибудь из старшеклассников.

   Аля активно участвовала во всём, в чём можно было участвовать: рисовала стенгазеты и пела в хоре, заседала в совете школы, шефствовала над малышней. На любом школьном мероприятии ей отводилась главная роль. Ей ничего не стоило сшить за одну ночь карнавальный костюм, или придумать сценку для концерта, или за два дня научиться бить в барабан. Она каким-то образом умудрялась даже участвовать в олимпиадах по математике (при её-то нетвёрдой четвёрке), а уж на спортивных соревнованиях ей не было равных! Эстафета, волейбольный или баскетбольный турнир, лыжные соревнования и плавание на нормы ГТО – она рьяно бросалась спасать честь школы. И, восхищаясь её совершенством, Кирилл всё больше ощущал свою ничтожность.


                ***

Кирилл скорчился на диване, он оцепенел от навалившейся на него тяжести, не мог пошевелиться, не мог прогнать мучившие его воспоминания. Или не хотел. В минуты внезапного прояснения сознания он начинал подозревать собственный злой умысел, кажется, он специально вызывает эти видения. Он зажмурился, сжал веки так крепко, что выступили слёзы, стиснул голову руками, готовясь к самому болезненному воспоминанию детства. Кирилл помнил всё, каждое мгновение, до мельчайших подробностей, которые время не пожелало ни стереть, ни смягчить хоть немного, не дало возможности переосмыслить и трансформировать в нечто менее травмирующее.

   В девятом классе Аля влюбилась. Кирилл понял это сразу: она стала намного тише, иногда целый день не подавала голоса, часто смотрела в окно, словно пыталась разглядеть в серой московской действительности предвестники наступающей весны. На переменах она куда-то пропадала, позабыв ожидающих подружек, и от её прежнего энтузиазма не осталось и следа. Это заметил не только Кирилл, но и их «классная мама», Нина Фёдоровна, чутко следившая за своими учениками. Учительница предпринимала попытки «вернуть Алю в коллектив», ибо объект её любви (Кирилл даже и не хотел знать, кто он) был из старшего класса.
 
   Стоял февраль, сырые оттепели сменялись жестокими вьюгами, небо нависло грязно-серыми тучами низко над землей, и влажный ледяной ветер не приносил свежести. На пятницу была назначена вечеринка в честь двадцать третьего февраля. Девчонки всю неделю запирались с «мамочкой» в кабинете и что-то бурно обсуждали. Аля находилась в каком-то особенном возбуждении, только что-то подсказывало Кириллу, что это не было связано с готовящимся «сюрпризом» для одноклассников.
Явка на мероприятие была строго обязательна, кроме того, на следующий день все освобождались от первого урока, так что, несмотря на надвигающееся дурное предчувствие, Кирилл всё же был вынужден принять участие.

   «Мамочка» потрудилась на славу: по её указанию каждая из девочек окружила вниманием и заботой порученного ей мальчика. Некоторым, правда, досталось по два подопечных, парней в их классе было больше чем девочек. Але достался Макс и… Кирилл.

   Аля была обворожительна, энергична и непосредственна: она усадила их за стол, предлагала самые аппетитные бутерброды, разливала газировку, лишь изредка, в минуты затишья, прислушивалась к звукам музыки из соседнего кабинета, в котором одиннадцатый «А» уже начинал танцевать. В отличие от других девочек, Аля совершенно не стеснялась ухаживать за мальчиками, лучезарно улыбалась, шутила, полностью войдя в роль радушной хозяйки. Но когда стали собирать со столов и освобождать место для танцев, она вдруг загрустила и даже попыталась сбежать, видимо, в соседний кабинет, откуда слышались первые аккорды всеми любимого медляка «Скорпионс». Возвращенная на место, к исполнению своих обязанностей, раскрасневшаяся от злости, она тряхнула копной необыкновенных своих волос и звонко, как Кириллу показалось, на весь класс, нет, на всю школу, заявила:

   – Кирилл, пойдем танцевать!

   Услышав впервые из её уст своё имя, а не фамилию, даже не уяснив смысла сказанных слов, Кирилл сначала побледнел так, что побелели даже губы, а потом понял, что она сказала; его щёки загорелись безобразным ярким румянцем, который он особенно ненавидел. Кирилл с трудом поднялся на ноги, но Аля уже тянула его за рукав в самый центр ещё пустой площадки, расчищенной для дискотеки.

   Он застыл, одеревенел, три года занятий бальными танцами канули в небытие: Кирилл с трудом передвигал негнущиеся конечности, не видел ничего и не слышал, лишь чувствовал её дыхание на своей груди и ощущал пульсирующими кончиками пальцев выступающую косточку лопатки на её спине. Ему казалось, что от Али исходит жар, ее энергия, он ощущал это почти не дотрагивающейся до ее спины ладонью, было страшно вот так просто прикоснуться к ней, но постепенно эта ее магия, она проникала в него, такого холодного, замерзшего от ужаса, от необыкновенной неловкости, и Кирилл теплел. Он стал двигаться увереннее, даже смог изобразить несколько элегантных па, вполне умело развернул ее, когда они чуть было не столкнулись с другой парой и заметил, уже отворачиваясь, удивленный взгляд кого-то из одноклассников.

Кирилл был безмерно счастлив уже одними тактильными ощущениями, жадно впитывал, старался запомнить всё до мельчайших подробностей: как соскальзывали его ладони с гладкой ткани её футболки, как непослушный завиток тщательно разобранных на аккуратные спирали волос щекотал его шею. Он не видел её лица – она опустила голову – и, к счастью, не замечал, как она с тоской посматривает на часы. Для Кирилла время остановилось, бесконечность была прекрасна.
 
   – А ты неплохо танцуешь... оказывается! – сказала Аля и подняла на него взгляд. Ее лицо было слишком близко, глаза потемнели в полумраке кабинета литературы. Кириллу казалось, что он сейчас взорвется от переизбытка эмоций, он готов был схватить ее и взлететь, он был уверен, что умеет летать. И он забыл, что, кажется, боялся с ней говорить.

   – Это стыдно вспомнить, но я занимался бальными танцами, целых три года.
Она удивленно подняла брови:

   – Ты? Танцами?

   – Ага, мама заставила, все пыталась излечить меня от неуклюжести.

   – А я вот так и осталась неуклюжей! Всегда мечтала научиться танцевать, но, кажется, мне это недоступно. Хотя… нужно включить это в планы, думаю, если упереться, то даже у меня получится.

   – У тебя все получится! – Кирилл был уверен, а сам с восторгом подумал, что Аля призналась в своем изъяне без стеснения, просто, и ее недостаток тут же превратился в необыкновенное достоинство, только она так умела.

   – Подожди. – Кирилл уже видел, что ее глаза стали хитрыми, она улыбалась. – А ты носил эти обтягивающие брючки, рубашку с открытой грудью и тебе делали зализон на зигзагообразный пробор?

   – Кажется, моей партнерше такое делали, мне просто зализон, – пошутил он, ее насмешка не казалась обидной, это и ему показалось забавным.
 
   Пока они смеялись, мелодия закончилась, Кирилл с сожалением опустил руки, отвел Алю к ряду стульев, где ее встретили хихикающие подружки. Потом устроили игры, что-то необыкновенно глупое, бегали вокруг стульев, кто-то обязательно падал, Кирилл хотел отсидеться, но Аля велела участвовать. Пили чай с тортами, Кирилл ненавидел торты с масляным кремом, но было приказано есть, и он ел, целых два куска, Аля подливала чай. Потом снова включили музыку.

   – Мы не договорили, – сказала Аля, и они пошли танцевать. Обсуждали звездное небо, несомненно присутствующее где-то за отражающими танцующие силуэты стеклами и плотными тучами, нависшими над светящейся всеми окнами школой. Аля утверждала, что в Москве не видно Большой Медведицы, Кирилл пытался спорить. Потом выясняли, кто из них больше соответствует гороскопу, это уже когда танец закончился и присели передохнуть. Кириллу было на удивление легко с Алей, он даже почти не краснел, когда она задавала ему очередной глупый вопрос, и в какой-то момент, по-настоящему увлёкшись беседой, придвинулся к ней ближе, чтобы сквозь грохот музыки она смогла его расслышать. Кирилл чувствовал, что ей действительно интересно, и это воодушевляло его красноречие.

   Брошенный без внимания Макс пытался участвовать в разговоре, Кирилл незаметно потеснил его. Включили музыку и объявили последний танец, Кирилл, все еще блокируя телодвижения Макса, протянул Але руку. Она вложила свои пальцы в его ладонь и грациозно поднялась, Кирилл боролся с искушением дотронуться до ее волос губами, Аля прислонилась лбом к его плечу. Кирилл старался двигаться как можно более плавно, плечо горело, и тепло проникало в каждую клеточку обалдевшего от счастья организма. Аля подняла голову, она смотрела ему в глаза, Кириллу казалось, что его затягивает в их воронку, с каждой секундой он приближался к своей погибели. Безвозвратно.

   Повисла пауза, он вновь потерял уверенность, боялся упустить ее, уже такую близкую. Она стала серьезна, сказала, что не хочет идти домой, пожаловалась на родителей, он знал, что это приемная семья, все уже знали, но это также было ее достоинством. Але казалось, что эти люди, приемные родители, ее используют.

   – На самом деле я им совершенно не нужна! Они все в своей работе! Мы с бабушкой жили совершенно по-другому, здесь все не так! Иногда я думаю, мне было бы лучше там, в интернате. Я бы приспособилась. По крайней мере я бы сама решала, что мне хорошо, а что плохо.

   Кирилл кивал, он боялся спугнуть момент и старался как можно тише дышать. Она не обращала на него внимания, она завелась, разглагольствовала, размахивая свободной рукой:

   – Понимаешь, я могу называть их папа и мама, я и называю их так, но не чувствую ничего при этом, ничего особенного. Мне все равно, произношу я эти слова или нет. Ничего не ощущаю... – Она помолчала, у Кирилла остановилось сердце, ему показалось, что она сейчас заплачет. Но Аля решительным движением смахнула с лица непослушную прядь.

   – Вот ты, что ты чувствуешь к родителям?

   Она застала его врасплох, Кирилл не сразу сообразил, что ей нужен ответ.

   – Ильин!
 
  – Чувствую... – пролепетал он. Кирилл не знал, что сказать, он не умел выражать свои эмоции словами, даже про себя, не то что вслух.

   – Ну ты, вот когда это произносишь, ты что чувствуешь?

   – Не знаю... наверное, что они мои родители, папа и мама...

   – Вот! А я этого не чувствую. Совсем. Называть называю, но не по-настоящему, как будто вру. Понимаешь?

   Кирилл не понимал, слова как-то плохо проникали в мозг, голова совсем отупела, он находился в непонятной для себя эйфории и мечтал, чтобы танец длился вечно. Кирилл уяснил только одно: Але нужна его поддержка, его защита. Он хотел закрыть ее собой, уберечь от внешнего воздействия, от этих людей, которые реализуют какие-то свои амбиции, приютив сироту, которые манипулируют ею; сострадание переполняло Кирилла, он еле сдержался, чтобы не прижать Алю крепче.

   Кирилл наклонился к ней, держал ее уверенней, Аля подняла к нему лицо, ее глаза казались совсем темными. Музыка звучала где-то вдалеке. Блики от зеркального шара запутались в медных волосах. Ее рука лежала в окрепшей ладони Кирилла, другой Аля полуобняла его за шею, проскользнув пальцами за ворот рубашки, он до сих пор чувствует их тепло. Кириллу показалось, в ее глазах блеснули слезы, сердце разрывалось от нежности и любви. Наклоняясь к ее лицу, он уже ничего не видел, только чувствовал Алино дыхание, горячее, неровное дыхание на своих губах. Все ближе. Зажегся свет. Музыка уже не играла. Объявили конец праздника.

   Аля охнула, вырвалась из его рук и убежала в распахнутую на обе створки дверь – вносили парты из холла. Убежала куда-то в темноту школьного коридора, навстречу силуэту, четко очерченному на фоне окна, Кирилл не придал этому значения, он слышал только пьянящий звон недавнего счастья, помнил только ее лицо.
Кириллу вручили пакеты с мусором, он поплелся через боковую дверь к контейнеру. В классе смеялись, расставляли парты, искали свою одежду, кто-то кричал в коридор, чтобы подождали, не уходили. Он вернулся в опустевший класс, никого не было, Нина Федоровна ждала его, чтобы запереть кабинет. Кирилл шёл домой, разбрызгивая холодные лужи, позабыв надеть шапку, в распахнутой куртке, но мама почему-то его не ругала, а может, и ругала, только он не заметил.

В ту ночь Кирилл даже и не пытался заснуть. Лежал, не раздеваясь, боялся расплескать переполнявшие его чувства, старался сохранить бесценные моменты. В голове звучала последняя мелодия. Кирилл упрямо таращился в потолок, задыхаясь от счастья и в темноте его подсознания маячил на фоне окна, подсвеченного фонарем с улицы, жестко очерченный широкоплечий силуэт.

Под утро Кирилл всё же задремал и, проснувшись от звонка будильника, уже не ощущал прежней эйфории. Ему было плохо, очень плохо. «Интересно, именно так себя ощущаешь, когда похмелье?» – подумал Кирилл, потому что вчера он точно был сильно пьян, и в пьяном бреду ему привиделось то, чего не могло быть в действительности. Он должен пойти в школу, увидеть Алю вновь и убедиться, что всё было наяву. Ему стало страшно.

Родители ещё спали. Хлебнув холодного чаю, Кирилл потихоньку выскользнул из квартиры и поплёлся в школу. Субботнее утро было на редкость гадкое, сырое, серое. Грязный снег, подтаявший накануне, за ночь схватился жёсткой корочкой. Было скользко, ветер пронизывал насквозь. Пришлось мобилизовать все свои силы, это почти удалось, и, входя в класс, Кирилл чувствовал себя практически здоровым.

А всё оказалось так просто и, наверное, предсказуемо: Аля его не заметила. Пришла ровно за минуту до звонка, мрачная, немного бледная, с непривычно приглаженными, заплетёнными в тугую косу волосами. Плюхнулась на стул, бросила под ноги рюкзак, звонко шлёпнула тетрадкой и глухо – учебником. Кирилл весь урок просидел, не шелохнувшись, боясь поднять слезящиеся глаза и стараясь как можно тише дышать. Он не слышал неутихающего шепота вокруг, не реагировал на подколы девчонок и насмешки ребят. Да, конечно, и бледность, и припухшие веки, и её рассеянность, и непривычно тихое, так не свойственное ей поведение. Всё это не имело никакого отношения к тому, что вчера происходило в их классе.



                Глава  6

 
Жужжание телефона невыносимо, где-то под диваном, Кирилл забросил его туда. Он отчаянно не хотел слышать этот звук, не хотел отвечать, отказывался возвращаться из своих воспоминаний.

   Телефон не унимался, прыгал по полу, придется встать, чтобы отыскать его. Кирилл попытался подняться, но тут же вновь упал на подушку и был вынужден ждать, пока утихнет круговерть внезапно возникших из сумрака предметов, остатков дрёмы и полуистлевших ощущений. Но его не хотят оставить в покое, опять звонят, да, он знает: ждут на приладку, без него не смогут справиться, он должен ехать в типографию прямо сейчас. Кирилл нащупал телефон, ответил на все десять сообщений и поплелся в душ.

Горячая вода обжигала кожу. Кирилл заметил, что слишком сильно открутил кран, только когда от скопившегося пара стало трудно дышать – совсем как в детстве, когда он, мучимый жестокой болью в груди (мама думала, что в лёгких, а на самом деле – в душе), три недели почти умирал.
К маминому удовольствию, в конце года Алю забрали из школы и перевели в МИДовский интернат. Как Кирилл оканчивал школу, учился в институте – было не важно. Без неё всё было не важно, без нее он не жил – существовал, держался только воспоминаниями об Але. Он сбежал от родителей сразу после выпускного, поступил в полиграфический в Питере, но потом умер отец, и им с сестрой стоило больших усилий привести в чувство маму. Кирилл вернулся домой, начал работать в той самой типографии. Далее много всякого было – глупо, и вспоминать не стоит. Затем всё как-то потихоньку наладилось, и в последние годы он ощущал себя почти нормально. Работал без выходных и перерывов на обед, пять лет не был в отпуске – не мог оставить своё разросшееся полиграфическое производство. Или не хотел остаться наедине со своими мыслями.

   Старое зеркало, облупившееся по краям, запотело. Кирилл провёл по его поверхности раскрасневшейся ладонью и расчистил небольшое окошко, чтобы разглядеть свою физиономию, но зеркало запотевало вновь. Правильно, нечего. Его лицо за эти годы практически не изменилось, не приобрело ни цвета, ни индивидуальности: он по-прежнему ощущал себя бесцветным богомолом, сливающимся с окружающей средой. Волосы отросли слишком, падали на глаза, он ненавидел свои светлые ресницы, бледную кожу, унылое вытянутое лицо.

   – Ну что, – сказал он вслух, – это то, о чем ты мечтал? Этого хотел? Чтобы она увидела, чтобы она узнала, какой ты неудачник? Разве такой был план?

                ***

Вечерний город сиял яркими огнями, тротуары отдыхали от наплыва пешеходов; в метро в пустых вагонах в центр засыпали редкие пассажиры. Кирилл, стоя у закрытой двери, почти смог погрузиться в привычные дорожные размышления. Он просчитывал, получится ли за ночь отпечатать весь заказ, как долго будет сохнуть краска, как всё же попытаться выкроить денег на покупку нового оборудования – позабыв о своих подтвержденных подозрениях, ведь теперь вся эта суета, кажется, не имеет смысла.

   В типографии, окунувшись в рабочую атмосферу, среди вороха обрезков, рулонов бумаги, под стоны старой офсетной машины он, казалось, совершенно переключился.

    – Кирилл, ничего не получится, нужно сказать заказчику, посмотри. – Игорь шёл за ним с печатным листом в руках, демонстрируя ещё свежий оттиск. Кирилл лишь мельком взглянул на лист, он еще с порога понял, что там увидит.

   – Я же говорил, будем печатать на цифре!

   – На цифре не получится точно!

   – Этот заказ будем печатать на цифре! – Кирилл не дрогнул под чуть мутным взглядом Игоря.

   – Но мы вывели пленки!

   – И?

   – Я же говорил, не нужно соглашаться на бежевый цвет! Видишь, полосит…

   – Я, к сожалению, вижу еще кое-что…

   Когда Игорь деланно-сосредоточенно вглядывался в печатный лист, словно видел его впервые, Кирилл обреченно отметил, что как актер тот бездарен. Да, печатник все заметил и, как это водится, хотел бы пропустить. Кирилл разозлился, вскипел мгновенно, только представив, что бы произошло тогда – мало того, что старая машина не могла выдать нужное качество, еще и слетел градиент! Двести отчетов, по шестьдесят четыре полосы, которые чуть было не напечатали, а напечатали бы, если бы Кирилл не велел дождаться его… В голове не укладывалось, как можно допустить такое!

   – На сегодня ты свободен! – стиснув зубы прошипел Кирилл, ему казалось, он сейчас готов убить кого-нибудь. Вот, например, его, Игоря, от которого совершенно отчетливо пахло армянским коньяком. Тем самым, что оставался в кабинете Кирилла с последнего праздника.

   Уже было не до рефлексии, не до отчаяния, которое так прочно поселилось в нем, нужно действовать, и Кирилл, окунувшись в процесс, совершенно позабыл все, что произошло с ним всего несколько часов назад.

   Этот заказ был важен, заказчик – их ключевой клиент, без него они пропадут. Весь коллектив центрального офиса и типографии трудился над этими годовыми отчетами: почти два месяца ушло на верстку, перекроенную множество раз, потому что чуть ли не ежедневно заказчик вносил какие-то изменения, добавлял главы, графики, таблицы, а под конец потребовал поменять цветовое оформление, уже после подписания макета в тираж – «просто приняли такое решение». Наконец добрались до тиражирования, но печатник решил, несмотря на приказ Кирилла, втихаря отпечатать на аналоговой машине вместо цифровой, с которой он пока не освоился, и вот только теперь выяснилось, что еще и градиент слетел, и вместо нарастающей в две стороны плашки получилась, неровно затухающая где-то на середине пути, комета. 

   Время поджимало, никто не будет переносить совет директоров, отчеты нужны через два дня! Размышлять некогда, бог с ними, с дополнительными расходами, Кирилл распорядился готовить цифровую машину, несмотря на скепсис печатника, но Кирилл уверен, что справится. Сам. Он вытеснил Игоря из цеха и помчался к дизайнерам, следить за коварным градиентом.

  И вот макет к печати готов, техника заряжена, наконец-то на сто первом оттиске удалось получить тот самый бежевый цвет, наверное, самый нелюбимый цвет для любой печатной машины; и именно тогда, чтобы больше ничего не пропустить, Петрович включил дополнительный свет.

  Он просто повернул допотопный выключатель и запустил фейерверк. Сначала заискрил потолок, потом, к счастью быстро, выключился автомат и это спасло типографию от пожара. Когда осыпались искры во внезапную темноту, именно тогда, кажется даже через паузу – все успели сделать облегченный вдох после стрессовой задержки дыхания, – тогда новенький ризограф, который спокойно тиражировал этикетки для булочек, выпустив облачко озонового дыма, последний раз мигнул зелёными кнопками и погас навсегда. А с ним и старый, но ещё вполне пригодный плоттер и пара компьютеров вместе с источником бесперебойного питания. Цифровая машина, увлеченно штампующая злосчастный тираж, остановилась не сразу, она издала душераздирающий стон, переходящий в скрежет обиженных валов, безбожно сминающих ценные листы плотной дизайнерской бумаги, смазывающих непросохший текст, разбрызгивающих краску, восемьдесят евро за банку.

  – Всем спокойно! – раздался в темноте голос Кирилла. – Это всего лишь короткое замыкание! Сейчас все поправим!

  «Наверное…» – прибавил он про себя, с ужасом осознавая, что по цеху расползается запах паленой резины.

                ***

  Когда явилась Людмила, Кирилл не сразу вспомнил, что вызвал ее сам, все забыл, был слишком увлечен борьбой, в сложной ситуации он чувствовал себя комфортно и, решая проблемы одну за другой, испытывал удовлетворение победителя. Но уже десять, на пороге стоит Людмила, она впустила в кабинет и сквозняк, и весь так удачно забытый вчерашний день. Издалека было видно, что она тщательно готовилась к встрече – одна облегающая и неприлично короткая юбка чего стоила, не говоря уже о, как предполагалось, соблазнительно полуобнаженной груди! Кирилл только тоскливо вздохнул и, пропустив Людмилу, интенсивно виляющую бёдрами, как проститутка на Ярославке, вперёд себя в кабинет, на всякий случай оставил дверь открытой. С такой опасно оставаться наедине в тесном помещении, тем более разыгравшийся ветерок сможет хоть немного отбить удушливый аромат её духов.

   Людмила, справедливо полагающая, что главная защита – это нападение, яростно ринулась в атаку, и если бы Кирилл за пару лет совместной работы не научился предугадывать все её действия наперёд, то, наверное, растерялся бы от такого напора. Он дал ей высказаться и, когда через несколько минут эмоционального монолога, не встретив возражений, она так же внезапно умолкла, Кирилл, понимая, что спорить и выяснять отношения с ней бесполезно, неожиданно даже для самого себя (что уж говорить о Людмиле) сказал:

  – Люда, пиши заявление. Можешь отработать две недели здесь, в центральном офисе, а можешь быть свободна прямо сейчас. Передашь все текущие дела Андрею. Только есть одно условие: ты вернёшь двадцать одну недостающую квитанцию. Иначе мне придётся объясняться с налоговой, то есть, рассказать им всё, как оно было. Тогда к тебе могут быть претензии...

  – Ты не понимаешь! – возмутилась Людмила. – Тебе хорошо рассуждать, ты-то себе премии регулярно выписываешь! А мне жить негде! Мне нужна квартира! Я не могу жить на такую зарплату!

  – Ты получала бланки строгой отчётности под роспись, они висят на тебе... – Кирилл удивился своему спокойствию и даже не думал отвечать на выпад по поводу своей несуществующей премии – видимо, просто не осталось эмоций.

В ответ Людмила швырнула на стол пухлый конверт и возмущённо, шумно и резко подскочила и почти бегом выбежала из кабинета. В конверте лежали квитанции и деньги.

   Вот и всё – пятнадцать минут.



                Глава 7


   Алина

   «Так, спокойно, вполне ещё можно успеть: час с лишним времени. Если пробок, конечно, не будет. Но об этом лучше пока не думать, подумаю об этом завтра... Завтра тоже не надо, завтра с утра штормим по конкурсному брифу, потом встреча с новым клиентом, в пятницу тимбилдинг, в общем, до субботы не надо. А в субботу – пусть хоть вся Москва стоит, я никуда не поеду, я спать буду! Как хочется спать...

   Стоп, не спать! Ты куда лезешь?! Я тоже туда хочу! Куда я лезу? Я направо – мне туда надо! Да что вы говорите, вас тоже! Туда же! Я бы сказала куда, только я такие слова в своей речи не употребляю, хоть очень хочется! А иногда другими словами и не получается выразить... ёмкие они такие, эти словечки, весомые такие — точно отражают состояние некоторых процессов. Вот, например, на вопрос «Как дела на работе?» Верочке приходится долго и нудно рассказывать, чем я занимаюсь по двенадцать часов в будни, а иногда и в выходные. Она не верит, что такое может быть, и смеётся, думает, что я шучу. А вот подруге или бывшему коллеге я могу сказать одно слово, отражающее состояние дел, и они осознают всю серьёзность происходящего. Причем есть несколько вариаций для придания сказанному нужной степени драматизма.

Итак, существуют три стадии: первая, выражаемая мягко и интеллигентно, почти литературно – это мелкие неприятности, разрешимые, но приносящие хлопоты и заставляющие не то чтобы понервничать, но поддерживающие организм в состоянии лёгкого раздражения и боевой готовности.

Следующая стадия, выражаемая чуть более грубо и длинно – когда неприятностей много и приходится прикладывать ощутимые усилия, чтобы всё разрулить. Но, как это ни прискорбно, разрулить всё никогда не получается. 
А вот третья стадия… Когда нервозность сменяется злостью и отчаяньем, когда всё идет... в общем, не так, как было запланировано ранее; одно наваливается на другое — её даже другим словом и не выразить. Четыре простые буквы, и всем всё становится ясно. Но есть и четвертая стадия... Полная... об этом и думать-то не хочется.

Ну вот и приехали!.. Всё?.. Всё!.. Может, ещё не всё? Только до светофора? О-о-о! А там-то!.. Здравствуй, столица нашей родины! Что же это творится-то! Сорок минут осталось, а здесь такое! И никуда не деться! Пустите меня, я же маленькая, я по набережной поеду! А вы зачем туда? А грузовик куда собрался? Да с подмосковными номерами! Иди отсюда, в область, нечего тут занимать машиноместа и отравлять наш столичный воздух своими жуткими чёрными выхлопами! Помогите, зажали! Дайте, дайте я сюда протиснусь. Извините, я не хотела. Простите, я на минутку, только спросить... Простите, бабушка, нет, я не буду вас давить, немножко проеду по тротуару... Я же такая маленькая, и не автомобиль почти...

Упс!..»

   – Извините, пожалуйста, сержант! Я честно-честно больше так не буду!

   – Жутко опаздываю! Хотела срезать через двор…
   
   – Да, я знаю, все опаздывают... но меня уволят! А у меня кредит на эту чёртову
   
   – Я действительно никогда не нарушаю! Я даже пешеходов всех пропускаю! И соблюдаю скоростной режим!

   – Помогите, я в отчаянии!

   – На Пресню... Через пятнадцать минут начинается встреча...

   – А потом направо? И под мост? А там, точно, свободно?

   – Спасибо! А можно я вас поцелую?

                ***

«Глубокий вдох, спокойствие, всё под контролем. Спасибо, Боже, что помог мне добраться! Что послал милого дэпеэсника. Что клиент согласился приехать в агентство и не пришлось тащиться в их загородный офис. Что я не опоздала к закрытию служебного входа, , какое убийственное нововведение от начальства, еще минута и пришлось бы идти через парадный холл, через весь офис и мимо кадровиков, внимательно наблюдающих за недисциплинированными сотрудниками!

   Отражение в зеркале что-то не очень симпатичное – слегка помятое, но зато румяное. Ну, да и ладно! Я не замуж за них иду свататься, а презентовать результаты кампании по продвижению их «инновационного снекового бренда». И результаты неплохие, на двадцать пять процентов лучше, чем было запланировано. Так что нет повода беспокоиться, хотя Гарри всегда найдёт, к чему придраться... Ой, уже пора? Как же так, я ещё не готова, я назад хочу, домой, к маме! Хорошо, не к маме – к сыну! Отпустите! Помогите кто-нибудь!»

   – Здравствуйте, доброе утро! Приятно вас снова увидеть, Николай, Лена! How do you do, Harry!

   – Правда?! Thank you! (Знал бы ты, что мне пришлось пережить, чтобы добраться сюда из Лианозова! Лучше твоей утренней пробежки в Лужниках! Сам-то пешком сюда пришёл из соседней высотки? Вот поездишь с моё по городу-герою и тоже будешь так замечательно выглядеть, лицемер, – из-за тебя на английском презентовать придётся, а оно и без того непросто!)

   Стараясь унять разогнавшийся пульс, Алина прошла вслед за представителями клиента в переговорную и поспешила оборудовать себе удобное место, так чтобы отрезвляющий ветерок из кондиционера хоть немного остудил её разыгравшийся румянец. Гости расселись напротив, коллеги устроились по левую руку, оставив рядом с Алиной место для начальства. Алина ещё раз сначала чертыхнулась про себя, потом мысленно сложила в молитве ручки и возвела глаза к небу – навесному потолку с вмонтированными в ниши светильниками: «Господи, помоги мне ещё разок! Последний за сегодня, честное слово!»

Алине не хватило оставшейся неполной минуты, чтобы отдышаться, когда в переговорной появилось вечно недовольное, с поджатыми в неодобрении губами, начальство: Александра Игоревна Шенгелия, Алекс, как она себя разрешала называть некоторым приближенным, а за глаза все подчиненные называли её Снежной королевой за удивительную безэмоциональность и холодный разум, не подводящий ее никогда. Александра пронзила подчиненных насквозь осуждающим взглядом, проигнорировав их вялые приветствия, за руку поздоровалась с гостями. Некстати бросило в жар – Алина чувствовала, как все сильнее горят её щеки и, готовясь сказать первое слово, уже обреченно осознавала, что сейчас её голос будет позорно дрожать.

   – Доброе утро всем ещё раз, – выдавила она из себя. – Давайте начнем. Мы подготовили отчет о проведённой кампании... и готовы вам сейчас... э... показать, что у нас получилось. Let’s start. – Она усиленно щёлкала мышкой, но упрямый компьютер никак не хотел выводить на экран первый слайд. Повисла неловкая густая тишина, Алина слышала только своё неровное дыхание и противно-нетерпеливое жужжание проектора. Левой щекой она ощущала сверлящий взгляд Снежной королевы, от которого уже немела рука и начинал дёргаться в нервном тике глаз.

   Наконец Алина совладала с техникой, загрузила презентацию и чуть ли не со вздохом облегчения, сразу взбодрившись и уже не обращая внимания на помехи слева, стала рассказывать о деталях кампании, правда, периодически сбиваясь с английского на русский, но каждый раз спохватываясь и повторяя всё специально для Гарри.

   Алина увлеклась рассказом и почти успокоилась: видела довольную ухмылку Николая, мысленно подсчитывающего размер своего годового бонуса; ещё немного нервное, но уже улыбающееся миловидное личико Лены; несильно изменившееся внешне, но слегка порозовевшее от удовольствия чопорное лицо Гарри. Коллеги с энтузиазмом кивали головами, и если бы не присутствие Снежной королевы, то, наверное, уже начали бы отпускать какие-нибудь шуточки, и обстановка стала бы, как часто бывало на встрече с этим клиентом, абсолютно раскованной и неформальной.
Даже сноб Гарри обычно поддавался общему настроению и хотя и продолжал задавать свои дотошные вопросы, но переходил с английского на жутко ломаный русский, что было признаком его необыкновенного расположения к окружающей обстановке.

Познания Гарри в великом и могучем сводились к великолепному владению всеми видами вопросительных и вводных слов, отдельных наречий, а также междометий и не всегда цензурных ругательств. Остальная часть русской лексики ему была неведома и, надо сказать, абсолютно не нужна: Гарри не имел совершенно никакого языкового барьера, активно использовал жестикуляцию, добавлял английский и польский, и получалось всё очень понятно. Его коллеги говорили, что в гневе он страшен, жутко ругается чуть ли не матом, причём совершенно без акцента, и никто из сослуживцев не решается рассказать ему об истинном назначении используемых им выражений, источником которых явно был какой-то криминальный сериал. На встречах же Алина видела только аристократичного и немного чопорного, моложавого ухоженного мужчину с прекрасным мужским маникюром, в сшитом на заказ точно по фигуре костюме и всегда в наполированных до блеска ботинках. По слухам, Гарри подыскивал себе русскую жену, что подстёгивало его женское окружение к активным привораживающим действиям. Видимо, в этих постоянных внимании и заботе со стороны женщин и была причина того, что Гарри вот уже пятнадцать лет жил в России и даже и не собирался возвращаться на родину.

Алина старалась скрыть улыбку всякий раз, когда замечала, как Леночка стреляет глазками в сторону своего импозантного начальника и сияет, как от комплимента, всякий раз, когда он перебивает её восторженные восклицания своим очередным каверзным вопросом. Алина чуть было снова не сбилась, да, Гарри харизматичен, впрочем, это не мой типаж, подумала тут же она.

Слева веяло холодом неодобрения, градусов уже где-нибудь на минус пятьдесят. Алина чувствовала, что, как только закончатся милые и безобидные вопросы Гарри и клиенты, довольные результатами, уедут готовить отчет для своих боссов, Алину и команду ждут дополнительные разбирательства с, несомненно, более суровым судьей. Краем глаза Алина наблюдала, как растет длинный перечень комментариев, которые Снежная королева бисерным нечитаемым почерком аккуратно выводит в своем блокноте. Каждый раз, когда Снежная королева подчёркивала двумя жирными чертами написанное или ставила острый, как копьё, восклицательный знак, у Алины сводило спазмом желудок и перебивало дыхание. «Господи, сделай так, чтобы я сейчас же умерла и воскресла, только когда всё это мучение закончится!» – отчаянно думала Алина, собирая бумаги дрожащими, уже немеющими бескровными руками.   

Прощаясь, Гарри, старательно поджимал губы, не давал им расплыться в довольной ухмылке и ещё раз высказал сдержанное одобрение хорошо проделанной работе (вчера он получил первые отчёты по продажам, и это, на самом деле, было более весомым подтверждением успеха, чем Алинина презентация); Николай все ещё проводил в уме калькуляцию будущей премии и прикидывал, сможет ли он заменить свой потрёпанный седан на какой-нибудь более достойный джип; и лишь только Леночка с её женской проницательностью сочувственно сжала Алине локоть и прошептала: «Держись, всё ведь вышло круто, придраться практически не к чему!»

Вот именно это словечко – практически – и пугало. «Талантливый руководитель всегда найдёт, к чему придраться!» – в шутку любит говорить Эдик. Вся команда проекта, Алина, Эдик, Юра и Оксана, точно знала, что Снежная королева не одобряет их действий. Они рисковали и не всегда ставили Алекс в известность обо всех деталях кампании, нарушили большую часть регламентов, которые всем сотрудникам агентства пришлось подписать в знак ознакомления, и отдельные подписи поставили после раздела с санкциями за нарушение вышеизложенного; но не всегда было время на соблюдение формальностей, поэтому Алина самоуверенно взяла ответственность на себя. Возможно, слишком самоуверенно, но практически все, включая представителей клиента, были убеждены в успехе. Так и случилось, но разве это может быть аргументом для Снежной королевы? И сейчас, проводив гостей и возвращаясь назад, в переговорку, ребята не спешили радоваться, разумно полагая, что у руководителя есть претензии к их работе.


                ***

   Проект был сложным, проект был сумасшедшим, Алина с командой, уговорив клиента рискнуть, попробовали реализовать оригинальную концепцию, но и предположить не могли, во что выльется вроде бы простая промоакция по продвижению полезного снека. Хотели подключить больше молодежи, а запустили настоящее социальное движение. К такому масштабу оказались не готовы, но нельзя было бросить начатое на полпути, пришлось разрабатывать новый план. По пять раз на дню приходилось принимать оперативные решения, включать в работу пиарщиков, блогеров, инфлюенсеров, работать со СМИ, отражать атаки троллей и чёрный пиар от конкурентов. И отвечать на бесконечные звонки от представителей компании-клиента, звонили все – от самого младшего специалиста до вице-президента. Алина и команда, находясь в эпицентре запущенного ими же водоворота, отчаянно пытались контролировать ситуацию.

   В общем, эмоции начальства были вполне оправданны – с учётом многочисленных нарушений регламента проекта, перерасхода бюджета и полного непонимания, как теперь оформить дополнительные услуги агентства и переработку команды в сто человек по всей России в течение двух месяцев. Ну и с учётом характера начальства…

   Трусливая мыслишка написать заявление об уходе и попроситься «на сторону клиента», в тихий офис, где время протекает незаметно за разговорами в курилке и неспешной вёрсткой однообразных презентаций, где есть возможность поручить любую рутинную задачу безропотному аккаунту агентства, а при желании и выплеснуть на него все свои негативные эмоции – такая мысль была у каждого. Но ледяной взгляд Снежной королевы был однозначен: никто не уйдёт отсюда, пока не разгребёт этот бардак. А потом она сама всех уволит.



                Глава  8


Алина до боли в скулах широко улыбалась, а дрожь постепенно охватывала всё тело, вот уже колени стали стучать одно о другое; отчаянно хотелось пить, но она не могла позволить себе дезертирство, чувствуя нетерпеливо-неодобрительный взгляд Снежной королевы, замораживающий ей спину. «Теперь уже поздно бояться!» – вспомнила Алина замечательную фразу из детского фильма, разворачиваясь и решительно направляясь навстречу ледяному айсбергу неодобрения в образе Managing Director агентства.

Через полчаса всем четверым членам группы, чувствующим себя слегка забродившим овощным миксом, пришлось переждать, пока дар речи и двигательная активность восстановятся, прежде чем они смогли, абсолютно молча, выйти из переговорки.

   Теперь они должны были быть уверены, что их постигла великая удача, потому что у таких неорганизованных, недисциплинированных и непрофессиональных лузеров, допустивших огромное количество ошибок и промахов, не умеющих работать с клиентом и начисто лишённых презентационных навыков, в принципе не должно было ничего получиться. Нет-нет, Снежная королева не опускалась до оскорблений и не переходила на оценку личных качеств – такой вывод каждый сделал самостоятельно, после того как им были зачитаны все восемнадцать пунктов из списка ошибок и недочётов. И ни одного упоминания про первые данные роста продаж и хвалебные отзывы клиента.

   – Вот я думаю, прямо сейчас пойти сделать себе харакири или удавиться дома, в спокойной обстановке? – грустно пошутил Эдик и, не сбавляя скорости перед едва успевшими раскрыться стеклянными дверями, вышел без верхней одежды на улицу. Алина, Оксана и Юра прошли в кафетерий, чтобы выпить горячего кофе и попытаться немного отогреться.

   – Вас можно поздравить? Говорят, у вас сумасшедший успех по «печенькам»? – Рустам, директор по развитию, осёкся, вглядевшись в их траурные лица.

   – Да, мы чертовски везучие дармоеды! – съязвил Юра, жадно отхлебывая восхитительно пахнущий дымящийся напиток, и даже не поправил Рустама, который, как и все, назвал инновационный продукт уничижительно «печеньками». – В конце концов мы выжили, а это уже положительный результат, так что можно считать это большой удачей, не так ли, коллеги?

   – Не знаю, как вы, ребята, – наконец прорезался голос у Оксаны, – но ещё одно такое утро я могу не пережить... Какой смысл надрываться, чтобы потом получить вот такое? В... такую жизнь! – неожиданно грубо выругалась она, и бухгалтерия за соседним столиком озадаченно притихла.

   – Тише, тише, – начал успокаивать её Юра, понимая, что сейчас может разразиться позорная прилюдная истерика. – Всё уже позади. Хочешь шоколадку? Съешь, от неё, говорят, серотонин вырабатывается, и жизнь становится восхитительной и беззаботной! Заметь, это нормальная шоколадка с сахаром и какао-маслом!

   Оксана злобно стрельнула на него полными слёз глазами, но вцепилась зубами в предложенный шоколад.

Алина не смотрела на них: сейчас её главной задачей было поднять неимоверно тяжёлый стаканчик кофе и отхлебнуть живительного напитка. Сделать это никак не удавалось – как только она пыталась поднять двумя пальцами щедро наполненный до краёв стаканчик, руки начинали дрожать сильнее и горячая жидкость ошпаривала кожу.

   – Чёрт! – вырвалось у неё, и коллеги примолкли, вспомнив о том, что ей, наверное, тяжелее всех далось сегодняшнее утро.

   – Алинка, ты как? – Оксана попыталась заглянуть в её опущенное и прикрытое так кстати растрепавшимися волосами лицо. – Не переживай! Ты же знаешь, что так всегда бывает! Но клиенты довольны, это же главное! А остальные все пусть идут... далеко, в общем! – прошептала она, косясь на шпионов из бухгалтерии.

   – Я в порядке. – Алина откинула волосы с вновь порозовевшего лица. – Просто не выспалась. До двух часов ночи учила презентацию, чтобы сегодня всё сразу же забыть! Вот почему так бывает?! Хотя я знаю почему: все из-за нее! – Алина добавила это шёпотом, но ребята поняли, кого она имела в виду. В агентстве все без исключения робели перед руководителем, Снежная королева умудрялась заморозить душу каждого, даже не делая никаких замечаний и внешне оставаясь вроде бы равнодушной.

   – Я так надеялась, всю дорогу молилась всем богам вселенной, только бы… (пауза, Алина огляделась, вроде никто не слышит) только бы она не пришла на встречу!

   – Когда это ты видела, чтобы она не пришла? Она же как глобальная сеть, с ней ничего не может случиться, она контролирует всё, даже наше сознание, даже когда мы спим! – так же тихо прошептал присоединившийся к группе Эдик.

   Чем больше Алина узнавала своего руководителя, тем больше ужасалась. Снежная королева была просто киношным монстром, в лучших традициях Диснея. Она действительно держала всё и всех под контролем, у нее в агентстве была жесткая дисциплина и дресс-код: «Ах, где мои любимые шорты и шлёпки!» – часто вздыхал Юра, вспоминая времена, когда все креативщики наряжались в офис более чем неформально. Сейчас действия рабочих групп регулировались кучей инструкций, каждая презентация была стандартизирована, выверялась и отшлифовывалась по пятнадцать кругов правок, пока не удовлетворяла Александру. Алина не ожидала такого формата работы в агентстве, занимающемся креативными и нестандартными рекламными проектами.

   – Ну ладно, проехали! Юра, где твоя шоколадка? – Алина ужасно устала, хорошо бы сегодняшний день не принес более никаких сюрпризов! Самое обидное, что после «промывки» у начальства Алинины коллеги через некоторое время, требующееся на восстановление, смогут вновь спокойно вернуться к работе и заняться новыми проектами, а вот она, Алина, вынуждена ждать ещё более неприятных разборок.

                ***

Алина прошла на чёрную лестницу и поднялась наверх. Сюда, к круглому мансардному окошку, она сбегала, когда было необходимо подумать или прийти в чувство после очередной неудачи. Здесь она делилась переживаниями с редеющими кронами старых лип, мужественным строем защищающими их маленький уютный особняк от многоэтажных гигантов Сити, блестящих полированным гранитом и тонированными стёклами окон. Алине казалось, что деревья смогут защитить и её, такую маленькую и слабую, ведь они, такие высокие, мощные, мудрые, мускулистыми ветвями сдерживали урбанистический хаос, бушующий снаружи. Алина прижалась горячим лбом к прохладному, забрызганному дождём стеклу и попыталась успокоиться.

«Я все могу, я справлюсь. Я сильная, я мудрая, я спокойная!» – шептала она и чувствовала, как теплеет от ее разгоряченного лба стекло, дрожь постепенно отпускает, в голове проясняется. Правда, не прояснялась ситуация в целом.

От этого проекта зависело будущее Алины, ее карьера. Но после разговора со Снежной королевой Алина не могла понять, считать проект провальным или всё же успешным? Только их замечательный руководитель может вот так запутать ситуацию! Александра вроде бы не отрицала позитивные результаты кампании, но совершенно беспощадно разгромила все действия команды.

   «Ну почему у меня всё всегда так? Вот, в голове порядка нет, так и в жизни – сплошной бардак! – самокритично подумала Алина. – Почему другим людям всё в жизни удается, причём легко и весело, а мне приходится нечеловеческими усилиями выбивать у судьбы каждую незначительную мелочь?

Вот, например, Снежная королева: прекрасная должность, высокая зарплата и всякие там годовые бонусы (говорят, апартаменты в Черногории себе купила!), а ведь мы, кажется, ровесники. Кто бы мог подумать! Но ей нет необходимости сломя голову лететь домой, чтобы забрать ребёнка из детского сада, выгадывать каждый рубль, чтобы позволить себе поездку на море в отпуск или полночи сушить феном детские сапоги, потому что пришлось незапланированно стирать их, настолько были грязные. Прекрасный юный принц заезжает за Снежной королевой на роскошной машине, они ужинают в пафосном ресторане на Тверском бульваре, а утром водитель подгоняет её джип к подъезду. Александра не тратит время на магазины и очереди, она закончила МГИМО или что-то подобное, имеет степень MBA (Прим.:Master of Business Administration — бизнес-образование для менеджеров среднего и высшего звена), дружит с олигархами и звёздами шоу-бизнеса. Её приглашают на церемонию вручения ТЭФИ в Кремлевский дворец и на Тенерифе с Cosmopolitan. У неё отменное здоровье, прекрасная фигура, и она никогда не мучается угрызениями совести, позволив себе неприлично калорийный десерт...

А я три раза пыталась поступить на журфак МГУ, потом три года работала промоутером чтобы оплачивать учёбу в малоизвестном коммерческом вузе, а теперь стесняюсь показать кому-либо свой непрестижный диплом. Десять лет пробегала корреспондентом сразу нескольких изданий, но так и не смогла заработать тёплое место автора какой-нибудь самой маленькой рубрики. Просто такой дуре, как я, потребовалось целых десять лет, чтобы понять, что не каждую стену можно пробить лбом. И что мой лоб недостаточно талантлив, чтобы ее пробить. И что другие журналисты прекрасно обходятся без этого, находят потайные дверки и прекрасно себе существуют с авторскими колонками и стабильной официальной зарплатой в дополнение к повышенному гонорару... Я поздно это поняла.

   А чего мне стоили двенадцать месяцев работы в пиаре крупной французской компании дистанционной торговли? Забыть, забыть, чур меня, чур!»

   И тут же Алина вспомнила о самом главном своем провале: об Олеге. О невыносимо длительной и бесплодной попытке создать с ним семью, со взрослым, успешным мужчиной, таким харизматичным, а ведь он обратил внимание именно на нее, это так льстило.

   «Ну и получила ты за свою наивность! Думала, что ребенком сможешь его привязать? Привязала?» И тут же сама себе отвечала: «А ну и ладно, и отлично, что избавилась от него вовремя, зато у меня есть Илья!» Хотя нет, не избавилась: Олег не желал отпускать ее, время от времени неожиданно возникал, кажется, просто чтобы позлить. Да еще его мамаша вызывала опасения: она явно присматривалась к Илье, просто, как поняла Алина, ждала, когда мальчик вырастет и не будет доставлять много хлопот. А все потому, что сообразила: других внуков ждать не стоит.

«Ничего, я справлюсь! У меня все получится, вот увидите! – угрожала Алина, и липы ободряюще покачивали корявыми ветвями. – Я и так уже многого достигла, я ведь руковожу группой! Несмотря на все бесконечные и унизительные собеседования, через которые я прошла, когда приходилось доказывать, что я чего-то стою! Везде требуются только специалисты с опытом работы. Желательно от трёх лет. Доходит до абсурда: даже на позицию ассистента требуется человек с опытом работы не менее года! Можете представить себе работничка, который и через год работы претендует только на позицию ассистента?» – Алина уже перестала жалеть себя, сейчас она чувствовала нечеловеческую злость. Вспомнила, как пыталась убедить бестолковую девицу, HR-менеджера агентства, что её опыт в журналистике нельзя сбрасывать со счетов. Но девица была обучена по западным стандартам: она упрямо твердила про стаж работы в маркетинге, желательно в сетевых агентствах и предлагала начать с позиции помощника. Алина тогда не выдержала и достаточно агрессивно привела ей пять доказательств своей правоты, собрала папку с портфолио и на выходе наткнулась на свою будущую начальницу, которая с интересом наблюдала за торгом, стоя в дверях за её спиной.

Наверное, тогда в первый и последний раз Алина видела, как Снежная королева улыбалась, но в тот момент она сама была настолько разъярена, что не могла с позитивом воспринимать ситуацию. Результат оказался поразительным – её приняли, причём на должность group head, правда, с оговоркой «и.о.», но также с обещанием снять эту унизительную приставку после первого успешного проекта. Или уволить в случае его провала...

   Определить же, успешным или провальным был проект, сейчас Алина не могла. Никто не мог, кроме Снежной королевы.

   «Ладно, подождём. Посмотрим, что будет... Если сегодня меня не вызовут – то до понедельника Александра будет занята более важными встречами, значит, есть целых пять дней, чтобы подготовиться к худшему», – философски изрекла Алина, с трудом оторвавшись от умиротворяюще-прохладного окна, и заставила себя спуститься вниз и принять свой привычный деловито-энергичный облик.

                ***

«Верочка окажется права... Придётся отдать машину и опять ездить на работу на метро. Вопрос ещё, на какую работу. В центр «Мои документы», вероятно, можно будет устроиться… Или в парикмахерскую на ресепшен… А вдруг я там кого-нибудь знакомого встречу? Вот позор будет!» – Энергично щелкая клавишами, пролистывая почту, открывая-закрывая файлы, Алина только изображала бурную деятельность, а на самом деле ловила себя на том, что, уставившись невидящими глазами в монитор, мысленно просчитывает все возможные последствия своего позорного увольнения. Ей придется водить ребёнка в детский сад пешком. Вернее, носить на руках, потому что утром он отказывался идти сам, оттого что ещё не проснулся, а вечером – оттого что слишком устал, бегая на площадке.

   «Да, кстати, Илью придётся перевести в муниципальный детский сад – за этот нечем будет платить... Но у нас такой хороший садик, Илюшке там нравится! А уж мне как нравится... Бассейн, психолог, логопед и, главное – режим работы до 20:00, а в старших группах обещают летние смены...»

   – Ну так как, Алинка, ты согласна? Алина?! Эй! – Оксана пощёлкала пальцами перед её лицом. Алина с трудом вышла из своих мыслей и не сразу нашлась, что ответить.

   – Прости, я задумалась! Никак не могу решить, чем в первую очередь заняться, – оправдалась Алина, пытаясь сообразить, чего от неё хотят.

   – Я насчет пойти и напиться в пятницу вечером – нужно снять стресс и всё такое!.. У нас там был в обед запланирован командный тимбилдинг, так, может, ну его, этот кулинарный мастер-класс, нам всё равно не дадут расслабиться в рабочее время? Просто вечером напьёмся?

   – Да, напиться и снять стресс – звучит заманчиво! Чертовски заманчиво! Только Илюху надо пристроить... – Алине вдруг безумно захотелось пойти с ребятами в бар и расслабиться как следует. В конце концов, несмотря ни на что, она это заслужила!

   – Ну позвони вашей, как там… Верочке! Ты же говорила, она сама предлагала помощь с ребенком!

   – Предлагала… только я отказалась…

   Зря, конечно, она так сделала. Верочка имела необыкновенное свойство: звонить в самый неподходящий момент. Например, когда Алина тащила на руках сына, рюкзак с его грязными вещами из сада и пакет с продуктами, тяжелый и с оторванной ручкой; от машины, которую не удалось припарковать рядом с подъездом. Поэтому Алина была немного на взводе, в лифте написала, что занята, говорить не может, а если Верочке срочно что-то нужно, то пусть напишет. Ну та и написала, как всегда кратко, она, кажется, до сих пор считала, что в мессенджерах нужно, как в смс, платить за каждое слово и ее сообщения больше были похожи на телеграммы. В своей телеграмме Верочка предлагала забрать Илью из сада «если не справляешься».

   «Это я не справляюсь?! – возмутилась Алина. – Я справляюсь лучше всех! Нет, даже лучше лучше всех! И мне не нужна ваша помощь! У меня вообще все круто, и скоро вы все поймете, чего я добилась!» Конечно, она ответила не так, намного суше, но все равно теперь не сможет просить Верочку о помощи, точно не так быстро. И точно не после недавней нотации Верочки о том, какая она, Алина, плохая мать: желание пойти и напиться не будет аргументом в её пользу.

   – А няня? – не теряла надежды Оксана.

   – С нянями покончено! – Но Алина уже не могла, ни за что не могла отказаться от похода в бар с коллегами. – Есть еще, конечно, вариант… не уверена…

   – Ну давай, ну Альк, ну что такого – просто присмотреть за малышом!

   – Ну попробую… попросить его папашу... – И тут же Алина ужаснулась от собственных слов, ведь она поклялась никогда ни о чем не просить Олега. Но сейчас она была готова даже на унижение, только бы немного отдохнуть: – Может, он согласится забрать его...

   Снова выйдя на лестницу, Алина нашла номер Олега и, помедлив пару секунд, вдохнув-выдохнув глубоко несколько раз, зажмурилась и нажала кнопку вызова. Сказать, что ответ прозвучал нерадостно, – это было бы слишком бледно: Олег ответил так, словно Алина названивала ему ежедневно и успела утомить своими просьбами. Алина никогда ничего не просила у Олега – гордость не позволяла, но при последнем разговоре он неожиданно высказал готовность «как-нибудь» пообщаться с сыном, поэтому в ответ на раздраженное «Слушаю» Алина проглотила нахлынувшую горечь и как можно более будничным голосом поздоровалась:

   – Олег, привет.

   – Чем обязан? – вместо приветствия услышала Алина, и пришлось сделать еще один глубокий вдох, чтобы сохранить спокойствие.

   – Ты вроде говорил, что тебе не хватает общения с сыном? Могу предоставить тебе такую возможность! – (Глупо, очень глупо...)

   – Что это значит?

   – Это значит, что если бы ты мог в пятницу забрать Илью из садика, то было бы замечательно...

   – Хочешь использовать меня в качестве бесплатной няньки? – «А вот и началось», – подумала Алина, но вслух сказала: – Нет, но мне нужен свободный вечер, вот я и подумала, что можно совместить полезное с приятным... но я так подозреваю, этот вариант тебе не подходит...

   – Да, не подходит. Я буду видеться с сыном, когда сам этого захочу, а не когда это удобно тебе!

   – Договорились, только боюсь, что если в ближайшие пару лет ты так и не захочешь, то он просто-напросто забудет, кто ты такой! – Алина с силой нажала на кнопку отмены и едва не отшвырнула телефон.

   Почему-то сейчас Алине вспомнился именно тот, самый травмирующий душу день, когда она готовилась сказать Олегу о своей беременности. Она до сих пор не понимает, зачем это потребовалось, ведь исход разговора был ясен с самого начала, но тогда Алина плохо соображала, ее раздирали самые разнообразные, зачастую противоречивые эмоции: от панического ужаса до гордости от осознания, что она является хранительницей настоящего чуда.

   Как она волновалась, как готовилась к встрече, понимала, что не сработает, но втайне от самой себя все же надеялась на чудо! Она многократно мысленно проигрывала предстоящий разговор, перечитала кучу советов и посмотрела даже несколько фильмов, начиная с «Москва слезам не верит» и заканчивая… не важно, слишком больно, потому что получилось в точности как в кино.

                ***

   Она ждала в кафе на первом этаже его дома, за их столиком, Алина одна так его называла. Был вечер, рядом разыгрывали квиз, компания разновозрастных соседей уютно разместилась за большим столом. Алина отметила, что некоторые даже пришли в домашней одежде, а на ногах одной из девушек она разглядела пушистые тапочки с собачьими ушами.

   Олег появился эффектно: весь в белом. Он прекрасно знал, что Алина ждет его у окна, но все же помедлил в дверях, вроде как оглядываясь, а на самом деле ожидая достойной реакции на свой наряд: изящную водолазку со скромной вышивкой BOSS и, видимо, того же бренда джинсы. И даже его высокие ботинки были белыми. Подняв подбородок с аккуратной хипстерской щетиной, подернутой, несомненно, элегантной сединой, Олег оглядывал собравшихся, уверенный в собственной неотразимости, но посетители кафе были немного заняты и не отдали должное элегантному луку. Сложив веер своего роскошного хвоста, слегка раздраженный, Олег прошел мимо неблагодарной публики и подсел к Алине, не здороваясь.

   – Ну что? – Он не скрывал раздражения, впрочем, как обычно.

   – Хотела тебе сказать… – замялась Алина и оперативно, как в промотанном вперед сериале, предугадала реакцию Олега на известие.

   Это было откровение, неожиданное, но очень своевременное. За что судьба наградила им Алину, она не знала, но позднее искренне радовалась, что наконец нашла в себе силы поставить точку в унизительных для нее отношениях. Поэтому она сказала совсем не те слова, что продумала заранее, но позже поняла: то был единственный раз за все почти десять лет их знакомства, когда Алина интуитивно среагировала достойно. Она сумела произнести самым будничным и внезапно спокойным тоном:

   – Хотела тебе сообщить: у меня будет ребенок. Ты его биологический отец, но я считаю, что принимать участие в его воспитании тебе нет необходимости. Просто ты должен знать, раз такое дело. И еще... – Она посмотрела на него. «Жалкий павлин, что я нашла в нем? На что надеялась?»

   – Я считаю, что наши отношения далее не имеют смысла. Мне от тебя больше ничего не нужно, теперь у меня все есть... – улыбнулась Алина, непроизвольно положив руку на свой еще плоский живот.

   Она спокойно посмотрела ему в глаза и ужаснулась своей прежней глупости, своей наивности: «Дура, куда я смотрела раньше!» У него было такое растерянное, беспомощное, жалкое лицо, он ведь еще никогда не был в такой роли – отвергнутого. Казалось, он сейчас заплачет, как маленький ребенок, у которого отобрали конфету: сморщив лоб и скривив рот. Олег застыл и не нашелся, что ответить. Алина ощутила поднимающуюся дурноту.

   – Я пойду, передай маме пожелания крепкого здоровья! – также мужественно, не дрогнув сказала Алина, но это был максимум, на что ей хватило сил. Она не смогла доиграть спектакль до конца, вскочила, едва не забыв сумочку, и вылетела из кафе. Пробегая мимо витрины, Алина смутно различила «павлина», все еще сидящего за столиком у окна.

   Она никогда прежде не ощущала такой сладкой эйфории победителя.

                ***

   Неспешно спускаясь вниз в попытке остыть, Алина с ужасом обнаружила, что Алекс уже одета и готова отбыть на встречу с клиентом – осознание, заставившее мгновенно застыть кровь в жилах и тут же пустившее её в бешеную гонку от головы к внезапно ослабевшим ногам; осознание, что она не принесла Алекс требуемую распечатку, пришло к Алине одновременно с брошенным вскользь напоминанием Александры. Алина сорвалась с места, чуть не навернувшись на лестнице, бросилась к своему столу, свалила кипу бумаг, так некстати попавшуюся под руку и завалившую нужную распечатку. Долго, бесконечно долго сортировала дрожащими от спешки руками листы по порядку и, уже выбегая из офиса вслед за Алекс, пыталась вложить их в брендированную папку. Она чуть было не сшибла случайного пешехода, но успела вручить материалы Александре, притормозившей с решительного шага на более спокойный на подходе к ожидающему её автомобилю.

   «Что-то многовато отрицательных эмоций для одного дня», – думала Алина, возвращаясь в офис; ей вновь стало жалко себя до слёз, пришлось задержаться ещё на несколько минут, чтобы губы перестали дрожать и можно было изобразить некое подобие улыбки. Ей безумно захотелось пойти с ребятами в бар, словно один вечер отдыха мог серьёзно исправить ситуацию. Исправить не мог, но хоть на пару часов забыться и отключиться от всех проблем под приятную музыку с бокалом коктейля и в хорошей компании… Алина была готова на всё ради небольшой передышки. «Ладно, сейчас – работать, а потом я подумаю, куда же пристроить моё сокровище!» – изрекла она, возвращаясь к хаосу вокруг своего рабочего места.



                Глава 9


Вообще-то сокровище ей досталось, надо сказать, непростое. Алина прекрасно осознавала, что сын – всего лишь мальчишеский вариант её самой в детстве, но в детстве себе лично она хлопот не доставляла, а вот Илья иногда становился просто невыносимым. Верочка отказалась оставаться с ним наедине, когда ему исполнилось два и он повадился сбегать от неё на детской площадке. Илюша залезал на высоченную горку и спокойно расстреливал Верочку из игрушечного автомата, пока та бегала внизу и умоляла его спуститься. Когда она, отчаявшись увести его домой, всё же решалась подняться вверх (и кому пришла в голову идея построить такую ужасную горку?) и уже готова была, цепляясь за шаткие поручни, преодолеть огромную дыру в деревянном настиле, мальчик спокойно перевешивал автомат на спину, скатывался с горки на животе и снизу с любопытством наблюдал, как Верочка, причитая, пытается спуститься по крутым ступеням.

Районный детский сад, в который пришлось определить Илью в ясельную группу, Алина вспоминать не любила. Там сын внезапно впал в младенчество и разучился ходить на горшок, перестал разговаривать, но зато научился кусаться и сморкаться в занавески. С формулировкой «ребёнку необходимо наблюдение специалиста» им было предложено направление в коррекционное учреждение. Алина предложила заведующей также посетить аналогичное заведение для взрослых и прихватить с собой заодно воспитателя и обязательно няню и поняла, что бесплатное дошкольное образование для её ребенка не вариант.

В частном садике к вечеру первого Илюшиного дня, когда Алина всё же смогла уговорить его одеться, чтобы идти домой (просто все дети уже разошлись, Алина с воспитательницей убрали все игрушки, и охранник уже стоял на пороге и недвусмысленно позвякивал связкой ключей), воспитательница только деликатно заметила: «У вас такой... энергичный мальчик!..» Алина облегчённо вздохнула, но всё же старалась не встречаться с другими родителями, которые как-то осуждающе смотрели на неё и ребенка. Налил Давиду в борщ киселя, покрасил Алёнке косичку, утопил всех кукол в унитазе (девчонки жадничали!) – Алина каждый вечер с содроганием открывала калитку садика: что сегодня натворил её infant terrible?

Зато Илюша просто очаровал всех своим актёрским мастерством – просидев весь первый новогодний праздник под ёлочкой и под хохот родителей выбравшись оттуда только для получения подарка, он вдруг решил всё же принять участие в представлении и заявил, что сможет рассказать «Тараканище» Чуковского наизусть. На десятой строфе Дед Мороз отделался от него вторым подарком и сбежал на праздник в старшую группу, а воспитатели решили, что в будущем, во избежание срыва мероприятия, энергию Ильи полезнее направлять в правильное русло. Теперь все роли отрицательных персонажей были его: он изображал крокодила, укравшего солнце, волков и медведей, злых охотников, пиратов и Бармалея. И делал это великолепно! А вот роли зайчиков и снеговичков ему не давались, поэтому в каждый сценарий, неблагоразумно лишённый ярких ролей, вносились определённые коррективы.

Детский сад – это прекрасно, но только до восьми вечера. Алина забирала сына последним, уже в темноте, и обычно, только зайдя с ним в магазин, замечала, какой поросёнок ей сегодня достался.

   – Илюша, детка, постой тут, в уголке, а то продавцы решат, что я беспризорника на улице подобрала... Нет, пойдём лучше со мной, вдруг решат сдать тебя в полицию... 

   Илюша, довольный, бежал в отдел игрушек, усаживался там на пол с очередной машинкой и в обмен на игрушку даже соглашался дойти пешком от стоянки до квартиры.

   Но после сына нужно еще накормить, помыть, заставить почистить зубы и, что самое тяжелое, попытаться уложить в постель. Хотя чаще всего получалось, что Алина, утомлённая борьбой с сыном, засыпала раньше, сидя на полу в его комнате, а потом, проснувшись с затёкшей шеей, находила его спящим где-нибудь под столом в куче изорванных книжек или с её разрядившимся мобильником в руках. Её друзья уже свыклись с ночными Илюшиными звонками, а вот коллегам и тем более клиентам пока не следовало бы общаться с её сынишкой... Алина как зеницу ока оберегала отдельный рабочий телефон, хотя что-то ей подсказывало, что не далёк тот день, когда Илюха доберётся и до него.

   
                ***

До пятницы Алина так и не смогла придумать, куда пристроить ребёнка, поэтому вместо пивного ресторана, куда отправилась неожиданно большая компания желающих «снять стресс» (впрочем, коллеги пообещали Алине, что, когда она сможет, все соберутся в том же составе), Алина зашла во французскую кондитерскую и накупила кучу всяких жутко вредных для фигуры вкусностей. Потом в супермаркете решила побаловать себя пахучим сыром, захватила бутылочку ирландского кофейного ликёра, баночку красной икры и крабов в собственном соку, нарезку хамона, завершила натюрморт коробочкой маленьких сладких жёлтых помидорчиков, парочкой спелых манго для себя, клубникой и голубикой для Ильи. И ещё добавила шикарного шоколадного Волка из «Ну, погоди!» в белом кабриолете, так заманчиво и удачно выставленного прямо около кассы. На затерявшуюся в сумочке наличную купюру Алина купила у бабушки, торгующей на выходе из подземного перехода, вязаные из козьей шерсти носочки, себе и Илюшке, одинаковые. Загрузила всё это богатство в машину, оставив на сидении для Ильи шоколадного волка – салон вокруг детского кресла, несмотря на всяческие защитные приспособления, всё равно настолько грязный, что пара следов перепачканных шоколадом детских лапок уже не испортят картину.

   С помощью шоколадного волка они достаточно оперативно покинули детский сад несмотря на то, что там оставались «незабранными» ещё целых три ребёнка. Илья был какой-то странно тихий, в машине даже удалось усадить его в кресло и пристегнуть, не прибегая к насилию и угрозам, и не стал открывать шоколад, правда, не выпускал коробочку из рук.

   Дома Алина заявила: «Долой правила и условности!» – и бросила прямо на пол в прихожей мокрый Илюхин комбинезон и покрытые коркой грязи сапоги: «До завтра не протухнут!» Она прогнала укоризненно покачивающий головой призрак Верочки, в очередной раз помечтав, как бы сменить квартиру, чтобы избавиться от него навсегда.

   – А я не буду руки мыть, – сказал Илья и спрятал лапки за спину.

   – Да пожалуйста, но физиономию вымой – у тебя щека фломастером разрисована.
Одураченный ребенок пошел отмывать фиолетовую полосу со щеки и придумывать на завтра козни Алёнке.

   – Глупыш, завтра суббота!

   – Это выходной?

   – Да!!!

   – Садик не работает?

   – Нет!!!

   – Тогда я не буду спать ложиться, – нашелся Илюха и даже обошел её, разбирающую пакеты, чтобы посмотреть на реакцию от его заявления.

   – Да пожалуйста, не ложись. Сегодня всё можно – будешь ночью меня сторожить.

   – Как это? – удивился ребёнок. – Я не умею сторожить!

   – Ну, возьмёшь своё новое ружьё, встанешь вот тут, у двери, как солдат в карауле, и будешь следить, чтобы никто не проник в квартиру.

   – Я не буду сторожить! Я буду мультики смотреть!
   
   – Да пожалуйста, – опять согласилась Алина и подумала: «Да не буду я сегодня с тобой бороться, слишком устала!»

  Обескураженный Илья ушёл в свою комнату, но через несколько минут с новым энтузиазмом подал оттуда свой голосок:

   – А я ужинать не буду! Я шоколадку съем! Мама! Слышишь? Всю съем!

   – А я съем бутерброд с красной икрой, краба с помидорами, сыра с грушей, пирожное с кремом и круассан с шоколадом! Выпью ликёра и «Экстра-Ситро»! Вот! – И в ответ на недоумённое молчание Алина прокричала: – На полу перед телевизором! Хочешь со мной?

   Илья молчал несколько минут, потом тихонько появился на пороге гостиной, постоял, видимо, в раздумьях, но всё же нашёлся:

   – А я буду есть руками и чавкать! – уже менее решительно произнёс маленький упрямец. Алина тяжело вздохнула: чавкать – это уже чересчур, этого она просто не выносит, но сегодня пусть чавкает, чмокает и хрюкает, сколько ему хочется.

   – Валяй, только я сделаю телевизор погромче и отодвинусь от тебя подальше, чтобы не слышать.

Он сел по-турецки рядом и начал действительно довольно шумно поглощать пирожное, а свободной рукой держал бутерброд с икрой. Роняя крем на пол, он запивал газировкой, заедал ягодами, помидорами и даже сыром с плесенью.

   – Не отодвигайся, я не буду чавкать, – вдруг сдался сын и залез к маме на колени, откинув голову назад, больно вдавив круглый затылок ей в ключицу. Алина поставила на пол бокал с ликером, прижала сына поудобнее и поцеловала вкусно пахнущую родную макушку.

   Они долго сидели обнявшись, пока Илья, видимо, задремав, не уронил ей на колени остатки пирожного. Рассмеявшись, стирали крем, вернее, стирать пыталась Алина, а Илья в восторге только размазывал крем по её ноге. А потом вдруг подставил ей ладошки, чтобы она вытерла и их, и, смешно выпячивая подбородок, позволил оттереть перемазанную мордашку. Его хватило только на полмультика про монстров, когда он, уже с закрытыми глазами, попросил отнести его в кровать. Алина переодела его в пижаму с «тачками», вспоминая, как вроде бы совсем недавно он был беспомощным малышом, который не умел говорить «Не буду!» и «Не хочу!», и она просто укачивала его на руках, чтобы он заснул.

   Илюшка перевернулся на живот, подложив под щёку пухлую ручку, Алина включила ночник и присела на край кроватки полюбоваться на спокойно спящего ангелочка.

   – Что, устал сам от себя, горе моё?.. – пробормотала Алина совсем тихо, но Илья вдруг перевернулся на спину и открыл широко свои огромные тёмные глазищи:

   – Мам, а где папа? Почему он не приезжает? – Пока Алина сквозь мгновенно выступившие слёзы пыталась подобрать слова для ответа, Илюша опять закрыл глаза и даже повернулся на бок, но всё же пробормотал:

   – Алёнку папа нёс на плечах... как лошадка... Папа приедет... и покатает меня...


                ***

   Илюшка спал плохо. Приходил к маме ночью несколько раз, жаловался, что урчит живот, на боль в ногах, ему было страшно, жарко, тесно. Алина успокаивала, водила в туалет, давала лекарство, относила сына на руках назад, в кроватку, но потом сдалась и обустроила ему место рядом с собой. Угомонился он почти под утро, они проспали полсубботы. Потом выяснилось, что у Ильи немного повысилась температура, вечером спать не хотелось, допоздна смотрели мультфильмы. В воскресенье Илья разбудил ее рано, Алина еще бы поспала, но сын потребовал отвезти его в парк аттракционов. Они торговались полдня, в конце концов Алина сдалась, Илья выглядел практически здоровым, и она решила, что небольшое развлечение не повредит.
   
   Они отправились в старый парк, в котором Алина гуляла с подружками, когда училась в школе, кажется, там даже сохранились некоторые аттракционы с тех пор. Проехали пару остановок на автобусе, Илья был в восторге, потому что автобус оказался электрическим, он разгонялся плавно, с протяжным гулом, Илюша вторил ему и пытался устоять на ногах, не держась за поручень, а еще он успел списать несколько поездок с карты, пока Алина припарковывала неосмотрительно захваченный с собой самокат.

   День был теплым, солнечным, газоны усыпаны яркой листвой, но по обеим сторонам дорожки стояли еще нарядные молодые дубки. При каждом дуновении ветерка, плавно раскачиваясь и приятно шурша, на землю осыпалось немного листвы, любоваться этим можно было бесконечно. В конце желто-красного туннеля мелькали огни каруселей, там, впереди, раздавались крики детей и гремела музыка, а здесь было тихо и уютно, Алине казалось, что они попали в сказочный мир. Она твердо решила, что сегодня не будет привычной торговли по поводу покупок сладостей, что она разрешит сыну покататься на всех аттракционах, на которых он захочет. Сегодня они оторвутся!

   Илья был счастлив! Пока они шли по аллее к зоне каруселей, он гонял вокруг Алины на самокате и, делая крутой вираж, подъезжал к ней и на каждом витке уточнял, действительно ли ему будет разрешено покататься везде, где он захочет. Вот прямо везде-везде? И на пиратском корабле? И на больших качелях? А батут можно? Алина улыбалась, не могла налюбоваться на сына, и казалось, что жизнь прекрасна.
   
   Даже свалившись с самоката, потому что смотрел назад, на маму, в очередной раз переспрашивая: «А на автодром тоже можно? А сколько раз на батуте?» – Илья не стал плакать, позволил оттереть салфеткой перемазанные ладошки и бодро поехал дальше.

   Но вскоре всё разладилось. Пока они стояли в кассе и решали, куда брать билеты, Илья ещё держался. Но когда, забрав охапку разноцветных квиточков, они направились к аттракционам, он уже не мог терпеть, эмоции переполняли его. Илья спешил, выхватывал билеты, кричал, требовал, чтобы она шла быстрее. Он толкался, не хотел стоять в очереди на вход, то пытался пролезть под барьером и попасть без очереди, то срывался и летел к другой карусели, где, как ему казалось, было меньше народу.

   Илья закатил жуткую истерику на автодроме, потому что хотел ехать в машинке один, а ему не разрешали без сопровождения взрослых. Он зашёлся визгом на цепочной карусели, потому что испугался и требовал остановить. То просил мороженое, но сразу выбрасывал его прямо посреди дорожки; требовал воздушный шарик, сладкую вату, палки-стучалки, радиоуправляемую машинку. Потом облил мылом для пузырей маленькую девочку. Алина, отягощённая самокатом, бегала за сыном, то снимая его с ограждения, то извиняясь, забирала от охранника, вовремя поймавшего Илью, намеревающегося с разбега вскочить в уже движущийся паровозик.
Запихнув Илью на батут, Алина надеялась перевести дух, когда услышала сзади радостный вопль.

   – Алька, ты что ли?!

   Алине катастрофически не хотелось оборачиваться, нет, только не сейчас, не когда Илья затеял возню с каким-то мальчиком, там, на батуте, за выцветшей на солнце пальмой.
   
   – Алинка! – Голос был настойчив.

   «Это Ленка...» – обреченно отметила Алина и изобразила самую широкую и лживую улыбку, на которую была способна. Пальма раскачивалась, за ней явно шла борьба.

   – Ленусик, рада тебя видеть! – слащаво протянула Алина в тон бывшей однокласснице и постаралась не терять из видимости Илью, который прекратил толкать мальчика, и теперь они оба увлеченно пытались отодрать злосчастную пальму. – Как ты? Сто лет тебя не видела! – выдала банальщину Алина после не слишком теплых объятий.

   Пальма трепетала, вялые плети, изображающие листья, лупили детей по головам. Мальчикам это показалось забавным, они стали прыгать вдвоем, держась за руки.

   – Ой, лучше всех! – не могла не похвастаться Ленусик и затараторила, пытаясь как можно объемнее описать все свои достижения за последние десять лет. У Ленусика действительно все было обалдеть как круто: богатый муж, идеальная дочь и очаровательный сын, загородный дом, Мальдивы и собственный косметолог... Все было «лучше всех», от каждого повторения этой фразы у Алины что-то сжималось в животе. Батут сотрясался от неистовых прыжков Ильи и его нового друга, раскачивался все сильнее и сильнее.

   – А ты как? Говорят, замуж так и не вышла?
Алина не смогла придумать, что ответить, Илья изменился в лице, кажется, что-то произошло. Хорошо бы отделаться от Ленусика!

   – Ой, прости, мне нужно бежать! Приглашена в ресторан, – зачем-то соврала Алина. А на батуте происходило что-то странное: Илья упал на четвереньки. Что с ним?

   Алина спешно прощалась, обещала написать в общем чате, что-то еще под зарождающийся за пальмой вой Ильи. Она еле отодрала от себя Ленусика, обежала вокруг детской площадки, чтобы замести следы, а вой на батуте все нарастал и усиливался, уже кричали и дети, и взрослые.

   Объевшегося всякой всячиной Илью стошнило. Он ревел и вырывался, пока Алина вытаскивала его с батута, пыталась оттереть его лицо и куртку. Аттракцион закрыли, под гул возмущения родителей и рёв детей. Позабыв самокат, Алина, с визжащим и бьющимся в её руках Ильей, быстро ретировалась в тёмный угол парка, где можно было попытаться его успокоить. Она надеялась, что Ленка ничего не видела, но, скорее всего, это было не так.

   Позже они лежали дома пластом на кровати: Илья, всё ещё вздрагивая от недавней истерики, Алина – от душивших её рыданий.



                Глава  10


   Утро понедельника не задалось: сначала забыли шишки для поделки, пришлось снова отпирать дверь, искать по многочисленным рюкзакам. Потом оказалось, что лобовое стекло заледенело, а скребок Илья сломал, когда чистил им дорожку, еще весной. Омывайка закончилась или замерзла, непонятно. Потом Илья не мог идти от машины до калитки сада, после ревел в раздевалке. Алина опаздывала. Она уговаривала сына, объясняла, что должна работать, она работает только ради него, но невыспавшегося ребенка аргументы про новые игрушки и поездки на море не утешали.

   Потом Алина не могла сесть в автомобиль – рядом прогуливался с собачкой Аркадий, бывший коллега и воплощение всех нереализованных профессиональных амбиций Алины. Аркадий работал на федеральном телеканале, уже, кажется, руководил службой новостей и даже когда-то снисходительно предложил Алине позицию администратора, «если уж совсем плохо». «Не дождешься! – прошипела Алина, прячась за трансформаторную будку. – У меня все получится и без тебя, совсем скоро! Вот прямо сейчас поеду в офис и поговорю со Снежной королевой! Расставим все точки над и!»

   Надеяться на отсутствие пробок было бы наивно, в Москве случилось стихийное бедствие: неожиданная гололедица, кто бы мог подумать про такое в конце октября! Но Алина была рада этому, она трусила, ее решимость таяла вместе со снежинками, неопрятными кляксами, плюхающимися на лобовое стекло. Алина покорно подкатывалась за неароматной мусоркой, не пытаясь ее обогнать, и все время пыталась вернуть внимание к дороге, потому что мысли, распирающие еще сонный мозг, отвлекали.

   От каждого торможения и резкого рывка вперед шишки, мягко шурша, перекатывались по полочке торпеды.

                ***

   – Ну как? – зашептала ей в ухо Оксана сразу, как только Алина тихо села в кресло рядом.

   – Что «как»? – не поняла Алина.

   – Ты со встречи? Вы с Эдиком? Его тоже нет.

   – Нет.

   – А, проспала, что ли?

   – Нет...

   – Стоит там эта, кадровичка? – не унималась Оксана, с утра она была особенно разговорчива, но сегодня Алина не могла ее поддержать.

   – Нет...

   – Отлично, значит, тебе повезло. Варваре вот тоже все время везло! Мне вот никогда, меня сразу ловят – и пиши объяснительную!

   Вот зачем она вспомнила про Варвару, предшественницу Алины на позиции групп-хеда, оставившую неизгладимые впечатления у всего коллектива агентства? Варвара была юна и неординарна, а также чрезвычайно, вернее чрезмерно, уверена в себе. Она откровенно игнорировала все распоряжения Александры, словно была бессмертной. Варвара являлась в офис в начале двенадцатого, когда уже никто не караулил опоздавших, и все долгое время верили, что она просто вернулась с утренней встречи на территории клиента. Она пила энергетик прямо за рабочим столом и оставляла там пустые банки, несмотря на специальную инструкцию «О сохранении порядка на рабочих местах».

   Варвара могла явиться в офис одетой в рваные на коленях джинсы или в линялой черной фуфайке с оскалившимся монстром на груди, наплевав на запрет: повседневным дресс-кодом был разрешен стиль smart casual, но никаких рваностей, потертостей, капюшонов и крупных или ярких принтов. На встречах с клиентами полагалось соблюдать креативно-деловой стиль. Александра всегда была одета строго, многие сотрудники в угоду начальству также старались придерживаться официального стиля постоянно, как бы это ни было странно в стенах рекламного агентства.

   И самое главное: Варвара откровенно филонила, перекладывая всю работу на ребят из своей группы. Вечером она отбывала из офиса также раньше графика, а в ночи публиковала посты в соцсетях приблизительно такого содержания: «Жизнь в центре Москвы, немецкий внедорожник, работа в стильном офисе глобального креативного агентства, по вечерам ресторан или модный клуб, а в выходные шопинг – для кого-то это мечта, а для меня – рутина...» И фото бокала вина, искрящегося в лучах закатного солнца, на фоне уходящих за горизонт слегка ржавых крыш «сталинок».
Варвара действительно снимала однушку в девятиэтажке на улице Правды и приезжала в офис на потрепанном Polo с подмосковными номерами.

   Она пропала внезапно, даже вещи не успела собрать, просто исчезла со встречи с директором по персоналу, на которую отправилась с пятнадцатиминутным опозданием. Никто не знал, какова ее судьба, любимые всеми посты в соцсетях прекратились. Конечно, об ее отсутствии никто не сожалел, но все-таки было жутко.
Алина полдня покорно разбирала финансовые отчёты, которые начали поступать от региональных подрядчиков, и сводила их в единую таблицу для подсчёта издержек агентства по проекту. Но полноценно сосредоточиться не получалось, Алина ошибалась, теряла цифры, все пыталась сообразить, как ей быть, как бы не повторить судьбу Варвары... Она не пошла обедать с ребятами, не пила кофе, Оксана дулась на ее неразговорчивость, но больше не докучала. Алина очень хотела пить, но кулер расположен прямо напротив кабинета Александры... там приоткрыта дверь, за ней видно легкое движение, иногда слышен спокойный голос и жесткое «Так!», заставляющее Алину болезненно сглатывать и облизывать пересохшие губы. Она не могла больше ждать развязки, это было невыносимо.

   Алина сорвалась на мозговой штурм другой группы, удачно вырвала у креативного директора внезапно свалившийся тендер, ничего, что не совсем их профиль, после подтвердила участие в семинаре для стажеров и еще «до кучи» записалась на тренинг креативного мышления. «Do your best!» – твердила она, и от ощущения, что, действительно, делает все возможное, становилось немного легче. 
Но Александра ее не вызывала. Оставалось меньше месяца до окончания испытательного срока и полная неизвестность. Алина всерьез опасалась повторить судьбу своей предшественницы и даже подумывала, не собрать ли «тревожный чемоданчик», проблема только, что туда нечего положить.



                Глава  11


Кирилл

   Решив, что увольнение Людмилы – это самая большая проблема, Кирилл сильно заблуждался: оставались и другие менеджеры, а также все сотрудники филиалов, которые, несомненно, были вовлечены в оборот левых заказов. Разбирая документы, Кирилл пытался вычислить тех сотрудников, которые не участвовали в махинациях. Их оказалось буквально пара человек…

   Внезапное отчаянное стремление сбежать от всего этого сейчас уже виделось не таким абсурдным. Выдержать ещё несколько десятков «увольнительных» бесед? Это свыше его сил... Поругать скопом и оставить всех? Но он не хотел иметь ничего общего с этими людьми, они так сильно его подвели – и в голове не укладывалось, как такое возможно.

   Вспомнилась корпоративная поездка в дом отдыха – все вместе, с семьями, человек тридцать получилось. Они отправились туда в декабре, хотели отметить вместе наступающий Новый год, не важно, что он будет только через три недели. Сняли большой дом и несколько номеров, которые так и простояли невостребованными.
В первый же вечер, сразу после приезда, взяли напрокат тюбинги и отправились кататься на горку. Смеялись до хрипоты, сцеплялись паровозиком, тюбинги сталкивались внизу, Кирилл затаскивал наверх, на горку, целую ораву детей, навалившихся один на другого в ватрушку. А когда стали звать всех в дом на ужин, маленькие бандиты не слушались, кидались снежками, разбегались в разные стороны, как белки, а потом повалили Кирилла в сугроб и засыпали снегом.

   Потом, стуча зубами от холода, пытались согреться в доме, растапливали дымящую печь, от мокрой одежды в большой комнате было влажно, но очень уютно. После ужина разомлевших детей относили на руках и укладывали спать всех в одной спальне, а сами, сначала стараясь не шуметь, а потом позабыв про всё на свете и про спящих детей, веселились допоздна: варили глинтвейн, играли в покер и «Имаджинариум» и даже устроили танцы. Утром, проснувшись, как обычно, рано, Кирилл наблюдал идиллическую картину – спящие по комнатам родители и дети в пижамах, поедающие хлопья с молоком, сидя на полу перед телевизором.
 
   Тогда они были как одна семья, и после поездки «старенькие» сотрудники называли его в шутку «дядя Кирилл», так же, как и их дети, которыми он был совершенно очарован. Что теперь случилось с теми, кого он считал своими друзьями? Кирилл всё время думал об этом, но, сколько ни силился, понять не мог: как они могли так поступить? Как они могли так поступить с ним?

   Из-за необходимости принять факт предательства, свою полную деловую несостоятельность и, что лукавить, абсолютно детскую наивность и оттого, что весь мир, всё перевернулось, Кирилл чувствовал необыкновенную пустоту внутри, но должен был что-то решать, как-то действовать, чтобы ни в коем случае ход мыслей не повернулся в непозволительном направлении… но уже думал о ней.
Кирилл поднял голову от бумаг, черная дыра погасшего монитора отражала где-то там, на самом дне, его унылую фигуру. Он смотрел на свое нечеткое отражение, а видел деревья, тучи, усыпанный листьями двор, роскошный особняк, из которого она вышла. Она стала еще прекраснее, еще ярче, еще увереннее.

   А ты? Посмотри, глупец! Посмотри на себя! Какой ты, а какая она! Ты жалкий, убогий неудачник! Ты не контролируешь свою жизнь, не справляешься с собственным бизнесом, со своими подчиненными. Не способен совладать со своими эмоциями, не можешь отказаться от устаревших воспоминаний. А ей до тебя дела нет, она не обрадовалась, не заговорила, она отвернулась от тебя, как будто там не было никого. А там и не было...

   Кирилл не мог больше выносить этого: своего лица, своей никчемной жизни, он поспешил щелкнуть клавишей, разбудить монитор – хоть тот послушен.

   – Кирилл, ну ты можешь разобраться? Они опять взяли срочный заказ, но мы не успеем, как же так, ну должна же быть личная жизнь какая-то! – Таня, верстальщица, бесцеремонно ворвалась в его кабинет.

   – Я занят! – почти рявкнул Кирилл, сначала просто испугавшись, что Таня увидит эмоции на его лице, но потом его охватила злость, он еле сдержал дрожь, но произнес твердо:

   – Я занят, а у вас есть менеджер, он должен решить все вопросы.
Еще немного, и Кирилл добавил бы, что если ее что-то не устраивает, то он в принципе не держит тут никого насильно, особенно ее, Таню, которая только вернулась с незапланированного отгула. Таня не нашлась, что ответить, и тихо закрыла дверь.

   А Кирилл был зол, гнев его разрывал, просто на части, на кусочки, невозможно было терпеть... Ему сейчас тут всё противно, абсолютно всё стало неродным, в каждом углу затаился агрессивный монстр; там, в зале, собрались главные его враги: эта машина, выжимающая из него все соки, эти токсичные бутыли, банки, мешки, коробки; лязгающий звук резака-гильотины, это его плаха; едкий запах, вечная пыль, немытые окна; эти люди, не ставящие его ни во что, обманывающие, смеющиеся за его спиной, считающие его наивным рохлей. Эта типография – его ярмо, уже непосильная ноша. Он не может больше тянуть это, он устал. Тем более что теперь в этом вроде как нет смысла. Он закроет фирму, уволит всех, выбросит хлам, уничтожит всё, камня на камне не оставит, и, возможно, станет легче, нет, точно станет, он верит в это!

   Кирилл почти воспрянул духом и даже поверил, что, избавившись от бизнеса, излечится и от своей застарелой болезни.

                ***

   Управляющие трех филиалов были вызваны на пятницу. За оставшееся время Кирилл с помощью пребывающего в глубоком шоке бухгалтера успел подсчитать свои финансовые возможности и подготовить приказ о сокращении численности персонала. Кирилл увольнял всех, кроме нескольких человек из филиалов и работников производства, которые не были задействованы в махинациях просто потому, что не имели допуск к наличности.

   Дальше был не он, не Кирилл Ильин, честный и справедливый, слишком мягкий руководитель и не сильно удачливый бизнесмен. К счастью, он не видел себя со стороны, но, судя по реакции сотрудников, его вид шокировал. Кирилл разобрался с менеджерами за пару часов, предложив компенсацию, увольнение «по собственному» с возможностью не отрабатывать положенные две недели и быть свободными немедленно. Вручая соглашения с условиями, Кирилл предполагал, что могут быть жалобы и возражения, но к чести его недавних коллег наглости жаловаться в трудовую инспекцию не хватило ни у кого. Хотя какая тут честь – просто на каждом также висели полученные под роспись бланки строгой отчётности, недостачу которых, а равно и денег, уплаченных клиентами за заказы, Кирилл мог бы предъявить каждому официально.

   В субботу были голубцы, они душили его, стояли колом, Кирилл весь пропах капустой, он истекал красным соусом, как кровью, и давился острым перцем. Мама была разговорчива, подкладывала сметану, не скрывала своей радости. Кирилл чувствовал себя бессовестным обманщиком, он лицемерил: улыбался, интересовался ее здоровьем, но мысли его все время ускользали внутрь, туда, где зияла рана и торчали обломки его достоинства. Он держался только за счет коротких передышек: пока ездил оплачивать газ, колол дрова для камина, чистил водостоки от листьев и даже выгуливал маминого кота. Кирилл еле дождался воскресенья, сославшись на пробки, уехал еще до обеда, полкастрюли жаждущих добить его голубцов затаились на заднем сиденье.



                Глава 12


   Алина

   Метод Скарлетт О’Хара «подумаю об этом завтра», пролонгируемый ежедневно, был безотказным. Алине вполне успешно удавалось тянуть время и почти не думать о неминуемом дне икс. Она с необыкновенным рвением погрузилась в повседневные задачи: доделывала отчёт по проекту, участвовала в брифингах по новым, еле осилила обязательства по стажерам и забросила тренинг после первой же домашки. Алина была максимально позитивна и радовалась своему актерскому дару, но все же подозревала, что переигрывает. И выражалось это в повышенной её шумности, в резкой, необдуманной реакции на каждую мелочь и в несусветной чуши, которую она всё время несла, сама не в силах прекратить этот поток, что сильно мешало рабочему процессу.

   Натянутого оптимизма хватило на несколько недель, силы были на исходе, куча взваленных на себя обязательств уже неподъемна. Разбрызгивая грязные лужи и не обращая внимания на погибающие от несносных условий новые светлые сапожки, Алина с получасовым опозданием неслась в детский сад. Пришлось пообещать Илье множество всяких благ, она сразу забыла, что именно, но иначе невозможно было его забрать из сада. Один тендер очень беспокоил, проект мог бы быть интересным, а что самое важное – длительным! История на год, не меньше, Алина была готова на многое ради года стабильности.

   Перед подъездом Илья упал в лужу, ну даже не упал, он просто сел туда, только это смогло оторвать Алину от мыслей о проекте, о реальном, в таком случае постоянном, контракте, о возможно большей группе, которую ей поручат. Она заволокла сына домой и пришлось переключиться на утомительную рутину обычной матери-одиночки.

   К вечеру субботы, заметно потрёпанная стиркой, уборкой и закручиванием винтов в безмерно сложную конструкцию, которая должна была стать радиоуправляемым роботом для Ильи, Алина еле доползла до кровати, а ведь хотела еще раз вчитаться в бриф, проверить презентацию, добиться от дизайнера правок. Она запланировала полежать полчасика, а очнулась только днем в воскресенье от звонка Верочки. 
Глядя на бьющийся на беззвучке телефон, Алина пыталась придумать повод не отвечать. Но она уже давно игнорировала Верочкины звонки, поэтому пришлось смириться. К счастью, Верочка была занята уборкой и позвонила только для того, чтобы предложить свои старые кастрюли. У нее много, а у Алины почти ничего нет, она вообще не понимает, чем там Алина кормит ребенка. Алина, еще не проснувшись толком, даже не знала, как на такое реагировать. Но она очень твердо отказалась, сообщив, что только недавно накупила кучу кастрюль и всякое старье ей не нужно.

   – Илья, как насчет шопинга? – постаралась перекричать грохочущий телевизор Алина. – Нам нужны кастрюли!

   Илюха сразу завопил: «В Мегу!» – и, несмотря на то что уже близился вечер, они погрузились в машину и поехали в Химки. 

   С трудом припарковавшись на забитой парковке, они, не сговариваясь, направились в любимый магазин, где мама могла вдоволь насмотреться на всякие «красивости», а сын – поваляться на всех кроватях, залезть в каждый шкаф и выбрать себе новых карманных питомцев. А на самом деле Алина успела переговорить с дизайнером, пять раз позвонить Юре, написать комментарии к презентации – ей хотелось как можно лучше подготовиться к тендеру, ей нужен был этот проект! А Илья успел разбить пару тарелок, застрять в куче мягких игрушек, облиться соком и свалиться с лестницы. Но на подходе к кассе тележка оказалась волшебным образом заполненной всякими нужностями и ненужностями: пластиковым столиком и парой низких табуреток для Илюхи, мягким пледом и пушистым ковриком, бесчисленными стаканами, тарелками и салфеточками, рамочками, кашпо для несуществующих комнатных цветов, очередным комплектом белья для Ильи (с муравьями), а также деревянным набором инструментов, корзинкой фруктов из войлока, новой секцией для игрушечной железной дороги (вместо сломанной), игрушкой-козлом на палочке, мягкой крысой и тряпичной куклой (для Алёнки).

   С трудом толкая перед собой нагруженную тележку, Алина пыталась проверить презентацию, увеличивая ее на маленьком экране смартфона. Илюха, кажется, спал под корзиной тележки, завернувшись в её куртку. Алина успела написать еще несколько комментариев, пока стояла в очереди в кассу.

   – Илюша, одевайся! – Она протянула сыну шапку, но противный ребёнок не взял её. Прервав свои размышления, как поступить: попытаться дотащить покупки до машины или оставить Илюху караулить пакеты и подъехать на машине к зоне погрузки (к счастью, припарковалась совсем рядом с выходом) – Алина наговаривала ответ Юре по поводу правок в презентации, держа телефон одной рукой, а второй все еще протягивая Илье жёлтую шапку с помпоном, и ждала, когда сын соизволит забрать её.

   – Отдай мне мою куртку, пожалуйста. – Алина вспомнила, что не одета, только когда её обдало холодным ветром из раскрывшихся дверей. Алина спрятала телефон в карман: Юра невозможно долго пишет ответ!

   – Илья! Отдай куртку! Илюша, ты слышишь? – Она нагнулась вниз и потянула за рукав своей красной куртки. Там был шарф, даже два шарфа, её шапка и перчатки. Всё это завернуто в узел. Ильи там не было.

   – Илья! – позвала Алина, озираясь. Холодный ужас мгновенно парализовал, Алина старалась вспомнить, когда видела сына в последний раз, пыталась сообразить, где его искать. Она помнила, где была, когда скачивала нужный файл, как обсуждали присланный дизайнером keyvisual, как спорила с Юрой по поводу вариантов слогана. Но она не помнила, где и когда в последний раз видела собственного сына. Кажется, это было еще в отделе с постельным бельем. Алина бросила тележку и заметалась вокруг.

   Как-то сразу брызнули слёзы и пропал голос. Алина хрипела и задыхалась, пыталась позвать, крикнуть, закашлялась и согнулась пополам. Какие-то люди что-то говорили ей, что-то спрашивали, она мычала, пыталась раздвинуть их руками, чтобы не мешали искать ребёнка. Она бегала внутри магазина, заглядывала под упаковочные столы, за ящики с товаром, дёргала запертые двери служебных помещений и даже ворвалась в мужской туалет; выбегала на улицу и звала там, возвращалась, отталкивала охранника, пытающегося её успокоить, и на помощь ей уже бежали сотрудники в жёлтых рубашках. 

                ***

   Илья устал. Вдоволь наигравшись везде, выторговав у мамы все понравившиеся игрушки, наевшись картошки фри и фрикаделек в соусе, он пытался устроиться подремать на нижнем ярусе тележки, но свалился с нее на повороте. Полежав немного на полу, сообразив, что мама говорит по телефону и поднимать его не планирует, Илюша встал и покорно побрел следом за тележкой. Пока мама перебирала коврики, искала лампочки, что-то смотрела в телефоне, ругалась непонятными словами, он терпеливо стоял за ней, а когда подошли на оплату, просто прошел чуть дальше – за линию касс, он очень хотел поскорее очутиться в машине и заснуть. Илюша даже застегнул куртку и накинул капюшон, чтобы не задерживать потом маму, поднял глаза от непослушной молнии и с ужасом заметил, что мама уже далеко впереди – выходит на улицу, и поспешил следом за ее красной курткой.

   На улице мальчика толкали суетливые покупатели с огромными пакетами в руках, он уворачивался от тележек и не сводил глаз с мелькающей в толпе куртки, капюшон падал ему на глаза, а выбивающиеся волосы намокли от снега. Илья так спешил, что с разбегу налетел на что-то жесткое – оказалось, столбик ограждения, больно ударился о него плечом, упал и расплакался. Его поднимали прохожие, пытались отряхнуть, а он все звал маму и показывал на нее рукой, мамина красная куртка уже скрылась за дверями подъехавшего к остановке автобуса, Илья взвыл еще громче, десятки рук застучали по корпусу, машина, уже начавшая движение, остановилась. Илью подхватили под мышки и передали в автобус. Он пробрался к маме и остановился рядом с ней.

   – Мам, мама! Ма-мо-чка! – Илья дергал маму за куртку, но мама не реагировала. Он дергал ее одной рукой, а второй пытался найти в кармане конфету, ему так хотелось съесть этот леденец, а он никак не мог нащупать его среди голубых камешков, прихваченных из вазочки в магазине, крошек и песка, пробок, нескольких болтиков и вертолета из киндера. Автобус трясло, он проезжал целую полосу препятствий из лежачих полицейских, поворачивал на многочисленных кругах, пытаясь пробраться через пробку на выезде с территории торгового центра. Илья с трудом держался на ногах и никак не мог нащупать вожделенный леденец.

   – Алина! – разозлился Илья, и дернул маму за рукав сильнее. Он знал, что мама не любит, когда он называет ее просто по имени, но тут же нащупал конфету, вытащил ее и стал разворачивать, стараясь, как велела мама, не дотрагиваться до нее грязными руками и не облизывать обертку снаружи.

   – Эй, ты чего творишь! – услышал Илья и не подумал, что грубый незнакомый голос обращается к нему. Запихивая конфету в рот, аккуратно держа фантик с двух сторон, он пытался языком отковырнуть от бумажки прилипший леденец, поднял голову, понял, что в красной куртке перед ним стоит какой-то парень, уронил конфету и завизжал.

   Тут же поднялась паника, пассажиры все разом закричали, Илья испугался еще больше и кричал громче всех, плюхнувшись на пол прямо в ногах у недоумевающего парня в красной куртке. Автобус тормознул, толпу качнуло, парень успел подхватить Илюху на руки, чтобы на него никто не наступил. От неожиданности Илья перестал реветь и замолчал. Пассажиры, вновь обретя равновесие, тоже замолчали.

   – Все в порядке, едем? – спросил водитель по громкой связи. Все закричали: «Едем!», а парень, поставив Илью, спросил: «Не ударился?» Илья молчал, его отвлекла девочка – такая красивая девочка в белом пальто и розовой шапке, она болтала ногами на сиденье напротив и ела сосиску в булке. Сосиска была вкусной, Илья вспомнил, что мама забыла купить ему хот-дог, хоть и обещала.

   От кетчупа у девочки были красные усики, она испачкала свое белое пальто. Девочка облизывалась, отдувалась, причмокивала и поворачивала булку, чтобы удобнее было кусать. У девочки не было двух передних зубов, она пыталась откусить от булки сбоку и подставляла салфетку под капающий кетчуп. Илье очень хотелось хот-дог, он сейчас же представил его вкус и даже сглотнул.

   Придвинувшись к девочке поближе, Илюша невольно потянулся носом вслед за ароматом сосиски. Противная девчонка оттолкнула его ногой, испачкала и без того уже грязную куртку. От обиды Илья стукнул кулаком по ее сиденью. Мама девочки рукой отодвинула ее сапожок подальше от Ильи и сказала:

   – Катя, надо извиниться!

   Вредная Катя показала Илье язык.

   – Извините, – сказала мама Кати стоящей рядом девушке. Та не поняла – она слушала музыку через наушники, покачивая в такт мелодии головой. Вынула наушник и переспросила:

   – Что?

   – Ваш мальчик не хочет сесть? Мы можем подвинуться!

   – Мальчик? – переспросила девушка.

   – Ваш мальчик? – переспросила мама Кати, но девушка уже отвернулась.
   
   – Это ваш мальчик? – спрашивала мама Кати у пожилого мужчины, сидящего напротив, у парочки, стоящей рядом, у парня в красной куртке. Автобус качнуло еще раз, он наконец преодолел последний круг и выехал на шоссе.

   – Погодите! – вдруг завопил парень в красной куртке. – Стой! – кричал он водителю, и этот крик сразу подхватило несколько голосов: «Стой! Стой! В чем дело?»

   Автобус тряхнуло, Илья удивленно наморщил лоб и стал озираться, оторвавшись от созерцания Катиной сосиски. Он переводил взгляд от одного взрослого к другому, его забавляла их игра: пассажиры автобуса спрашивали друг друга: «Это ваш мальчик?», а Илюша все ждал, когда очередь отвечать дойдет и до него.

   – Это ваш мальчик? – спрашивал теперь парень в красной куртке маму Кати.

   – Нет, я думала вот его мама! – сказала та, указывая на девицу. Девица опять вынула наушник:

   – В чем дело?

   – Это ваш мальчик?

   – Вы чё? Нет конечно!

   Илья и Катя с интересом наблюдали за взрослыми, Катя поворачивала чумазую физиономию к каждому говорившему, Илья также таращил свои темные глазищи с интересом, как будто речь шла не о нём, а он только был свидетелем увлекательной сцены. Водитель, который не мог ничего понять со своего места, выключил двигатель, открыл двери и вышел из автобуса, чтобы пробраться к месту происшествия через заднюю дверь.

   – Малец, где твоя мама? – спросил парень в красной куртке.
Илья не знал, он моргал длиннющими ресницами и не отвечал.

   – Ты откуда здесь взялся?

   – Город Москва, улица Череповецкая, дом 24, корпус 2, квартира 114, – отрапортовал Илюша.

   – Как ты сюда попал? – спросил парень, но Илья не мог объяснить, как получилось, что он оказался в автобусе.

   – Господа, чей мальчик? – Водитель пробрался к ним, но никто свое родство с ребенком не признал. Илья понял, что потерялся и громко завыл. Катя уронила сосиску, подумала и заревела тоже.

   – Кажется, я знаю, где может быть мама! – сообщил водитель, указывая на игрушечную крысу, торчащую из кармана Ильи. – Уважаемые пассажиры! Просьба проявить терпение – нужно вернуть ребёнка родителям!

                ***

   Алина уже ничего не соображала от ужаса, когда вдруг увидела Илью, совсем рядом, за плавно открывающимися стеклянными дверями, на руках у незнакомого мужчины; вырвалась, схватила, прижала к себе и сдавила так сильно, что он возмущенно заворочался, но затих и стал размазывать ручками слёзы на её лице.
Всё произошло так быстро, что показалось сном. Алина забыла про покупки и только обнимала своё сокровище: «Как же ты меня напугал! Где ты был?»

   – Я ждал тебя на улице, – сказал сын – Там был автобус. Но дядя сказал, что нужно искать маму. Мама потерялась. И я нашёл тебя.

   – Простите! – Алина повернула удивленное лицо в сторону голоса, который уже несколько раз её окликал, она не понимала, где находится и что происходит, она вдыхала сладкий аромат детского шампуня от влажных вихров своего сына и сжимала его все крепче. Алина одной рукой напялила Илюше шапку и, не опуская его на землю, направилась к выходу.

   – Простите! Ваши покупки! – Молодой мужчина в униформе магазина догнал их у выхода, он нёс пакеты с покупками, в один миг ставшими ненужными. Алина удивилась: «Зачем он? Какое это теперь имеет значение?» Но мужчина проводил их до машины и загрузил пакеты в багажник, пока она пристёгивала Илью.

   – Вам лучше отдохнуть немного, успокоиться. Не стоит ехать прямо сейчас… – Кажется, он был свидетелем её истерики, Алине внезапно стало стыдно.

   – Ничего, спасибо, – выдавила она, и её начинающий остывать румянец вспыхнул вновь. Надо быстрее уехать отсюда, ей казалось просто невозможным находиться здесь ещё хоть минуту.

   В машине, как обычно, Илюху укачало и он заснул, Алина сосредоточилась на дороге, успокоилась и перестала всхлипывать. Телефон разрывался от сообщений. Алина отнесла сына домой на руках, положила на свою кровать и сама уснула, не раздеваясь и прижимая тёплый комочек, завернутый в одеяло, к себе.
Покупки остались забытыми в машине, телефон бился на беззвучке в сумочке, но позже, укладываясь спать уже в кроватку (ведь завтра в детский сад!), Илюша вспомнил про подарок Алёнке. И пришлось маме снова одеваться и тащить из машины всё, даже в два захода. Илюха вскочил и запрыгал по кровати, радуясь, что сейчас они будут собирать его новый столик (желтый!) и табуретки (синюю и красную!), но согласился подождать до завтра, забрав с собой в постель и куклу, и деревянные рельсы, и голову козла на палке. Но и тогда Алина не вспомнила, что не купила кастрюли, а еще даже не открыла ни одно из 38 сообщений, полученных от поднятых на уши коллег.



                Глава  13


Кирилл

   Кирилл готовил план закрытия фирмы, но, как выяснилось, ликвидировать такую махину, до которой она разрослась за последние пять лет, было непросто. И очень дорого. Он вел многочисленные переговоры с юристами, надеялся найти покупателей, параллельно старался сократить расходы, вернуть лизинговую машину, привести в порядок бухгалтерию, но все время отвлекался на текучку, заменяя уволенных менеджеров. Однако было и хорошее – время пролетало стремительно, разметав все ненужные мысли и потопив в суете травмирующие эмоции.
 
   К концу очередной изнурительной рабочей недели Кирилл был вымотан, аж язык не ворочался. Так много в своей жизни он никогда не говорил. И такого он никогда и никому не говорил. Сейчас он уже не колебался в решении ликвидировать фирму, но все это было невыносимо сложно, долго, суетно.

   Кирилл задыхался, захлебывался отчаянием, он выбежал на улицу – не мог больше ни секунды находиться в своем неуютном недокабинете. Снаружи его закружила разбушевавшаяся метель, заставила застегнуть распахнутую куртку и поднять воротник, Кирилл вечно забывал надеть шарф и терял перчатки, но сейчас он даже был рад пробирающему до костей ветру: так и надо, пусть он замерзнет, но, может, холод хоть немного остудит бушующий в нем гнев. В голове стучало, он дрожал всем телом и чувствовал: это уже предел. «Ещё немного – и рвану», – мрачно отметил он. Не осознавая цели, просто потому что знал: если остановиться, это будет конец, он шагал по переулку и неприступные небоскребы надменной громадой высились вдалеке.
Кирилл замер на маленьком перекрестке среди умиротворяюще-спокойных старомодных особнячков, впереди суетился современный город, подсветка многоярусной автострады переливалась разноцветными огнями, мелькали автомобили, надрывалась сирена скорой, нет, ему там не место. Рядом распахнулась дверь, тяжелая старомодная деревянная дверь с витражным стеклом, и Кирилл, не раздумывая, шагнул внутрь, влекомый вырвавшимся волной теплом, ароматом праздника и бодрой музыкой.

   Вообще-то Кирилл редко бывал в барах и клубах – его коллектив был в большинстве женский, и, если хотелось порадовать сотрудников, он вёл всех в боулинг, на каток или в кафе; с бывшими соседями или однокурсниками, уже семейными, он пересекался всё реже. А тут Кирилл оказался в настоящем баре, оформленном под ирландский паб: мягкий свет, шумная толпа и бодрая скрипка – это был какой-то другой мир, где существовали иные законы пространства и времени.
Кирилл остановился, шокированный контрастом своих ощущений и окружающей обстановки. Сначала было недоумение – как это? Как они тут все такие… расслабленные? Чего это они веселятся? Но постепенно пульсация в его голове стала ослабевать, теряться в ритме музыки, в какофонии голосов посетителей, в шипении наливаемого пива и в звонком перестуке посуды за стойкой – во всем, что наполняло бар в беззаботный пятничный вечер. Кирилл так бы и стоял, ошарашенный, на входе, если бы не официантка в стилизованной под ирландский костюм униформе, подтолкнувшая его легонько в сторону бара.

   Примостившись в конце стойки в уютной нише, закрытый от всех с трех сторон, Кирилл заказал виски, стереотипно решив, что тут надо пить именно виски, и немного закуски, но так и завис со стаканом в руке. Кирилл созерцал переливающуюся по стенкам стакана жидкость цвета предзакатного солнца, давно забытого в сером городе, и никак не мог согреться.

   Он обратил внимание на большую компанию, занявшую сразу несколько столиков в зале, показалось, он не был уверен, но, скорее всего, пару человек он знает, это кто-то из заказчиков. Кирилл постарался спрятаться чуть глубже за заваленную верхней одеждой шаткую вешалку, грозившуюся обрушиться от чересчур тяжелой ноши, но смех, отдельные возгласы, шумные приветствия все подходящих к столикам новых гостей постоянно обращали на себя внимание. Это коллеги, они наверняка работают где-то рядом и, закончив дела, уставшие и сначала еще бледные, присоединяются к уже разгоряченным сослуживцам.

   Опытным глазом Кирилл отметил: какие-то «креаклы», все были одеты вполне приемлемо для работы в офисе, но, скажем так… на грани допустимого и с неким креативным шармом. Кирилл сначала не мог понять, как им удается быть такими уверенными и одновременно расслабленными, так весело болтать и заразительно смеяться, в то время как он все более ощущал свое родство с одинокой перегруженной трехлапой корягой с крючками для одежды, поскрипывающей под каждой новой курткой.

   Кирилл понимал: это счастливые люди, их рабочий день закончился, они покинули офис и теперь наслаждаются свободой, а он не свободен, он никогда не был и не будет свободен, на нем обязательства, ответственность, слишком тяжелая, выматывающая, и его боль, разъедающая душу; он безостановочно думает обо всем этом, постоянно переваривает, переосмысливает, мучает себя. Ему тоже хотелось подобной беззаботности, просто стряхнуть все, просто перестать думать обо всем, чтобы не болело, чтобы и он был легким.
   
   Он даже завидовал: компания была теплой, опоздавших обнимали, усаживали, угощали. Компания разрасталась, шумела громче, смех становился все заразительнее.

   – Ну я вообще не могу ее понять, восьмой час, пятница, сидит, как сыч, в кабинете, строчит, как робот! – возмущалась, плюхнувшись на подушки, разложенные на широком подоконнике, еще румяная с мороза девушка.

   – Как сыч или все же как робот? – пошутил кто-то.

   – Робот! Вот точно, она вообще живой человек?

   – Кто? – отвлеклись остальные.

   – Снежная королева! Она живой человек?

   – Да нет, она не человек вообще!

   – Она айсберг!

   – Вот и я думаю, не человек…

   Кириллу стало жаль эту Снежную королеву, он понимал: подчиненные осуждают руководителя и чувствовал солидарность, а эти люди – как зло они шутили над ней, Кирилла коробило такое отношение к женщине. Он отвернулся, компания его раздражала. Он понимал: также обсуждали подчиненные и его. Также возмущалась, наверное, Люда, вылетев из его кабинета. Ее тоже, наверное, утешали, обступив кружком: менеджер Андрей, Галина Семеновна, и Игорь, и Вика с Таней. Те, кого он наивно считал практически друзьями. Что ж, больше у него нет друзей, и не будет, он тоже для них не человек, Кирилл сейчас осознал это. Он залпом осушил стакан и с щемящей обреченностью принял свое одиночество.

   Бармен нарочито громко стукнул тяжелой бутылкой, за ее прямыми гранями спрятался солнечный зайчик, он соскользнул на стойку теплыми бликами. Кирилл ответил на улыбку, но от новой порции отказался, алкоголь тут точно не поможет, он должен справиться сам, скоро он избавится от груза, тогда, возможно, станет легче. Кирилл заставил себя отвлечься и стал наблюдать за официантками. Они более понятны, деловиты, сосредоточены, не рассуждают, есть ли смысл в их действиях, просто выполняют свою работу, не отвлекаются на лишнее, действуют идеально эффективно.

   Струнный квартет, музыка была живая, набирал темп, увлекая в круговерть ирландского танца, Кирилл ощутил, как его кожа теплеет и оживает, и за тонкой оболочкой раздирающие его изнутри силы уступают под натиском звуковых волн снаружи. Он заслужил немного отдыха, типография подождет. Кирилл уже с интересом оглядывался вокруг: и сияющий подсвеченным разноцветным стеклом бутылей бар, и мелькающие пышным лиловым наряды официанток, и душевная музыка с далёкого острова, и даже наконец рассевшаяся за своими столиками компания – всё вокруг было ему симпатично.

   Расслабиться полноценно всё же не получалось – мешал не столько шум, сколько негромкий завораживающий голос, переливающийся совсем рядом, сразу за перегородкой, к которой он прислонился. Почему-то сквозь какофонию прочих звуков, шумов и мелодий Кирилл выделял именно его, этот прожигающий до обнаженной сердечной мышцы тембр, и не мог не прислушиваться, сначала не осознавая, что именно в нём так привлекательно.

   Этот голос наполнял и околдовывал, в нем было что-то неуловимо знакомое, кажется, то самое, что он так давно ждал. Кирилл замер, с трудом перевел дыхание, он не мог поверить, что это опять происходит с ним, ведь только секунду назад он был почти спокоен, ему удалось наконец расслабиться, он уже начинал наслаждаться простыми радостями: ненавязчивой музыкой, веселыми лицами, яркими красками и теплом. Но сейчас, после небольшой паузы, его пульс вновь пустился в бешеную гонку, он уже может поспорить с нарастающим темпом музыки – скрипач, кажется, шел на рекорд, остальной оркестр затих и все усиливающееся в темпе соло скрипки разрывало душу.

   Стало темно, кажется, приглушили свет, сейчас она закончит разговор и вернется к своей компании, Кирилл увидит ее. У него кружилась голова, может, это и виски виновато, он еще не знал, что скажет, но если бы это была она… это невозможно, но если это она, то он не отпустит ее, не упустит больше, Кирилл помнил: рядом с ней он становится другим, способен на многое, точно на то, чтобы преодолеть свою застенчивость.

   Он пытался разглядеть сквозь рифлёное стекло её силуэт, ярко-зелёную одежду, но его насторожили обрывки фраз, из которых стало понятно, что ведётся обсуждение по телефону поведения некого Ильи, который «и твой сын тоже». От этих ошпаривших подозрением слов стало холодно, Кирилл осознал, что его уверенность уже гаснет, он снова отметил, как же быстро сгорает, какой он все-таки слабак… Потом она почти замолчала, Кирилл мог разобрать только глухое: «Да, да, конечно. Я сейчас буду... нет… да, я могу позволить себе такси». Квартет ударил по струнам, официанты отбивали такт пустыми кружками, темп нарастал, это сумасшествие невозможно было терпеть, что-то крикнул бармен, Кирилл непроизвольно отвлекся на него и мгновенно потерял её из виду, с досадой отмахнулся от бармена и все вглядывался в полумрак зала.

   Скрипки взвыли громче, толпа загудела, ожидая, видимо, чего-то особенного, а Кирилл как во сне услышал ошпарившее его, мгновенно бросившее в жар: «Алька, постой! Куда ты? Али…» – и увидел мелькнувшую ткань одежды, и того самого оттенка волосы, исчезнувшие мгновенно за тяжёлой дверью паба.

   Кирилл был вынужден схватиться за неожиданно холодную перегородку, только что разделявшую их. Это была она! Он её узнал, почувствовал – хоть стекло и искажало изображение по ту сторону. Он слишком сильно чувствовал ее.

   Там, за перегородкой, как языки сюрреалистичного пламени, мелькали какие-то разбитые на вертикальные штрихи силуэты, Кирилл пытался сфокусировать взгляд, но всё расползалось и рассыпалось на фрагменты: обрывки фраз, её лицо, зелёное платье, скрипка…



                Глава 14


Алина


– Что было на статусе?

   – Ничего…
   
   – А она была?

   – Ну конечно…

   – А ты спрашивала, дадут нам проекты? – не унимался Эдик.

   – Нет конечно…

   – Не дадут или не спрашивала?

   – Я не спрашивала, не говорила с ней…

   – А что, прямо ничего-ничего не говорила? – вмешалась Оксана.

   – Я?

   – Да, ты.

   – Ну почему ничего, я отчиталась по отчету, рассказала про тендер, про анализ конкурентов, что мы делаем для банка… ну все… – Алина замолчала, она и без вопросов ребят постоянно думала об этом, она ведь была хорошим стратегом и умела планировать риски, это важно при разработке любого проекта. Риски своего положения она ощущала всей поверхностью кожи, от макушки до пят, но катастрофически не хотела разрабатывать запасные варианты. Но правда в том, что Александра для разбора результатов испытательного срока ее не вызывала, на статусах не слушала, вопросов не задавала и даже не высказывала никаких замечаний. Хотя у группы Алины пока не было активных проектов, но все же знают, что Снежная королева всегда найдет к чему придраться! Но та молчала.

   – А что это значит? – занервничал Эдик.

   – Я не знаю… – призналась Алина, но тут же ее осенило: нет, она знает!
«Разве это не доказательство: Снежная королева поставила на мне крест!» – Алина похолодела от ужаса, неминуемого будущего позора – своего увольнения. Она медленно поднялась, не обращая внимания на сдвинутые для обсуждения ситуации кресла коллег, протиснулась между ними и побрела к черной лестнице: пообщаться с липами.

   Причитая у окошка, жалуясь обнаженным, но мужественным деревьям на провал своей карьеры, такой важной, обязательной еще недавно: она и так отстала от всех, ее уже склоняют, имя Алина стало символом вечного неудачника... Алина тут же видела в отражении в стекле своего сына, чуть было не потерянного Илюшку, такого родного, растрепанного, как воробышек, с влажными локонами и вечно чумазой физиономией, на руках у чужого мужчины. Ее тут же замыкало от противоречий, и Алина больше не верила своим же доводам, что работа нужна исключительно ради благополучия Ильи.

   Алина еле оторвалась от окна, от лип, которые, так бессовестно солгав, подвели ее. До самого вечера, пока не оказались с Ильей дома, она все мусолила свои неутешительные соображения и не могла прийти ни к какому выводу. А ведь раньше она была человеком формата «Я все могу!», никогда не унывала долго и умела находить выход из любых сложных ситуаций, но не сейчас, что-то пошло не так, что-то испортилось в ней. Алина это понимала, но у нее просто не было сил вернуть себя, прежнюю. Ей казалось, она сходит с ума от безрезультатных попыток решить, как же быть дальше.

   Все последующие дни Алина прилагала максимум усилий, чтобы успокоиться, в таком состоянии она не могла ни полноценно работать, ни заниматься ребёнком. Она ругала себя, совестила, уговаривала, угрожала самой себе, давила на жалость. Пыталась обернуть ситуацию забавной, словно сражалась с дементором, но никак не могла представить Снежную королеву на роликах. Она думала об этом постоянно, вернее пыталась думать, но мысли разбегались, как маленькие паучки, и Алина вспоминала, как пропал Илья, как она его искала… И тут же начинала всхлипывать. Такой же чувствительный и эмоциональный, Илья реагировал на мамино настроение постоянными истериками, полным непослушанием и беспокойным сном.

   Алина даже подумала о том, что, уволив ее, Снежная королева окажет услугу: Алина сможет больше времени проводить с Ильей. Она посвятит ему все свое время! Интересно, а сколько времени они протянут без денег?

   Алина запуталась, она была в отчаянии. Все стало еще сложнее, чем было! Если бы она знала, если бы она понимала… зачем звонит Олег?

                ***

Звонок Олега был неожиданным, Алина терялась в догадках и не ждала ничего позитивного. Хорошо бы забыть его, как страшный сон. Если бы он не явился в свое время, не приехал неожиданно якобы за старым ноутом, не встретился с Ильей, то можно было бы игнорировать его. Но Илюшка очень обрадовался: у него есть папа! Настоящий! А у папы есть огромный джип, умные часы и игра на телефоне, которую Олег сразу включил, чтобы мальчик отстал от него. И теперь Илюшка постоянно спрашивает про папу.

   И Верочка активно настаивала, почти требовала, чтобы Алина общалась с Олегом, она считала, у того могут проснуться отцовские чувства. Боже, какая наивная! Два неудачных брака, а она еще учит других, как строить личную жизнь!

   Алина вздохнула: она делает это только ради Ильи, только потому, что сыну очень нужен папа. Она ответила.

   – Да, привет.

   – Здорово. Вот что: я заберу ребенка в пятницу!

    – А... – Такого расклада Алина не ожидала, она уже размышляла, как бы возразить.

   – А что не так? Ты же хотела, чтобы я его забрал? Вот и забираю!

   – Да, но…

   Олег перебил ее:

   – Приезжает отец, из Австралии. Мы с матушкой решили, надо их познакомить. В пятницу.

   Ах, вот в чем дело... Олег своего папашу боготворил и боялся. Кажется, тот занимался очень крупными аферами, но это было только предположение, Алина не была с ним знакома. Папаша до сих пор подкидывал сыночку и брошенной жене солидные суммы, и, когда он приезжал на родину, вся родня воодушевленно водила вокруг него хороводы в надежде на щедрые подачки.

   – Папа, папа! Это папа? – завопил Илья. Он подкрался незаметно и, кажется, все слышал, у Алины уже не было возможности отказаться, она согласилась. Что ж, есть и хорошее: тогда она сможет сходить с ребятами в бар!
   
   До пятницы Илья все уши прожужжал поездкой к отцу, Алина с ужасом думала, что с ним будет, если Олег вдруг передумает, но в оговоренное время она передала отмытого и наряженного ребенка вместе с целым рюкзаком вещей, которые собрала по списку от «свекрови», но со смутным недобрым предчувствием. Собирались вернуть мальчика в субботу днем, Алина в принципе не сомневалась в свекрови, та всю жизнь проработала в школе, но все равно с тяжелым сердцем отправилась снимать полученный стресс в ирландский бар.

   На самом деле и повод появился: Алина уже практически признала свое поражение, когда ей принесли на подпись документ – бессрочный трудовой контракт с автоматической пролонгацией по решению сторон. Она никак не могла понять смысл заголовка в документе: ей показалось, что её увольняют, потом, не разглядев приставку «без», она решила, что договор опять временный, а это значит, что ощущение нестабильности её положения продлевается ещё на год?! Потом, вчитавшись, она всё поняла, но не нашла в себе сил радоваться. Казалось, тут какой-то подвох… Почему только на год? Можно было другую формулировку использовать: контракт НАВЕЧНО, с возможностью расторжения по решению только одной (моей!) стороны? Поэтому, переварив информацию, Алина поспешила созвать коллег в бар – отметить конец ее мучениям, даже если сама уже не сильно верила в это.

   Она успела выпить, почти залпом, целый коктейль, заказать второй, приятно и мягко стало все вокруг, Алина уже улыбалась не натянуто, а вполне натурально, реагировала на шутки и подколы, и чувствовала, что ее потихоньку отпускает, когда раздался звонок от Олега. Как получилось, что Кира Францевна осталась с Ильей одна, куда подевалась вся родня, на смотрины к которой она отдала сына, Алина выяснить не успела. Она схватила пальто, стараясь надеть его на ходу, подобрать шарф, открыть дверь и не выронить телефон, перчатки, сумку. Вылетела из паба, все еще пытаясь поймать рукав пальто одной рукой, а другой уже подавая знак караулившему клиентов частнику.

   Машина подъехала ближе, Алина даже не взглянула на водителя и, забравшись внутрь, не сразу вспомнила адрес бывшей свекрови – в голове ещё была каша из навалившейся усталости, апероля и истерики Олега. Алина запаниковала: сообразила, что села в первую попавшуюся машину, потому что официальное такси ждать было долго, а мамаша Олега требовала быстрее забрать от нее «этого монстра».

   – Сейчас соображу адрес! – засуетилась Алина, пытаясь найти его в навигаторе телефона. Водитель молча поставил машину на ручник, запустил счётчик, примотанный скотчем к передней панели, и сложил руки на животе, приготовляясь вздремнуть. Алина замерла на секунду, созерцая допотопное устройство, она опасливо перевела взгляд на водителя, он был пожилым и на вид вроде не страшным.

   – Фестивальная, 16, пожалуйста, – сказала Алина медленно и поспешила пристегнуться. Этот примотанный скотчем черный коробок, деловито щелкающий квадратными цифрами, был похож на таймер взрывного устройства, Алина всерьез его опасалась и не могла оторвать от него взгляда всю дорогу.

   Пятничные пробки ещё не разъехались, таксист был нетороплив. Алина успела не только протрезветь, но и проклясть себя за заведомо провальную идею доверить Илью семье папаши и проиграть в голове все возможные сценарии дальнейшего разговора со свекровью. А всё оказалось намного проще: на пороге ей выдали заранее одетого и уже вспотевшего ребёнка, всунули в руки его рюкзак и захлопнули дверь. Илья был слишком утомлён ожиданием и хотел спать, Алина не стала расспрашивать сына, что он там натворил у бабушки, с трудом взвалила его, мгновенно заснувшего и расслабленного, и оттого очень тяжёлого, себе на плечо и, роняя сумочку и рюкзачок, поволокла вниз, в предусмотрительно оставленное на ожидание такси.

   «Ну, с беззаботным отдыхом у меня не складывается», – про себя сыронизировала Алина, а также дала себе зарок принять этот факт и не переживать излишне, просто еще одно подтверждение: Олег был большой ошибкой.



                Глава  15


Кирилл


   – А у нас есть фейерверки?

   Фейерверков не было. Кирилл был по самую макушку загружен хлопотами в типографии, помимо своей воли, но обязательства перед клиентами нужно было выполнять, оплачивать аренду, налоги. Как бы ни хотел он расквитаться с этим еще до праздников, конечно, ничего не вышло. У него не было времени не только чтобы подготовиться к приезду племянников, он не мог даже остановиться и подумать, нащупать ту мысль, которая промелькнула, когда он восхищался эффективностью работников бара, но потерял тут же, услышав ее голос.

   Он успел только переосмыслить ситуацию и был благодарен судьбе за преподнесенный урок, мгновенно излечивший его от запоздалого инфантилизма, понял, что дальше невозможно пассивно плыть по течению и ждать милости от судьбы. Он помнит, что запланировал с понедельника начать новую жизнь. Ему страстно хотелось скинуть балласт, уничтожить все обломки, выбросить накопившийся мусор, и тогда, возможно, стало бы легче, как в чисто вымытой комнате, которую после многочасовой изнуряющей уборки окидываешь взглядом, испытывая заслуженное удовлетворение. Открылся бы новый смысл, он нашел бы решение.

   Но нужный понедельник никак не наступал. Кирилл почти без перерыва на отдых суетился в типографии, продолжал попытки кому-то пристроить фирму, продать, подарить, он уже был готов на все, только бы избавиться от груза. Он чувствовал себя заложником ситуации, не имел надежного плана, просто что-то делал, мешала рутина, он никак не мог расправиться со всем этим.

   Потом всех охватил предновогодний ажиотаж, от которого было некуда деться: обязательно что-то не успевали, переделывали, докупали, довозили. Сувениркой было завалено все, все углы типографии. Как всегда, половину коллектива сразила эпидемия гриппа, потом начались утренники, елки, все время кто-то отпрашивался, отсутствовал, опаздывал. Сославшись на загруженность, Кирилл отменил корпоратив.
А потом огорошил звонок:

   – Ты помнишь?

   Ему очень хотелось сказать, что помнит, но только если бы он знал о чем.

   – Э… про что?

   – Про самолет, они прилетают в четыре, – удивилась мама.

   Кирилл уже хотел было про себя возмутиться, мама взяла привычку чуть ли не за полгода напоминать, конечно же, он помнит, она уже напоминала ему, совсем недавно, возможно, он даже бы намекнул ей на это, хотя, скорее всего, не стал бы, но вовремя остановился. Он же знает, какое сегодня число. Завтра, 30 декабря, они должны отдать тираж квартальных календарей, значит сегодня 29-е. А завтра прилетают Сашка с Пашкой. Это все усложняет, он не успеет отвезти календари, а водитель пытался отпроситься, он никак не мог дождаться праздника, кажется, уже начал потихоньку отмечать.

   – Да, да, все под контролем! – бодро соврал Кирилл, а сам пытался понять, как теперь выкрутиться.

                ***

   – Куда поедем? – спросил Пашка, Кирилл не узнавал племянников, вместо двух смешных малышей он встретил долговязых тихих подростков, сильно изменившихся, сильно повзрослевших и еще не привыкших к этому. И теперь ему казалось, что Пашка – это Сашка, а вон тот, второй, вообще какой-то незнакомый юноша.

   – На дачу. – В зеркало заднего вида Кирилл заметил: мальчишки переглянулись и разочарованно уставились в экраны своих телефонов. Да, он не подготовился. Обычно они сначала отрывались где-нибудь в парке аттракционов или на каком-нибудь шоу, мальчишки любили Запашных, но и фокусники понравились в прошлом году, сейчас можно было бы сразиться в лазертаг или полетать в аэротрубе. Если бы Кирилл подумал об этом заранее.

   Кирилл не знал, о чем разговаривать с племянниками, не понимал их шуточек, мальчишки сидели каждый уткнувшись в свой телефон, но смеялись над чем-то синхронно, что-то показывали друг другу, отвечали на его вымученные вопросы официально-вежливо и, помолчав, вновь погружались в свои телефоны. Кирилл всю дорогу вспоминал то прекрасное время, когда он был с ними на одной волне.

   На даче мальчишки скучали. Покорно разобрав лопаты, отправились расчищать дорожки, потом поинтересовались, можно ли пойти на горку. Пашка постоял в дверях, он надеялся, Кирилл пойдет кататься с ними, но мама зашивалась, кажется, она решила наготовить на месяц вперед, Кириллу пришлось помогать. Уже первого января Кирилл сорвался назад, в типографию, отдавать задержанные заказы, ему ведь пришлось взять на себя доставку корпоративных сувениров от одного из заказчиков в качестве компенсации за задержку. Сортировал, упаковывал, довез продуктов на дачу, быстро сообразили шашлык; потом в Москву, не хватило подарочных пакетов, открыток, напутали с адресами; потом сдал племянников тренеру на Киевском вокзале, потом развозил последние сувениры, пока не закончились праздничные дни. Кирилл был измотан, недавняя легкость, когда ему показалось, что он нащупал решение своей проблемы – испарилась, он сейчас ненавидел все, эта работа, она как болото, затягивает и лишает воли, он больше не хочет этого.

   А потом, проснувшись утром в своей комнате, Кирилл внезапно решил, что не поедет в типографию, сегодня точно нет, он отправил сообщение Андрею, что берет отпуск и просьба не беспокоить и откинулся вновь на подушку. Потом поднялся и отключил звук на телефоне. Все. Он свободен. Навсегда. И уснул снова.


                ***

   Кажется, он проспал несколько дней, почти не осознавал, что с ним происходило. Но дальше его настигла пустота, Кирилл не знал, куда деть неожиданно освободившееся время. Он уже пересмотрел те киноновинки, на которые раньше не было сил, перепробовал пиццу и бургеры из десятка ресторанов, впервые не забыл развесить стирку сразу, как запищала остановившаяся машина, поговорил с мамой, пообщался с племянниками, даже поиграл с ними в какую-то онлайн игру. Убрался. Разобрал антресоль. Выкинул диван. Осознал, что спать не на чем, купил надувной матрас. Дождался нового дивана.

   Бессмысленное время, совершенно неделимое на день и ночь, тянулось медленно, каждый очередной унылый день никак не хотел заканчиваться. Подстригся. Сходил в кино на премьеру. Сводил маму в театр. Она намекнула на его внешний вид. Решил приодеться, осилил только один магазин, взял все, что ему подобрали услужливые консультанты, намного больше, чем планировал, почти обнулил карточку. Вернулся домой, свалив барахло в прихожей, пытался еще чем-то занять себя, хотел что-то приготовить, продуктов не хватало, денег не было, бросил. Наелся консервов. Хотел разобрать пакеты с одеждой, передумал. Щелкал пультом в попытке найти интересный фильм. Не мог заснуть, еле дотянул до утра, уже совершенно измученный: он всю ночь старательно придумывал темы для своих нестройных мыслей, все время ускользающих в непозволительном направлении.

   А потом он побежал. Он впервые вышел на пробежку зимой — в фитнес-клубе было слишком много народу с утра. Сначала задохнулся от морозного воздуха, казалось, он не выдержит холода, но потом вошел в ритм, согрелся, пульс был стабилен, в наушниках монотонный голос, Кирилл слушал книгу, не понимая ни слова. Над рекой висел туман, свежий снег хрустел под ногами и уходящие в тучи небоскребы привычно маячили вдалеке. Кирилл бежал, ни о чем не думая, только считал шаги. На девяти тысячах он сбился и остановился свериться с трекером. Оказалось – прибежал к типографии, за белыми кустами был виден обшарпанный фасад, одинокий дворник расчищал дорожку между стволами тихих замерзших деревьев. Кирилл прошел мимо него, нарушив идеальную целину, вошел во двор и долго стоял, созерцая облупленную по краям табличку «Полиграфическая компания S-Press».

   Он, конечно, тупица. В его жизни есть только эта типография. Пусть это не полноценная жизнь, не семья, тут даже нет друзей. И тем более это не способ завоевать ее внимание. Просто бизнес, средство извлечения прибыли. Но если он лишится своей работы, он пропадет, растворится в разъедающей изнутри пустоте.



                Глава  16


Алина

   Все бесполезные новогодние каникулы (они с Ильей болели), Алина присматривалась к сыну. Илюшка был вялый и, к счастью, поэтому менее капризный, Алина не могла найти в нем признаков всех тех отклонений, о которых ей сообщила свекровь. У Алины просто дыхание перехватило, когда та, молча выслушав несколько скованные новогодние поздравления, стала выговаривать: Алина, видите ли, не воспитала Илюшку достойным их изысканного общества! Она говорила так, будто Илье лет двадцать и он опозорился на королевском приеме, перепутав вилки или выпив воды из чаши для омовения рук.

   Ребенку четыре года, он абсолютно нормальный, просто еще маленький, психика несовершенна. Он испугался незнакомых людей, а его стали обвинять в злом умысле и хладнокровном терроризме. Кира Францевна молодец, конечно, учить: своего сыночка она так себе воспитала, не пример. Всю историю с Ильей у бабушки Алина предпочла бы поскорее забыть, она была уверена: проблема в свекрови и в Олеге, это не те люди, которым стоит доверять ребенка, впредь она не подпустит их близко к Илье, ни за что. Но что-то беспокоило, это не было связано с ними, Алина никак не могла нащупать суть, осознавала только одно: ей нужно разобраться.

   Но сейчас не время: каникулы заканчиваются, тендер выиграли, вот только вчера пришло сообщение и, несмотря на то что еще выходные, в голове Алины уже вовсю пузырился тендерный бриф, гель для стирки. «Да всё норм, – наигранно отмахнулась она от несвоевременных подозрений. – Я все делаю правильно, у меня все круто, лучше-лучше-всех! Уверена, они все лукавят, значит, и я могу! Главное, самой в это поверить!» Но получалось как-то ненатурально.

   Темные январские дни были такими же тяжелыми, как перенасыщенные оливье офисные работники, пытающиеся вспомнить пароли от входа в систему, после длительных каникул организм просыпался неохотно. Алина с трудом сосредотачивалась на работе, но шёл первый, самый вялый этап проекта, ещё было полно времени впереди и это весьма расхолаживало. Стояла задача разработать креативную концепцию для нового бренда, но никакие оригинальные мысли в голову не приходили, пара бесполезных командных мозговых штурмов также не принесла никаких суперидей, одна банальщина. Теперь Алина паниковала, что и с этим проектом ничего не получится, и тогда для неё точно обеспечена дорога на выход, никакой странный «бессрочный» контракт не спасет. 
   
   – Алинка, смотри! – послышался за спиной шепот Оксаны, в ее голосе сквозил настоящий ужас, позабыв, что коллега склонна к преувеличениям, Алина по-настоящему испугалась. Оборачиваясь, она ожидала увидеть скорпиона на столе Оксаны, но та зашипела:

   – В календаре у себя смотри! В пятницу!

   Алина сначала ничего не поняла, она смотрела в календарь, на привычные окошки, там, где отмечались встречи: время, переговорка, организатор, тема, приглашенные. На пятницу была забронирована самая большая переговорка, на мансарде: Алине она нравилась, заняв место напротив большого окна можно было любоваться видом на набережную. А тут встреча аж на целых полтора часа, вот удача! Потом Алина поняла, что это Снежная королева их собирает, всю группу, Алина похолодела от страха: а вот и все! Но, разобрав тему: «Презентация идей концепции. В.1», Алина вздохнула с облегчением, потом даже обрадовалась: Александра что-то придумала, у нее есть идеи! И тут же, следом, в списке приглашенных Алина обнаружила представителей клиента, той самой компании по производству бытовой химии. А зачем клиент? Нужно сначала обсудить самим, оформить, подготовиться! А затем, присмотревшись, Алина с ужасом осознала, что выступающей является она, Алина Мишкутенок.

   Что? Снежная королева назначила презентацию первых идей клиенту? На конец недели? Если не считать сегодня, то через три дня! А каких идей? У них нет ни одной!

                ***

   На панику нет времени, нужно срочно что-то придумывать! Что можно сказать про гель для стирки? Это, наверное, самый древне-рекламируемый товар (ну хорошо, самый древний не гель – стиральный порошок), его рекламировали ещё сто лет назад, если не больше. Это классика, история рекламной индустрии, разобранный на молекулы в десятках учебников кейс – ворох кружащих в сознании изображений с изрыгающими густую пену тазиками и бодрыми хозяйками с белозубыми улыбками, в кудрях и с ушастыми повязками на голове, и в обязательных передничках в горох, все они мешали сосредоточиться, Алина попыталась выкинуть из головы эти навязчивые банальности. Задача была заковыристая – клиент, фактически стартап, выводящий новый «экологичный» бренд, хотел протиснуться меж гигантов отрасли и дерзко отгрызть свой кусок пирога рынка бытовой химии. Требовалось что-то оригинальное, возможно агрессивное, совершенно отличное от того, на чём сконцентрировались лидеры отрасли, но в то же время клиент при каждом общении твердил об экологичности бренда и, соответственно, это нужно было учесть в коммуникации с потребителем.

   Вот вам и задача…

   Идея не приходила.

   – Знаете, я слышал, что в некоторых агентствах есть специальные менеджеры, которые запирают креативные команды в переговорках и не выпускают до тех пор, пока они не наштормят что-то стоящее! – заявил Юра и демонстративно запер дверь переговорки изнутри. Ребята уныло расселись вокруг стола, разложили бумагу, маркеры, приготовили флипчарт, наполнили кружки чаем и кофе. И замерли, потому что дальше ничего не произошло.

   – А их кормят? – через пару минут задумчиво произнесла Оксана.

   – Кого?

   – Команду! – в ответственные моменты Оксана всегда хотела есть.

   – Ещё как! – вспомнил Юра и поставил посреди круглого стола вазочку с леденцами, сворованную на ресепшен.

   – Негусто… Я лучше кофе. – Оксана отхлебнула из кружки.

   Идея не приходила.

   Отпили по паре глотков, аккуратно поставили чашки.

   Взяли по леденцу.

   Мыслей не было.

   – Давайте… запустим акцию… кто лучше отстирает что-то?

   – Кофе? Кетчуп?

   – Детские какашки…

   Все замолчали, все понимали, как это банально. Что каждое второе, нет, 99 из 100 рекламных сообщений в категории средств для стирки – как раз про то, как оно что-то сложное отстирывает.

   – Ну а что ещё можно придумать – гель стирает грязное бельё…

   – Будем перестирывать, то есть перемывать грязное бельё?

   – Ага, конкурс эссе с лучшей сплетней под девизом: «Давайте выискивать грязь друг у друга!» – люди это любят…

   – Это не экологично, это токсично!

   – Я сейчас заплачу…

   – Промокни глаза платочком, а мы попробуем: отстирается ли твой мейкап нашим гелем?

   – Ха-ха, ржунемогу…

   Повисла очередная пауза, все по очереди приложились к своим кружкам с кофе.
   Подумали ещё.

   – Может, отстирывать им нестандартные вещи?

   – Это какие?

   – Ну не знаю…

   – Вот и я не знаю…

   Помолчали, отхлебнули.

   – Алинк, это бесполезно! Вообще ничего в голову не лезет. У нас есть какие-то общественные прачечные, куда можно сходить и понаблюдать за стирающими людьми – может мысль какая придёт в голову?

   – Я не знаю… ненавижу стирать – у меня всё время что-то случается: то билет в кармане останется, и теперь карман у джинсов розовый, то Илья игрушку линяющую к белым вещам подкинет, и всё становится серым… Пятна от краски не отстирываются, от чая тоже... соус от бургеров очень едкий... Пустая трата времени… застирывать, загружать, развешивать, сортировать…
 
   – Здесь не надо застирывать – здесь кислородный компонент выводит пятна.

   – Отлично, столько времени освобождается! Минуты 2, ну может 3?!

   – Это сарказм?

   – Это отчаяние…

   – Ладно, расходимся – стирать и мониторить прессу, вдруг какая мысль придёт! – все разом встали и сквозь шум отодвинутых стульев Алина резко проснулась:

   – Стоять!

   Все испуганно сели.

   – Что можно сделать за освободившиеся 3 минуты? Вот сколько ты, Оксан, сколько раз в неделю ты стираешь?

   – Один…

   – Да? А я почти через день… но у меня поросёнок… Все равно, за год (Алина быстро что-то подсчитала на калькуляторе в телефоне) – за год мы экономим почти 3 часа только на отсутствии застирывания! А тут – мы забыли, тут же главное – меньший цикл стирки! Значит времени ещё больше!

   – О! И что мы можем сделать с этим временем? – Юра ещё не понимал сути Алининого озарения.

   – Вот! Это «оно»! Что мы можем сделать в свободное время? Представьте – совершенно ниоткуда берётся вдруг время – свободное время, не занятое никакими планами!

   – Время, когда ты полностью свободен? От всего? От всех условностей? – воодушевилась Оксана. Алина отметила, как внезапно, словно по щелчку, просветлели лица ребят и посыпались одна за другой уже вполне рабочие идеи:

   – Предложить аудитории покреативить и снять ролик на тему?

   – Да! У кого будет самая оригинальная идея как провести свободные от стирки часы, тот победит в конкурсе и получит стирального геля на всю оставшуюся жизнь... Что, не катит? Ок, тогда получит путевку на Мальдивы. Или в какое-то экологичное место – на Камчатку!

   – Главное, не на Колыму!

   – Тогда пусть считают, сколько времени они освободили себе «на жизнь», и путёвка будет на сколько скопилось, скажем, за год?

   – Или давайте пригласим всех на ивент и пусть чувствуют себя свободными и веселятся на всю катушку: танцуют, поют!

   – Прыгают на батутах, качаются на качелях или барахтаются в детских бассейнах из шариков. Это же время на самые отрывные развлечения!

   – Или что-то экологичное: бои подушками в грязи, прыжки с шестом через ручей…

   – Ну… как вариант…

   – А развлечения выберем по результатам отзывов покупателей – о чём они мечтали, то и предложим!

   – Точно! Победителю заветное желание, остальным ивент с желаниями попроще! –
поток идей было уже не остановить, Алина только и успевала записывать всё, что накидывают коллеги. Уже складывалась вполне достойная картина, была идея, которую, доработав, предложат клиенту.

   – И пусть приходят со своей стиркой, закидывают в машинки и идут веселиться! – вдруг выдала Оксана, все замолчали, представив длинный ряд стиральных машинок где-нибудь на газоне перед усадьбой в Архангельском или на центральной площади Екатеринбурга, и дружно рассмеялись – до боли, до икоты, выплескивая всё накопившееся напряжение.



                Глава  17


   Работа над новым проектом сдвинулась, все сразу пришло в движение: подготовиться к встрече, отправить на согласование, тут нужно додумать, тут придется переделать, подобрать подрядчиков, провести переговоры. За пределами офиса все заваливало снегом, вставало в пробках, таяло и разливалось стремительно, потом схватывалось льдом и скользило. Алина вращалась во всем этом круговороте и, уже почти падая без сил на шестнадцатом обороте фуэте, вдруг замирала от осознания, что опять теряет контроль над ситуацией. Она то злилась, то надеялась, что все наладится, то отчаивалась и чуть не плакала, то застывала надолго, пытаясь родить хоть какую-то продуктивную мысль и почти находила, но та ускользала мгновенно. Илья, надо сказать, успешно пользовался её постоянным «зависанием», выколачивая себе различные блага и льготы в моменты, когда мама была особенно неадекватна.

   Алина вспомнила про пакеты, позабытые в коридоре… А все потому, что Илью нужно было срочно мыть, она поняла это еще в машине по запаху и весь путь до дома следила в зеркало, чтобы Илья ничего не трогал руками. Как назло, закончились влажные салфетки, и теперь важно, чтобы Илья не тер глаза, не ковырял в носу и не дрыгал ногами. Дома она сразу понесла его в ванную, отмывать нужно было сразу вместе с комбинезоном, который Алина мечтала просто выбросить, лишь бы не притрагиваться к сомнительного вида пятну на попе. Когда все процедуры были позади, а времени на приготовление ужина не осталось, Алина вспомнила про ватрушки. И мороженое. Впрочем, про мороженое можно снова забыть. Она выдала Илье ватрушку и сок, он, вполне довольный таким ужином, ушел смотреть мультик, а Алина стояла в прихожей и мечтала только о том, чтобы пакет с перемазанными растаявшим мороженым продуктами исчез сам по себе.

   Ее страдания прервал звонок:

   – Аля?.. – Алина вздрогнула от неожиданности, она даже не посмотрела, кто звонит, и это, давно забытое, из детства, её имя прозвучало как-то неуместно. Она даже огляделась по сторонам. Уже никто её так не называл, может, только Оксана, которой Алина прощала подобную фамильярность.
Голос у Верочки был тихий и спокойный, что было также странно и необычно в свете их непростых отношений.
 
   – Ве... мама? Привет! – откликнулась Алина через небольшую паузу. – Как ты?

   – Всё хорошо… – Алина слышала, что не всё хорошо, но она отчаянно не хотела сейчас ещё и Верочкиных проблем.

   – Знаешь, что я подумала… – Верочка замолчала на несколько секунд, пока Алина пыталась предположить, что же она скажет наконец, после этой бесконечно долгой паузы: 

   – Я хочу поехать на пару дней на дачу, ну, может, останусь на выходные еще. Там, правда, всё завалено снегом, но совсем другая атмосфера. Там спокойно…

   Алина еле сдержалась, чтобы не поторопить: «И?» То, что последовало далее, ошеломило:
 
   – Я возьму Илью! 

   В другое время Алина возмутилась бы тем, что решение Верочка приняла, даже не спросив её мнения, внезапно, без обсуждений решила забрать ребёнка, не обращая внимания на то, что у них могут быть свои планы, что в конце концов Илья ходит в детский сад. Да и что произошло-то? С чего это вдруг она решилась на общение с внуком? Последний раз Верочка оставалась с ним два года назад. Ну еще неделю назад, но это не считается: Алина была дома, просто ей нужно было доверстать презентацию. А Верочка в это время кормила Илью обедом. И играла с ним в конструктор. И читала ему еще. И уложила спать, даже помыла, и все без торговли и скандала.

   Все равно непонятно, откуда такая вдруг привязанность внезапная? Как же ее научная деятельность, личная жизнь, концерты, музеи, йога, собака? И она уверена, что справится с Илюшкой? «Свекровь» вот тоже была уверена. Но все же Алина не могла не признать, что это именно то, что ей, до предела вымотанной, сейчас необходимо – немного отдыха. Своим состоянием перманентного стресса, близкого к истерии, она только вредила ребёнку, прекрасно это осознавала и потому обрадовалась неожиданной Верочкиной щедрости. Но все же что-то было неладно, Алина боролась с искушением не вникать в чужие проблемы, тем более что смутно подозревала, в чем причина Верочкиной печали.

   – Ты одна поедешь?

   – Да... – ответила Верочка, помолчав.

   – А как же...

   – Я не хочу об этом говорить...

   Да, проблема в Германе, в Верочкином ненаглядном очередном «друге», Алина поняла это.

   Вот как... Это все усложняло. Алина, как ни стыдно это признать, хотела бы отдохнуть пару дней, просто ни о чем не заботиться, не готовить, никуда не спешить, отоспаться... Но Верочка не в порядке, Илья просто способ заполнить пустоту? Она хочет отвлечься таким образом? Или что-то доказать Герману? Алина уже приготовилась соврать что-нибудь, что Илья нездоров или что у них мероприятие, она обойдется без этих выходных, она... она уже совершила ошибку один раз, необдуманно отпустив ребенка с ненадежными людьми.

   – Мне показалось, ты выглядишь усталой, а мы с Ильей, кажется, поладили. Думаю, я справлюсь с ним. Если что, вернемся! Так ты отпустишь его со мной? Отдохнешь...

   Алина такого не ожидала, на глаза навернулись слезы, ей мгновенно стало стыдно за все, что она успела подумать про Верочку, пока та пыталась объяснить, что искренне хочет ей помочь.

   – Хорошо, мам! – как можно бодрее ответила Алина, но голос ее все же дрогнул. – Спасибо тебе...

                ***

   Всего за несколько спокойных дней и за прекрасные выходные, проведенные в одиночестве дома, Алина отоспалась, отмыла квартиру, забила морозилку заготовками в новеньких контейнерах и даже, чудо: зашила один из комбинезонов Ильи, который он порвал еще осенью. И позабыла все свои тревоги, словно и не было ничего. Дожидаясь, когда вернут сына с бабушкиной дачи, Алина была уверена, что у нее уже началась новая жизнь и теперь все точно получится, иначе и быть не может.

   У нее был план. Вернее, плана еще не было, но она понимала, что он нужен. Но не понимала какой. Но она точно знала, что сможет его составить, иначе и быть не может. Ей нужно все разобрать, структурировать и распределить по степени значимости, чтобы все успевать и ничего не упускать. Она верила, что это выход, ее спасение – это как переполненный ящик с игрушками: нужно просто разложить все аккуратно и по смыслу, подогнать кубики друг к другу, и тогда все поместится.
«Главное, грамотно расставить приоритеты!» – изрекла Алина, выбирая позитивный желтый ежедневник из целой коллекции подарочной сувенирки. Она приготовила несколько разноцветных ручек, стикеры для закладок, маркеры – выделять важное, карандаш, точилку. Она была полностью готова разрабатывать план действий, но, кажется, план не был к этому готов.
   
   Алина трудилась весь вечер, вписывала сначала все рабочие задачи, по степени значимости, но все время забывала что-то, дописывала, снова вспоминала, зачеркивала, рисовала стрелочки, замазывала корректором. Выдирала страницы. Она внесла все действующие проекты, в разработке и в реализации, отдельно все вопросы, которые нужно решить, отдельно все темы «на подумать», где подучиться, что почитать, какие кейсы конкурентов разобрать. Перевернула ежедневник и с обратной стороны принялась записывать пункт за пунктом план для Ильи, чтобы все гармонично: чтение книг (список), наконец накачать на планшет нормальные мультфильмы, вместо тех, что Илья сам себе находит в онлайн-кинотеатре. Прогулки – каждые выходные, список парков. Спорт – каждую субботу, нужны секции. Творчество – каждую... пусть будет среда вечер. Английский язык – пока начнем сами, в понедельник выделить полчаса. Вроде все было готово, а, нет: здоровое питание, варианты меню, список продуктов для закупки. Еще бы время все это готовить, но Алина удовлетворена результатом, у нее все получится, Верочке наперекор, та каждый свой визит заканчивает очередным раундом нотаций. Последняя версия была про какой-то хаос и необходимость повзрослеть. «Я уже взрослый человек, я одна воспитываю сына, руковожу группой в агентстве, реализую крутые проекты и жизнь прекрасна!» – восхищалась собой Алина, откладывая ежедневник.
Она все продумала, все предусмотрела, она не совершит те же ошибки, у нее прекрасно получится все: и работа, и воспитание ребенка. Алина с удовлетворением отложила ежедневник, она была готова действовать.



                Глава  18


Кирилл

   Кирилл был поглощен реорганизацией типографии, он решил закрыть все филиалы и оставить только центральный офис и печатный цех. Он планировал разработать четкие инструкции, наладить жесткий контроль и дисциплину и искоренить брак. Да, он будет сурово наказывать за брак.
 
   Каждое утро начиналось со списка задач на день, которые Кирилл во время утренней пробежки пытался рассортировать по степени срочности и втиснуть в рамки рабочего дня: в первую очередь крупные и постоянные клиенты переводились на оставшегося единственного менеджера и под личный контроль Кирилла, затем решались вопросы с арендодателями, перевозилась нужная и распродавалась лишняя техника и мебель, необходимо было разобрать несколько тонн барахла, накопившегося в филиалах за годы работы. Параллельно шла работа над поступающими заказами, никуда не девалась проблема с нуждающейся в ремонте техникой и с нехваткой кадров. Кирилл не успевал пообедать, давно не звонил маме, он не поздравил племянника с днём рождения, но, падая вечером без сил на неразобранный диван, с удовлетворением отмечал, что протянул ещё один день, не думая ни о чем лишнем, и забывался беспокойным сном, к счастью без сновидений.

   Затем начались будни и длились без перерыва сплошной чередой. Первоначальное облегчение от сброшенного балласта и эйфория от ожидания чего-то нового угасли, Кирилл никак не мог сформулировать своих целей, банальное извлечение прибыли ему было неинтересно, но он не давал себе возможности скатиться в привычную рефлексию, Кирилл поспешил перевернуть страницу и делал вид, не признавая правды даже наедине с собой, что у него всё прекрасно – был полностью сосредоточен на своих рутинных задачах, не отвлекаясь на пустое; предельно рационален, собран, спокоен, сух. Формат бизнеса, к которому он стремился, виделся идеальным, скоро он все наладит, и оно заработает – само, без вот этих, уже невыносимых, титанических усилий, без надрыва, который он не может уже переносить, он больше не хочет этого.

   Но все вокруг, от банальных и случайных обстоятельств до злоумышленных, как он полагал, действий окружающих, особенно подчиненных, было нацелено на то, чтобы помешать ему достичь столь желанной гармонии. Его голова лопалась от количества взваленных на него задач, телефон разрывался от звонков и содрогался от не прекращающихся сигналов о доставке сообщений, почта превратилась в помойку непрочитанных писем вперемежку со спамом, дверь кабинета уже еле держалась на петлях, так часто ее бесцеремонно распахивали:

   – Кирилл, помоги, пожалуйста...

   – Кирилл, разберись, срочно...

   – Кирилл, не мог бы ты подсказать...

   – Кирилл, а в каких пропорциях...

   – Кирилл, как это понимать...

   Он содрогался каждый раз, когда слышал свое имя.

   – Кирилл, ты подойдешь посмотреть на приладку?

   – Нет! – отрезал он, прихватил пальто и вышел на улицу. Кирилл попросил сигарету у дымящего рядом со своей газелью водителя, затянулся, стало легче.
Дым заполнял клокочущее гневом горло, мягко проникал в легкие. Пронзительный ветер уносил сизое облачко в сторону, Кирилл повернулся ему вслед, стеклянные двери нарядного особнячка, так разительно контрастирующего с их убогим строением, выпускали, парами и небольшими кучками, голодных «креаклов», торопящихся успеть на бизнес-ланч в ближайшие ресторанчики.
   
   Кирилл тоже почувствовал голод, зря он отказался от обеда с подчиненными, но посиделки на тесной кухне типографии стали ему в тягость, как бы аппетитно ни пахло из лотков с остатками вчерашнего ужина или специально приготовленным угощением, которые девушки расставляли на покрытом желтой клеенкой столе.
Ветер бросил в лицо взвесь холодной колкой воды, Кирилл поднял воротник и, заложив озябшие руки в карманы и стараясь не засматриваться на плавный ход стеклянных дверей, отправился в сторону ближайшего магазинчика за сигаретами.


                ***

   Он сам не успел понять, как начал курить регулярно, это были его пять минут покоя, столь необходимого сейчас. Он выходил один, проходил в сторону небольшого палисадника, отделявшего здание типографии от переулка, прятался от всех за толстым стволом замерзшей липы. Его задевали прохожие, Кирилл не замечал, что стоит посередине узкой дорожки, а стеклянные двери без устали впускали и выпускали расплывчатые фигуры, и в каждой неясной тени он боялся узнать ее.

   – Вы где были? – спрашивала вернувшихся с перекура коллег Галина Семеновна, взявшая на себя роль главного специалиста по кадрам.

   – Тут, во дворе стояли.

   – А «наш» где?

   – Спрятался за деревом...

   – Так и стоит?

   – Ага, стоит и смотрит куда-то в переулок все время, может, ждет кого?

   – Влюбился, что ли?

   – Может, – ответил кто-то.

   – Ничего он не влюбился! – запротестовала Таня и покраснела, когда все посмотрели на нее. – Может, он просто дает глазам отдохнуть...

   – Танюша, ну как же тебя угораздило? – по-матерински обняла приемщицу за талию Галина Семеновна, когда все разошлись по рабочим местам.

   Таня чуть не плакала, она и сама не поняла, как это произошло, но все же видят, какой он стал интересный... Не одна она была сражена новым Кириллом Андреевичем, приобретшим какие-то незнакомые резкие, но несомненно харизматичные и мужественные черты. Девушки спорили: кому-то больше нравился прежний, домашний Кирилл, который мог внезапно среди рабочего дня позвать всех в кабинет на пиццу или был готов мчаться в Балашиху, чтобы доставить маму к внезапно заболевшему ребёнку; кто-то был очарован его новым образом. Но все отметили неожиданные качества, ранее не свойственные руководителю типографии: раздражённое нетерпение, излишнюю принципиальность и изощренный перфекционизм, доставляющий больше всего хлопот подчинённым. Это был совсем другой человек! Списав всё на полученный стресс и большую загруженность, сотрудницы надеялись, что в оставшийся маленький коллектив вернётся былая дружеская, почти семейная атмосфера.

   – Я в шоке, – возмущалась Ирина, новый дизайнер, нанятая вместо вконец обнаглевших и беспрецедентно дорогих парней, – я уже третий раз вношу правки, а он все докапывается!

   – Ира, ты чего бубнишь? – не понял Андрей.

   – Да Кирилл наш, Андреевич... ошибку опять нашел, к запятой придрался, и черточка тут на миллиметр съехала. Мне уже давно нужно было уйти домой, а он никак макет не подпишет... ты можешь с ним поговорить? Я завтра доделаю, еще раз все проверю, и сразу запустим в печать, ладно?

   – Ну уж нет, прости. У меня точно не получится с ним договориться. И в графике тираж буклетов стоит сегодня в вечернюю смену, Кирилл ни за что не согласиться передвинуть.

   – Ну можно же войти в положение! У меня семья, мне нужно домой!

   – Боюсь, нет, нельзя. Он не согласится. – Андрей сам удивлялся необъяснимой принципиальности Кирилла, порой тот перебарщивал, но поговорить с ним как раньше, откровенно не получалось, Кирилл уклонялся от общения. Андрей уже бросил попытки выманить его в маленький грузинский ресторанчик, где они раньше за обедом или ужином обсуждали рабочие планы, Кирилл все время отказывался, ссылаясь на занятость и уходил куда-то по переулку. Встречаясь как-то с друзьями в баре, Андрей заметил Кирилла на улице – тот просто стоял на тротуаре и курил, будто ждал кого-то, а потом аккуратно погасил сигарету о край урны и ушёл в метель.

   – Очень странный... мрачный такой, а говорили, он душка! – Ирина не понимала, Андрей с сожалением подумал, что кажется скоро придется искать еще и графического дизайнера (не хватало почти половины сотрудников производства и в офисе их было всего четверо), но Ира тут не задержится, а Кирилл теперь легко расставался с сотрудниками, не моргнув глазом подписывал заявления об увольнении без всякого сожаления.

  – Может, он выпивает? – вмешалась в разговор Галина Семеновна, которая всегда была не прочь посплетничать.

   – Ну с чего вы решили, – возмутился Андрей, ему стало обидно за прежнего товарища, – он не смог бы столько бегать! Я вчера у него на часах еще утром 11 км дистанции увидел. Где вы видели марафонцев-алкоголиков?

   – Курит и бегает? Так же нельзя!.. – начала Галина Семеновна.
– Давайте работать. – Андрей остановил уже назревающий поток сплетен. – Помните про ваши нормативы?

  – Боже, нормативы! – запричитала Галина Семеновна и отправилась к рабочему месту сортировать стопки визитных карточек, которые ей активно поступали из резки.

                ***

Кирилл прошел через общий зал в свой кабинет, его уже поджидал печатник.

   – Вопросы? – поинтересовался Кирилл, не оборачиваясь, пока вешал пальто. Пыхтение за спиной свидетельствовало о зреющем скандале.

   – Кирилл... Андреевич, – нарочито вежливо начал Игорь, в лицо ударила волна перегара, Кирилл отодвинулся на стуле подальше, но продолжал спокойно смотреть на красное лицо печатника.

   – Я зарплату получил и не понял, что за штрафы?!

   – В расчетном листе все указано.

   – И что, ну слетел цвет в тираже, я же перепечатал все.

   – Цвет не слетел, он не был подобран должным образом. Тираж порезали и упаковали с намерением скрыть брак. К счастью, я заметил. Штраф рассчитывается исходя из стоимости расходных материалов, амортизации оборудования и коэффициента на компенсацию заказчику за задержку тиража. Все в соответствии с утвержденным положением, – ровным голосом ответил Кирилл, он не нервничал, он уже привык к таким ситуациям.

   – Да блин, ну со всяким же бывает, ничего страшного не произошло же. Все перепечатали!

   – Две тысячи визиток, 4+4, картон микровельвет 300 грамм на метр в помойку – ничего страшного? Не думаю, – так же ровно и безэмоционально ответил Кирилл.

   – Я буду жаловаться, – пытался угрожать Игорь.

   – Не стоит, ты подписал положение.

   – Тогда я ухожу!

   – Не смею задерживать. – Кирилл не отвел взгляда, он спокойно смотрел на распираемого гневом печатника. Кирилл надеялся, что Игорь реализует свою угрозу и действительно уволится, еще не думал, где возьмет нового печатника, но этот его уже не интересовал.

   Про себя с удовлетворением отметил, что прежде он бы мучился угрызениями совести несколько дней и, скорее всего, простил бы, отменил штраф и уговорил печатника остаться, а сейчас небольшая перепалка даже не вызвала в нем никаких эмоций. Кирилл уже распрощался почти со всеми «старичками»: с Ринатом (технологом), с обеими приемщицами, с бухгалтером. Скорее всего уйдет и Андрей. Останутся только новички, еще непонятно, справляются ли они; «пенсионеры», которым некуда податься; и Татьяна, по неизвестной причине пока стоически принимающая все нововведения Кирилла.

   Впрочем, он больше не переживал о таких вещах, механически выполнял свою работу, просто потому что не знал, чем еще занять себя. Типография больше не была делом всей его жизни, это был какой-то посторонний объект, который, досаждая, требовал постоянного участия. Когда внезапно и окончательно сломался работяга опель, Кирилл не моргнув глазом добавил вырученные с продажи оборудования из филиалов деньги к кредиту на нового «китайца», раньше ни за что бы не решился на такое транжирство, а припас бы средства «на крайний случай», например на выплату зарплаты и прочие расходы в финансово неудачный месяц.

                ***

   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера по прошедшему дню, разбор заказов;

   11.00 – zoom с бухгалтером;

   12:00 – проверка работы печатного цеха;

   13:00 – обед;

   14:00 – проверка макетов, работа на приёмке заказов;

   16:00 – проверка работы постпресса;

   17:00 – проверка сборки и отгрузки заказов;

   18:00 – дорога домой, аудиокнига;

   20:30 – ужин;

   21:00 – фильм;

   23:30 – сон;

   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера по прошедшему дню...

   В строгом бескомпромиссном графике Кирилла было только два досадных обстоятельства: выходные и пробки. Они сбивали с ритма, вносили дисбаланс в его размеренное, идеально выстроенное существование.
 
   Кирилл вполне удачно распределил субботу – заполнил её хозяйственными хлопотами: два раза в месяц он навещал маму, успевал переделать на даче кучу дел: копал, рубил, прикручивал, вбивал гвозди, выматывался так, что вечером просто падал от усталости в своей небольшой комнатке в мансарде. 

   Чем больше занят делом, тем меньше шансов у мамы завести неприятный разговор. Она пыталась выяснить его душевное состояние, она боялась, Кирилл понимал это, ему было совестно, но он был не в силах облегчить мамины переживания. Просыпаясь в воскресенье утром от восхитительного аромата, распространяющегося с кухни, Кирилл думал, что даже сырники не могут скрасить его визиты к маме. Он старался сбежать пораньше, до основного потока дачников, мама всегда начинала грустить еще до его отъезда, а он, вырвавшись из вечной пробки на мосту через канал, если и не ощущал себя счастливым и свободным, то по крайней мере отмечал некую приятную легкость.

   В свободные от дачной повинности субботы Кирилл вставал рано и ехал в фитнес-клуб, успевал закончить тренировку до наплыва отоспавшегося офисного планктона, а восполнял свой недосып уже после занятий. Но вот воскресенье портило всё. В клуб можно не соваться, слишком многолюдно, а других вариантов времяпрепровождения Кирилл не знал. Иногда по воскресеньям он проводил весь день в типографии – проверял подготовку заказов, печатаемых в выходные. Но такие заказы были не всегда. Чаще весь день спал, ел и смотрел боевики. Курил. Много.

   Пробки (второе досадное обстоятельство) просто убивали, эта существенная часть жизни Кирилла была ему неподконтрольна. Если утром он мог, припарковав машину где-нибудь по дороге, поспеть к нужному времени в типографию на метро, то вечером, попав в пробку, например, на набережной, деваться было некуда, и двухчасовые мучения, которые назывались дорогой до дома, выматывали хуже полноценного рабочего дня.

   Тогда Кирилл приезжал домой ужасно злым, вместо правильного полноценного ужина, приготовленного из полуфабрикатов ресторана здоровой еды, срывался на пиццу или бургер, что быстрее доставят, заваливался спать на неразобранном диване и с утра был чрезвычайно мрачен, с больной спиной и нескрываемым раздражением по каждому поводу.

   6:00 – подъем;

   6:15 – пробежка;

   7:00 – душ, завтрак, сборы;

   7:45-9:00 – дорога в офис, аудиокнига;

   9:15-10:00 – отчет менеджера…

   Так проходила неделя за неделей, Кирилла вполне всё устраивало. Почти всё, кроме мучительной близости небольшого особнячка, отреставрированного под уютный офис «BTL & creative agency Next», как гласила изящная вывеска



                Глава  19


Алина

   Никогда нельзя верить внезапному яркому солнцу, неожиданному теплу, запаху приближающейся весны. Не стоит торопиться прятать на антресоль пуховик и ни в коем случае не нужно спешить менять зимнюю резину, даже если зима была малоснежной и уже почти все растаяло. Алина знала это, она понимала, что оттепель, скорее всего, обман. Но когда офисные жалюзи зашевелил легкий ветерок, когда Алина поняла, что солнце, даже сквозь стекло, уже пригревает, она не смогла избавиться от неожиданно нахлынувшего счастья. Она верила, что с приходом весны все в ее жизни наладится, станет легче, по крайней мере легче станет одежда, а это уже большой плюс. Алина всегда с нетерпением ждала весну, с детства надеялась на лучшее, несмотря ни на что.

   В пятницу выдался неплохой день: Снежная королева укатила в Швейцарию учиться, аж на две недели. Без присмотра начальства в агентстве все немного расслабились и стали позволять небольшие послабления в графике. Сегодня, после позитивной встречи с клиентом на его территории, ребята разошлись по домам, решив, что обсудить результаты и написать «минутки» можно будет уже в понедельник.

   Алина забрала Илью пораньше из сада. Они вполне удачно перекусили в бургерной и, разомлевшие, доехали до Ботанического сада, чтобы немного прогуляться и покормить уток остатками булок от бургеров. Парк был по плану, ну не в пятницу, да. В выходные. Но нельзя упускать такую возможность, да и план не догма, можно и поменять что-то. «У меня живой план!» – подытожила Алина, паркуясь у сада.
Около небольшого пруда, на мостике, собралась целая толпа желающих полюбоваться вернувшимися с зимовки лебедями и яркими огарями и недовольными кряквами, у которых залётные гости отбирали корм. Птицы степенно плавали вдоль берега, там, где лед уже растаял, иногда выбирались и вразвалочку шлепали по льду, бесшабашные кряквы порой даже ныряли. Алина с Ильёй кидали им кусочки булок и хором комментировали гонки за лакомством, которые устраивала пёстрая толпа, а зачастую побеждал какой-нибудь прыткий воробей, ловко проскользнувший между неповоротливыми на берегу водоплавающими. Потом просто смотрели, как кормят птиц другие зрители и всё ждали, подплывут ли сбежавшие от суматохи величественные лебеди.

   Алина стояла рядом с Ильёй и вспоминала, как бабушка водила её к реке и там, на запруде, они также доставали припасённую горбушку и Алина кормила уток и обязательно откусывала от хлеба сама, а бабушка ругала её, потому что Алина ест грязными руками. Она вообще теперь часто вспоминала бабушку – виной всему был подарок от Оксаны, привезённый из Коломны. Это было мыло: набор нежных разноцветно-пастельных брусочков с цветочными ароматами, в жёсткой картонной ретро-коробочке.
   Получив подарок и только приоткрыв коробочку, восхитительно шамкающую нежно-мятной крышкой, нарядной снаружи и простой, картонной, внутри, Алина почувствовала её – бабушку. Тот самый родной запах, которого не было ни у кого, невозможно-щемящий запах из детства, из бабушкиного комода, покрытого кружевной салфеткой, с упрямыми ящиками, норовившими прищемить палец любопытной маленькой девочке, без спросу забирающейся в его недра, чтобы рассмотреть, потрогать и понюхать бабушкины сокровища – и Алина внезапно залилась неожиданно обильными слезами, которые никак не могла остановить.

   Теперь она часто доставала коробочку, там оставалось ещё целых два драгоценных брусочка, которые она спрятала от Ильи – мыло ему также очень понравилось, он соглашался мыть руки только им, и Алина потом целовала его ладошки с лавандовым или розовым ароматом.

   Она чувствовала себя абсолютно счастливой, мелкий дождь не мешал наслаждаться вечером, фонари светили уютно. Алина не могла прекратить свои фантазии, она вспомнила, что давно не заглядывала в свой план, но его нужно немного подкорректировать, теперь она лучше понимала, что нужно для Ильи. Она представляла, как забирает его из школы, как везет на тренировку, да, он будет спортсменом, Алине нравится большой теннис, только тренировки дорогие, говорят, но она справится. Жаль, конечно, что зима прошла, они так и не сходили на каток, а еще Алина мечтала, что они с Ильей вместе встанут на горные лыжи. Может, он захочет сноуборд, ей всегда нравились эти маленькие сноубордисты в огромных шлемах, как ловко они лавируют по горке, резко тормозят – и целая волна снега с восхитительным треском вырывается из-под ярко раскрашенной доски. Ничего, скоро лето, она научит Илью плавать!

   – Мам! Пойдем?

   – Да, Илюша, мы пойдем!

   Мы пойдем в бассейн, мечтала она. Интересно, сколько стоит детский абонемент в фитнес? А еще нужно научить его ездить на велосипеде! И читать. И завязывать шнурки. Он всему научится, он у нее такой смышленый! Ведь сообразил же прятать стикеры, на которых Алина записывала планы на ближайшие дни. Она развешивала их на холодильнике на неделю вперед, чтобы ничего не забыть. И потом обнаружила, что они исчезают. Оказалось, Илья прятал, но только те, где были отмечены занятия: английский и лепка, то, что он особенно не любил. У нее очень умный сынишка!

   К сожалению, они пока не начали реализовывать все пункты плана, все время что-то мешало, но скоро все наладится! Алина радовалась: наконец-то она может гордиться собой! Вот сейчас бы встретить Ленусика. Или хоть Аркадия. Или Верочку – ну пусть она посмотрит: у них все хорошо, все под контролем, все лучше-лучше-всех! Эх, надо было чуть раньше, пока еще светло, сделать несколько фотографий, Алине ужасно захотелось выложить что-то в соцсетях, пусть у нее не будет таких красивых, как у Ленусика, но можно немного подретушировать. Она осмотрелась вокруг, жаль, никого из знакомых в толпе не было, зажглась подсветка фасада усадьбы, и все ахнули от восторга.

   – Илюш, тебе нравится? – спросила Алина.

   – Не нрравится! – мрачным и почему-то картавым голосом ответил Илья. Алина удивленно (что с голосом, простыл уже?) посмотрела на сына.

                ***

Кирилл

   17:00. Кирилл выключил компьютер, сегодня он уйдет раньше, просто так решил. Он машинально собрал вещи в рюкзак, аккуратно приставил стул, бесшумно запер на ключ дверь в свой кабинет. Не особо стараясь преодолеть шум техники, бросил сухое «До свидания» куда-то в недра печатного цеха и ожидаемо не услышал ответа.

   Зажигая одну за другой сигареты и отправляя отработанные окурки в пепельницу, он чуть было не заснул за рулём и чуть было не налетел на пластиковый отбойник, отделяющий строительные работы от потока. Тормознул настолько резко, что почти боднул носом руль. Запищала электроника, зажглись и погасли лампочки приборной панели. Кирилл сообразил на остаточном ходу подкатить к обочине.

   Эвакуатор не спешил – Кирилл, в бессильной ярости, с трудом сдерживая ставший резким голос, готовый уже сорваться на крик, названивал аварийному комиссару, пытаясь ускорить отправку бесполезного нового автомобиля в сервис. «Работяга опель себе такого не позволял!» – с грустью подумал Кирилл.

   В результате оба, эвакуатор и специалист из страховой компании, приехали одновременно. Мучительно долгая погрузка, заполнение бумаг. Кирилл уже вполне успешно контролировал эмоции, но все ещё был зол, когда эвакуатор наконец-то отъехал. Проигнорировав предложение аварийного комиссара подвезти его до дома, Кирилл не стал вызывать такси, а спустился с эстакады и свернул в темноту Ботанического сада – захотелось прогуляться пешком до нужной станции метро.
Тёмные и влажные дорожки были пустынны и безмолвны, что вполне гармонировало с настроением Кирилла, раздражало только редкое появление урн, пришлось какое-то время держать погасший окурок в руках. В будний пасмурный вечер здесь, вдали от основного променада сада, было тихо и спокойно. Кирилл уже почти расслабился, не думал ни о чём, ни о чём существенном: так, бытовые и банальные мысли.
По обочинам дорожки светлыми кучками лежал ещё не растаявший, спрессованный от зимней уборки снег; темнели сваленные в гигантские охапки нарубленные ветки, пахло мокрой хвоей от громадной горы свежей щепки, видимо, перемолотых стволов старых ёлок. Наверху кучи велась какая-то возня, Кирилл не успел ничего сообразить, как на него скатилось нечто, он не сразу понял – ребёнок. Обошёл сине-зелёное полосатое и пошёл дальше, не обращая внимания на шумное копошение сзади.

   Кирилл прошёл достаточно далеко, но потом почему-то обернулся: в свете фонаря он различил фигурку мальчишки, катающегося кубарем с горы опилок, но не заметил поблизости взрослых, кто бы прекратил это баловство. Кирилл закурил ещё сигарету и вернулся назад. Урна была как раз рядом, и он благоразумно остановился, чтобы, докурив, выбросить окурок. Малец развлекался, больше никого в зоне видимости не было. Затем мальчишке надоело валяться в опилках, и он полез в кучу веток. Естественно, застрял, завыл там же, и Кирилл нехотя вызволил его из западни, схватив за полосатый комбинезон.

   Перемазанная грязью сопливая физиономия, наполовину скрытая грязной шапкой, была несимпатична, Кирилл поставил мальчишку на ноги, молча развернулся и пошёл дальше. Но смекалистый парень понял, что рядом со взрослым безопаснее и поплёлся следом, что-то там бормоча и поскуливая. Кирилл шёл не спеша, но противное подвывание раздражало и, как назло, вокруг не было никого, кому этого, кажется потерявшегося, балбеса, можно было бы перепоручить.

   Они свернули в сторону светящейся фонарями главной аллеи, Кирилл пересёк небольшой каменный мостик и, вместо бормотания и шарканья сзади, услышал шлепок и плеск воды. И вой. Мальчишка свалился в ручей, к счастью, небольшой и по великому везению в ту его часть, которая была вымощена крупной галькой и, соответственно, была относительно чистой.

   Кирилл, пока возвращался к нему, проклял весь сегодняшний день, и машину, так некстати заглохшую на шоссе, и решение не брать такси и идти пешком. Он сверху зацепил парня (хорошо, что тот мелкий!) за рукав и поставил на ноги. Одежда на ребёнке была вся мокрая, шапку парень потерял. Кирилл достал упаковку влажных салфеток и пока мальчишка, всё ещё рыдая, неуклюже вытирал грязные руки и физиономию, нашел его, в прошлом жёлтую, шапку в ручье.

   – Ну что, допрыгался?

   – Ыыыыыы! – выл ребёнок и останавливался, только чтобы передёрнуться и набрать воздуха.

   – Пойдем, там люди. – Кирилл пошёл на свет аллеи, но парень не последовал за ним, он стоял на месте и рыдал. Вынести такое было невозможно, Кирилл подхватил мальчишку за комбинезон, пристроил под мышкой так, чтобы грязные сапоги свисали как можно дальше от его брюк, а мокрый на животе и коленях комбинезон как можно меньше соприкасался с его пальто. В его руках парень как-то обмяк, на ходу болтались, переливаясь светоотражателями, будто бы пустые, рукава, и сапоги в разноцветных звёздах, уже почти соскальзывая, болтались как-то очень свободно. И при каждом шаге рыдания мальчишки становились всё трагичнее, Кирилл расслышал на одной ноте повторяющееся горестное подвывание: «Мне больно, мне холодно!»
Они остановились, Кирилл перехватил ребёнка и развернул лицом к себе, на ходу расстегнулся, прижал мальчишку крепче и прикрыл его полой пальто, всё ещё беспокоясь о грязи на сапогах парня, при каждом шаге неизбежно перемещающейся на его брюки.

   – Ну, тогда побежали! – сказал Кирилл и пошёл широким шагом в сторону цивилизации. Малыш, немного согревшись, перестал всхлипывать, обнял Кирилла руками за шею (стало удобнее его нести), Кирилл вспомнил, как носил на руках своих племянников, ему был знаком этот, особенный, запах маленького ребенка, влажных детских волос. Он убрал падающие на лицо мальчишки пряди, ладонью вытер мокрые от слез щеки и натянул ему на голову капюшон. Мальчик что-то бормотал, а потом, кажется, задремал, но поправляя спадающую вниз лохматую голову, Кирилл услышал его шёпот: «Пап… а ты покатаешь меня? Как на лошадке?»

   В отделении полиции, куда их доставил вызванный охраной парка патрульный, Кирилл ответил на вопросы женщины-сержанта, отдал ей мокрую шапку и перчатки ребёнка. Пытаясь оттереть следы грязи хотя бы с пальто, Кирилл наблюдал, как совершенно проснувшийся парень скачет по кабинету, где его оставили отогреваться и пить чай. Один раз, сопровождая свое веселье протяжным визгом, он пронесся мимо по коридору в одних трус

   Испорчен вечер и пальто тоже, Кирилл с досадой выбросил ворох бесполезных салфеток в корзину и направился к выходу. Навстречу курсант нёс на руках пойманного беглеца, запелёнатого в плед. Кирилл не смог сдержать недовольную гримасу, у него звенело в ушах от визга, он порядком устал, но обернулся от двери. Курсант с ребенком на руках остановился, мальчишке уже почти удалось вылезти из пледа, он увидел Кирилла, улыбнулся ему широко, на щеках и подбородке появились ямочки. Его взъерошенные вихры были тёмно-медного цвета, у него было какое-то… знакомое, почти родное лицо… Кирилл замер, пригвождённый к полу, стало жарко, ему до жути захотелось вернуться. Мальчишка помахал на прощание рукой и, как во сне, Кирилл поднял руку в ответ.

   Нужно было прийти в себя, непонятная тревога перебивала дыхание, но Кириллу не хотелось уходить. Прикурив у команды патрульных, отдыхающих рядом, Кирилл долго стоял под навесом, похожим на автобусную остановку, приспособленную под курилку для сотрудников полиции.

                ***
Алина

   Это произошло. Снова. Во второй раз! Все повторилось в точности: стоило Алине немного отвлечься, немного потерять связь с реальностью, самую малость помечтать и вот: рядом с ней стоит мальчик лет восьми, в такой же ярко-жёлтой шапочке, что и Илья, который, который... Где Илья?!

   Потом было какое-то дежавю: Алина металась в поисках сына, бежала куда-то по аллее, сворачивала в темноту тропинок, заглядывала за бесконечные кусты и под лавки. Кричала, звала, плакала навзрыд, возвращалась на центральную площадку парка, к пруду, в надежде, что он вернулся туда. Её успокаивали прохожие, звали охрану.

   «Почему это снова со мной происходит? Я ужасная мать! Верочка права... и они правы – Алина прекрасно слышала, как обсуждали консультанты в магазине, когда она нашла потерявшегося Илью: «Ужас, да? Совсем невменяемая!» – «Ага, совершенно неадекватная. У таких детей вообще нужно отбирать, пока мозги на место не встанут!» – «И ребенок такой же дерганый». – «Два клиента психотерапевта!»
Это воспоминание резануло, дыхание сбилось. Алина позволила увести себя в будку охраны, подавив желание бежать. И, ничего не соображая, села в патрульную машину, отвечая машинально на вопросы полицейского и поверив в его утверждение, что, кажется, похожего мальчика доставил в отделение его напарник совсем недавно.
Удивительно, как в таком бессознательном состоянии Алина успела сгенерировать с десяток новых самоуничижительных мыслей: о необходимости обратить внимание на затянувшийся возрастной кризис у Ильи, прекратить игнорировать сигналы психолога и воспитателей из сада, поверить Верочке и, в конце концов, уделять больше времени ребёнку. Как она говорит: не потакать прихотям, а воспитывать по-настоящему. Алина обязательно разберется, что это значит! Только бы его найти! И тогда она сразу сделает выбор между работой и его воспитанием! И поймет, что без работы им придётся не просто туго – они не смогут существовать, а значит – замкнутый круг… И привычная волна отчаяния утопила бы её тут же, на месте, если бы они не приехали уже в отделение.

   А Илья был счастлив! На лице ни слезинки – сидит закутанный в плед, обложенный фантиками от конфет, смотрит мультик на планшете. На неё почти внимания не обратил, отодвигался от поцелуев, размыкал руки, стискивающие его в объятьях.
   
   Алина покорно выслушала нотацию строгой сотрудницы полиции, подписала бумаги, ещё раз поклялась прилюдно, что будет следить за ребёнком. Пока оформляли бумаги, она собирала вещи Ильи, развешанные по батареям, сын вдруг сказал:

   – Мам, знаешь, меня в лесу папа нашел. Он спас меня из речки и потом нёс на руках!

   – Какой папа? Олег? – удивилась Алина.

   – Да, он тут, – отозвался молодой полицейский, – курит на улице.

   Позабыв накинуть куртку, Алина выбежала на крыльцо. Её остановил порыв ветра, ворвавшийся через резко распахнутую тугую и скрипучую дверь, от холодного воздуха защипало глаза. Алина щурилась, пытаясь восстановить зрение, искала Олега, но его не было видно во дворе отделения. Несколько полицейских стояли кружком под навесом. На звук взвизгнувшей двери обернулся высокий мужчина в коричневом пальто, стоящий чуть поодаль, Алина встретилась с ним взглядом. Она застыла, его лицо показалось знакомым и от жара, рвущегося изнутри, Алина почти задохнулась. Она всматривалась в скрытую тенью фигуру, все еще дышала тяжело и ничего не понимала. Из приемной раздался визг Ильи, Алина вздрогнула, отступила внутрь, магия обрушилась вместе с тяжелой дверью, захлопнувшейся перед ее лицом.

   Алина вернулась в приемную, забрала ребёнка и, только выйдя с ним из отделения на улицу, сообразила, что, наверное, этот высокий мужчина и был тот, кого Илья принял за отца, а она его даже не поблагодарила. Но во дворе уже никого не было, лишь пронзительно-одинокий ветер подвывал в темноте, там, где еще недавно стоял он.

                ***
Кирилл

   Кирилл не сразу понял, что именно он почувствовал, когда увидел её. Сначала его вроде как ослепило вырвавшимся из резко распахнутой двери светом, за которым сложно было разглядеть человеческие черты, только силуэт, искажённый согласно законам оптики и оттого немного инопланетный. Потом глаза привыкли, и Кирилл рассмотрел ее. Она осматривала площадку тревожными глазами, распахнутыми широко, влажными от слёз, она искала кого-то, всматривалась в лица курильщиков, не находила нужного ей лица.

   На мгновение их взгляды встретились, и Кирилл не смог отвести свой, он не знал, что с ним, но ощутил что-то знакомое, почти родное, но забытое, как несколько минут назад, когда на него смотрел тот мальчик. Кирилл не мог ничего понять.

   Она обернулась на крик ребенка, Кирилл потерял пронзивший его мгновением ранее взгляд, был оглушен обманом: это была она! Но это была не она… В голове не укладывалось, он не мог сформулировать, что сейчас произошло, но чувствовал: в нем изменилось что-то. Кажется сгорел от напряжения какой-то важный предохранитель, вспыхнул и отключился, ничего нельзя было сделать, и эмоции, такие непрошеные, – да что за день такой! – они решили его добить! Все происходило без его ведома, врывалось внутрь и вырывалось наружу, било куда-то током, выворачивало, скребло болезненно. Кирилл не хотел этого, пусть оно прекратится: невидимый кукловод, управляющий Вселенной свысока, кажется, заигрался и чуть переборщил, выдержать такое было не под силу.

   Кирилл плотнее запахнул пальто, поднял воротник и поспешно направился в сторону шумящей за деревьями дороги, вызывая на ходу такси, но все еще видел её силуэт и стянутые в пышный хвост необыкновенного цвета волосы, огненной вспышкой мелькнувшие и исчезнувшие за визгливо скрипнувшей дверью.



                Глава  20


Алина

   Осмысление произошедшего давалось с трудом, Алина чувствовала, что балансирует на грани пропасти, и ей всё сложнее цепляться слабыми пальцами за её скользкие края. Алина ощущала себя картонной аппликацией, одной из тех, что Илюшка так неохотно мастерил в детском саду: её жизнь состояла из неровно нарезанных, а иногда и просто оборванных неумелой рукой клочков цветной бумаги, неаккуратно слепленных в негармоничную композицию, плохо стыкованных друг с другом, перемазанных клеем и некрепко держащихся на смятом неаккуратном основании. Алина каждый день прилепляла эти кусочки назад, но они рвались или отваливались и на новом месте; она обрезала пальцы об острые края бумаги и едкий клей попадал в ранки и разъедал кожу вокруг. Алина держалась только потому, что время от времени какой-то случайный кусочек её жизни закреплялся на месте и тогда, получив передышку, можно было сосредоточиться на других.

   Она не могла спать. Даже падая от усталости вечером в кровать, иногда не найдя в себе сил раздеться и умыться, Алина проваливалась в забытьё лишь на короткое время, чтобы потом всю ночь ворочаться, ходить пить молоко, принимать горячий душ, смотреть видосики в попытках отвлечься – а мысли лезли, требовали ответа, не получив желаемого громоздились одна на другую. Алина отключалась и во сне эта стопка, вполне ощутимый груз, который она была вынуждена тащить, выскальзывал из рук, а Снежная королева, то в образе Круэллы, то подозрительно смахивающая на Миранду Присли требовала ответа на неизвестный вопрос, каждый раз начиная с перерезающего душу «Так!». Алина просыпалась в панике, пытаясь отмахнуться затёкшей рукой и требовалось время, чтобы кровь вновь оживила её, такую вялую и
невозможно неприятную, передёргивающуюся. Такую же, как и сама Алина.

   После бессонной ночи Алина решала ехать в офис на метро и по дороге, чтобы не думать ни о чём травмирующем ещё дремлющий мозг, пыталась читать, специально выбирая что-то любимое, что всегда приносило эстетическое удовольствие. Сначала взяла «Войну и мир», роман, перечитанный после школы уже трижды, каждый раз проглатываемый запоем, с визуализацией любимых моментов, приносящий целый спектр самых приятных эмоций и ощущений, в романтическом ореоле которого она пребывала потом ещё долгое время, уже поставив на полку четвертый том. Но чтение не шло, Алина уныло перелистывала страницы с «войной», пропускала сноски, честно прочитывая французский текст, в котором ничего не было понятно, и осознавала, что книга не приносит прежней радости. Потом упростила себе задачу и отыскала старый томик «Джен Эйр», но не могла сосредоточиться на тексте, который, впрочем, знала почти наизусть, продолжая и продолжая истязать себя попытками найти источник своей проблемы.
 
   Уже отчаявшись отвлечься от ежеутренних сеансов саморазрушения, Алина отыскала один из подаренных Верочкой детективов, полагая, что новая книга захватит интригующим сюжетом. Алина честно бегала взглядом по строчкам и перелистывала страницы, но, закрывая книгу на подъезде к нужной станции, не могла вспомнить ни слова из текста.

   И тогда она позволила себе произнести то, что мучило ее так сильно все дни, недели, прошедшие после потери Ильи в парке. Она сказала это вслух, громко, не липам, самой себе: «Все это не имеет смысла, работа – это только часть жизни, не вся она, это не главная моя цель! Нужно все бросить и заняться Ильей полноценно, пока он еще маленький, пока есть возможность на что-то повлиять, пока ему еще нужна мама!

   А как же я? Я всегда мечтала состояться, стать кем-то, гордиться собой! Мне скоро исполнится тридцать пять, если не сейчас, то когда? Через десять лет, когда Илья вырастет и я смогу наконец-то заняться карьерой, мне будет уже… страшно сказать… это уже предпенсионный возраст и самореализовываться будет поздно».
Она понимала, нельзя отодвинуть проблему «на завтра», такое упоительно далекое, нужно определиться срочно, пока она не потеряла Илью еще раз, пока не произошло настоящей катастрофы или пока она не сошла с ума от своих мыслей. И решение пришло тут же: конечно, она выбирает благополучие ребенка, что бы там ни говорила Верочка, Алина не такая уж плохая мать, она сделает для сына все. Если для этого нужно стать домохозяйкой и никем, ладно, она станет, она найдет скромную подработку и переживет сочувственные взгляды Аркадия, неприкрытое хвастовство Ленусика и даже упреки Верочки, справится как-нибудь.

                ***

   Илье срочно понадобилось что-то взять в ящике с игрушками, Алина, уже одетая, ждала в прихожей и запихивала в сумку выпирающий ноут. Она пыталась расправить подзарядку, наушники, ежедневник, но оказалось, что мешает смятая бумага, она вытащила ее и вдруг опустилась на лавочку у двери. Это тот самый протокол, что выдали ей в полиции, когда она нашла Илью. Тогда, выскочив на улицу, Алина ощутила то же волшебство, что и сегодня утром.

   Это было странно, это было непривычно, Алина не понимала, радоваться ей или, может, это симптом какого-то расстройства: но час назад, застыв за столом с кружкой в руках, она осознала, что у нее нет мыслей. Никаких. Отчего-то нескончаемый поток самых разных соображений, хаос, который давно уже прочно вошел в ее существование, вдруг стих и как будто прояснилось что-то. Алина с удивлением озиралась вокруг, она только сейчас стала замечать те прекрасные мелочи, что прежде наполняли ее, а потом померкли в суете. Словно раньше, она уже не помнит, с каких пор, это было черно-белое кино или унылый арт-хаус, и только теперь все вокруг стало цветным, наполнилось шумом, мелкими деталями, светом. И оттого было волнительно и неожиданно благостно. 

   Алина рассматривала все новыми глазами: жалюзи бросали на стену напротив окна полосатые тени, в которых каждый мог стать солнечной зеброй; яркий цветок внезапно расцветшего кактуса, что Илья подобрал на улице, был необыкновенно нежным и бархатистым; а за окном, цокая коготками по карнизу, скакал вертлявый воробей и подглядывал круглым, как булавочная головка, глазом.

   Повернувшись к свету, Алина почувствовала тепло солнца, закрыла глаза, ощутила на веках дыхание чего-то нового, чего не случалось раньше, но, в то же время, странно знакомого и родного, может забытого из детства, может – из того самого дня, который, оказывается, так изменил ее.

   Сейчас, присев в прихожей, она вспомнила это ощущение, все еще было тепло.

   – Ма-ам, – Илья стоял рядом, он был уже одет, он спешил, вспомнил, что сегодня Костик обещал принести черепашку, и Алина должна была понять, что следом придется купить черепашку и Илье… Но она только улыбнулась.

   – Да, милый, пойдем.

   Она ведь знала, что делать, она была уверена, пока везла Илью в сад, целовала его и махала ему, стоящему в окне, не прощанье. Алина была готова, паркуясь во дворе, заходя в офис, вешая пальто в шкаф. Она чувствовала себя обновленной, отмытой от всей навязчивой суеты, она твердой рукой ввела пароль для входа в систему и, немного помедлив, отыскала нужный раздел в выпадающем меню.

   Нужно всего лишь заполнить форму в системе, и заявление пойдет на согласование. Сначала оно попадет к кадровикам, потом его заверит Снежная королева. Она отпустит ее с радостью, Алина оказывает ей услугу. Только и всего, одно движение мышкой. Алина была уверена: так правильно, так нужно, она не думала, что будет после. Она впервые была готова вот так, без лишних рассуждений, без рефлексии, без всех этих рисков и «а что, если», которые обычно портят все.
Но не могла нажать на нужную кнопку.

   Тогда Алина уменьшила и сдвинула в сторону окошко с формой заявления и попыталась погрузиться в работу. Но ничего на получалось. Маленький прямоугольник в углу экрана необыкновенно раздражал, Алина уже чувствовала, как возвращается ставшее привычным напряжение, и целый рой неутешительных соображений, никуда не девшихся, уже ехидно выползал из своего ненадежного заточения.

   Алина собиралась удалить вложение, чтобы не отправить случайно, это нервировало, и она теперь понимала, что нужно еще раз подумать, еще окончательно взвесить все, но рука дрогнула и Алина нажала на «отправить».

                ***

   Кристина, специалист кадровой службы, прибежала сразу, увела Алину в отдельную переговорку, и поначалу Алина из её быстрой речи не могла ничего понять. Кристина пыталась втолковать ей, что не стоит принимать решение спонтанно, не обдумав, что необходимо сначала поговорить с Александрой, обсудить что её, Алину, не устраивает – все проблемы можно решить…

   Алина с тоской изучала идеальное личико Кристины, изящное и бледное, как у фарфоровой куколки, воплотившее в себе лучшее из разных этносов и завидовала её красоте, ей всегда казалось, что такие, особенные, люди живут совсем по-другому. Потому что не может такая утончённая красота опускаться до мытья полов, играть в футбол с сыном среди луж во дворе или торговаться с ремонтниками гаражного автосервиса, желающими развести её на ненужные услуги.

   Алина пыталась вставить в уже убаюкивающую и успокаивающую речь Кристины, что не справляется, что у неё проблемы с сыном и она больше так не может. И лучше пойдет работать няней в детский сад, чтобы присматривать за ребёнком, потому что, кажется, его оттуда скоро выгонят. Кристина же уверяла, что Алина на хорошем счету, её работой довольны и нет повода так убиваться, что можно же поговорить с Александрой по поводу гибридного графика, что можно попросить… А потом, как же проекты, все равно их нужно довести до конца, сейчас некому передать.

   Кристина всё говорила и говорила, не позволяя Алине отвести от неё взгляд и уйти в свои размышления, её мелодичный мягкий голос, такое благозвучное произношение, делающее самые простые слова более тягучими и музыкальными, околдовывала. Алина уже сдавалась под натиском оптимистичных обещаний, на несколько минут практически поверив всему, что звучало так приятно и успокаивающе, и решало бы столько проблем… Кристина уговаривала подождать пару недель, возможно, она найдет решение, и Алине очень хотелось ей верить. Но не получалось. «Как будто за это время что-то изменится», – подумала Алина, ей отчаянно хотелось вернуть ускользающее волшебство.

   Ей пришлось согласиться.

                ***

Кирилл

   Всё изменилось, он чувствовал это. Однако почти ничего не прояснилось, кроме осознания, что он избавился от груза, от терзавшей его боли, но Кирилл не ощущал легкости выздоровления. Непривычно, странно, пусто. Он не хотел разбираться, что с ним, он уже давно не пытался себя понять, все больше и больше соглашался с мамой: кажется, действительно, он враг себе, самый страшный враг. Кирилл хотел бы, как раньше, убежать от всего этого, загнать глубоко внутрь непрошеные эмоции, которые все сложнее было держать под контролем, он не привык к такому. Он стал нагружать себя работой, все больше и больше, весь был поглощен привычной рутиной, но на сердце было необыкновенно тесно, он словно ждал чего-то особенного, какого-то откровения, которое решило бы все, и боялся и жаждал этого.

   Думал ли он об Але? Кирилл внезапно отметил, что уже давно не выходит на улицу покурить и не ищет её среди выходящих из офиса агентства. Он уже не вздрагивал, если вдруг слышал что-то созвучное с её именем и позабыл запах её духов.



                Глава  21


Алина

   Ответ от Вселенной прилетел настолько быстро, что Алина сразу осознала масштаб совершенной ошибки и не смогла даже среагировать на новость об очередном испытании от Снежной королевы. Наверное, та придумала его специально, чтобы добить Алину, скорее всего, увидела заявление в системе и решила преподнести урок.

   Ещё с прошлой недели в агентстве висел запрос на комплект сувенирки к юбилею компании-клиента, нудный, ничем ни примечательный заказ никто не хотел брать.
Алина справедливо полагала, что проекта по продвижению экогеля для загрузки её команды вполне достаточно: там планировалась кампания на 360 градусов, которую нужно было запустить через полгода, чтобы успеть провести финальные ивенты по всей стране к следующему маю. Помимо того, постоянно шли запросы, участие в тендерах, оставался ещё цикл съёмок спонсорских интеграций для банка и прочие небольшие задачи по клиентам группы, так что свободного времени совершенно не было. Не работать по ночам и выходным уже стало казаться чем-то из разряда неосуществимой мечты, Алина привыкла к тому, что, уложив Илью спать, она обречённо включала ноут, чтобы доверстать презентацию или составить ТЗ дизайнеру, или заполнить заявку на участие в тендере. «Я справлюсь, я смогу» – твердила она и, действительно, становилось легче. Алина погружалась в работу так, что, только закончив, полностью удовлетворенная результатом, осознавала, что уже глубокая ночь, что у нее нестерпимо болит спина и даже правая рука, и что через несколько часов уже нужно будет начинать новый день.

   Но сувенирка сама себя не закупит и не забрендирует, поэтому на очередном еженедельном статусе в понедельник утром необыкновенно раздражительная после своей командировки Снежная королева, не моргнув глазом, сообщила, что проект возьмет именно Алинина группа. Алине сразу пришлось мысленно отказалась от всех предложенных Кристиной вариантов: никакой гибридный график тут не поможет, какая разница, в офисе или дома она будет работать? Дома Илья ей все равно не даст сосредоточиться.

   Пришлось подчиниться, но ребята из команды, услышав новость, не были столь покорны. Они слегка расслабились, решив, что незаменимы, а мелкие грехи им легко сходят с рук, вот и за батончики не «прилетело»: прошло несколько месяцев, договоренность о доплате с клиентом чудесным образом достигнута, Алекс этот вопрос также не поднимала.

   Алина пыталась принудительно отключить слух, пока Оксана, Эдик и Юра хором убеждали её вернуться к Снежной королеве и объяснить, что группа не осилит ещё и этот проект. Внешне Алина оставалась совершенно спокойной, только, может, слишком бледной, но неудержимо тряслись руки, и в голове стучало, словно где-то далеко ухала без устали машина, забивающая сваи в её истекающий кровью мозг. Алина невольно сжала голову руками.

   Ребята внезапно замолчали, осознав, что переборщили. Они тихо сидели вокруг, слегка покачиваясь в своих рабочих креслах, решая, как быть дальше, а через несколько минут все развернулись к своим компьютерам, чтобы прикинуть план дальнейших действий, но с тех пор переименовали Снежную королеву в «Гестапо», решив, что она точная копия мучительницы младенцев из фильма «Семнадцать мгновений весны» и поставила своей целью изжить группу во что бы то ни стало. Алину коробило это прозвище, хоть она и хотела бы минимизировать общение с Александрой, но нет, та лично курировала некоторые проекты, например спонсорское участие банка в шоу талантов, съёмки которого уже готовились.

   Каждый раз содрогаясь и стуча зубами от внезапного озноба, Алина заглядывала к ней в кабинет с просьбой завизировать в приоритетном порядке счета от канала или продакшена и должна была согласовывать каждое слово текста, который произнесёт ведущий. Вернее, сначала согласовывать с ней, потом с клиентом, потом нести правки от клиента опять к Александре, потом финальные варианты, целых пять, пересылать в продакшен, выслушивая возмущение режиссёра и предвкушая недовольство внезапно зазвездившего молодого ведущего шоу. Но абсурд ситуации состоял в том, что вице-президент банка, со стороны клиента также лично курирующий проект, до сих пор не видел ни одного из пяти текстов «устников», а съёмки должны были состояться уже завтра.

   Весь день и всё следующее утро Алина и менеджер проекта со стороны банка стояли на ушах, пытаясь выбить это согласование. Съёмки уже начались, но так как снималось несколько программ блоком, то ещё была пара часов в запасе. А вот вице-президента не было. Он летел на корпоративном самолете из Китая и, соответственно, не имел связи.

   В очередной раз поинтересовавшись, где согласованный текст, но не слушая невнятного ответного блеяния, Снежная королева при полном параде была готова отбыть на съёмки на служебном авто, оставив, видимо, на совести ни на что не влияющей Алины решение проблемы. Алина не знала, плакать или радоваться, – перспектива ехать с руководителем в одной машине, пусть и всего 15-20 минут, пугала. Ей казалось, что Снежная королева заморозит ей сердце – в тесном салоне автомобиля ей некуда будет укрыться. Но и что делать с отсутствием согласования текста, не знала.

   Алина, выведав время и аэропорт прилета вице-президента, настойчиво, но деликатно убеждала Наташу, бренд-менеджера из банка, что им вместе нужно ехать в аэропорт, чтобы встретить высокое начальство и согласовать оперативно тексты. Но Наташа никуда не собиралась и настаивала на отмене съёмок. Она не понимала, что это невозможно, ведь никого не волновал статус высокого начальника, его занятость и влиятельность банка: у продакшена был свой высокий начальник, гендир телеканала, которого они почитали и боготворили, ибо он одним движением густой брови мог лишить доступа к кормушке.

   Пока Алина, сдерживая подступающий гнев, пыталась переубедить Наташу, Снежная королева нетерпеливо прохаживалась в опасной близости; от катастрофы Алину отделял только ряд столов с невысокой перегородкой за ними.

   – Так! – от резкого голоса Алина даже подпрыгнула. – Прекращай эту бесполезную торговлю и отправляйся на съёмки.

   – Своим ходом, – добавила Алекс уже уходя.

   Не имея времени на раздумье, Алина начала заталкивать в сумку все материалы, которые могли понадобиться, когда увидела в окно отъезжающий от офиса мерседес.
На проходной телецентра Алину встретил администратор шоу, они бежали по лабиринту коридоров, осуждаемые телевизионными гуру, наблюдающими с развешанных вокруг фотографий, синий ковролин заглушал суетливые шаги. Ворвавшись в студию, протолкавшись сквозь готовящихся к выходу артистов, каких-то клоунов с собачками, детей в трико, фриковатых старушек и гигантов оперы в смокингах, Алина отправилась на переговоры с режиссёром.

   Объявлялся старт последнего блока съёмки продолжавшейся уже более шести часов, и съемочная группа, артисты и зрители, все порядочно устали. Жюри уже не скрывало своей неприязни к участникам, ведущий, успев поругаться с известной актрисой, председательствующей на конкурсе, капризничал и требовал представителей несуществующего профсоюза.

   Терять Алине было нечего, она с порога заявила, что текста, согласованного клиентом, нет. Пропустив мимо ушей тираду из отборного мата, столь неожиданного из уст немолодого и интеллигентного на вид режиссёра, Алина задумалась над его вопросом о причине в таком случае её появления здесь. Что она хочет от него?! Следующие съёмки будут в следующем сезоне, разбирайтесь сами со своим клиентом, но по контракту денег за спонсорский пакет никто уже не вернёт.

   Зависнув на пороге режиссёрской рубки, не имея ни одной продуктивной идеи, как выправить ситуацию, Алина отрешённо созерцала обыденную суету на сцене: меняли декорации и что-то там не прикреплялось, падали какие-то детали, размахивали руками ассистенты, а операторы, воспользовавшись незапланированной паузой, утомленно прилегли вздремнуть в кружок прямо на ковролине под сценой.

   Алина судорожно пыталась вызвать у себя озарение, когда её отвлекло какое-то активное движение слева: повернувшись на шум она, словно во сне, не веря своему счастью, наблюдала как киношная охрана, люди в чёрном, оттесняют артистов с прохода, как суетливые ассистенты освобождают места по центру в зале, как из-за спины охранника появляется представительный лысоватый, но элегантный вице-президент банка и следом за ним вальяжно вплывает Снежная Королева. Чуть не навернувшись о провод камеры, проскользнув под софитом, Алина рванула в сторону вошедших, была задержана охраной, благодушно пропущена по указанию их шефа, получившего утвердительный элегантный кивок от Александры. Алина протянула вице-президенту планшет с текстами интеграций, он внимательно, неимоверно долго читал, медленно доставал золотой (на самом деле просто матово-чёрный) Паркер из нагрудного кармана и ставил размашистую подпись на всех трёх экземплярах текстов.
Спасибо тебе, Боже, хоть я и понимаю, что наша суета не в твоей компетенции!
Казалось, что все проблемы теперь позади, ещё не осознавая своего счастья, почти не поблагодарив, Алина побежала обратно к режиссеру и её отпустило, только когда тот стал зачитывать первый текст в наушник нетерпеливо поджавшего губы ведущего, стоящего на сцене в свете вмиг включившихся десятков разнокалиберных ламп, а помреж уже протягивал ему кредитку, показывая, как нужно взять её пальцами, чтобы закрыть значок платежной системы.

   Все приготовились писать дубль, зрителям было велено сидеть тихо, скулящего пуделя вывели из зала.

   – Кредитная карта Сим-банка, – начал ведущий бодро, поднимая карточку двумя пальцами выше, чтобы её поймала камера. И сделал паузу.

   – Это просто дерьмо! – продолжил он, очаровательно-приторно улыбаясь свеже-отбеленными зубами прямо в подъехавшую для крупного плана камеру.

   Нокаутированный режиссер не сразу среагировал, а Алина сквозь полумрак зрительного зала различала, как медленно розовеет глянцевая макушка вице-президента, и конвульсивным движением плеча выдает своё раздражение Снежная Королева.

   – Потому что этот банк мне ничего не платит за устники! Где мой гонорар? Они обещали двести тысяч за съёмки рекламного ролика и киданули! Где мои двести тысяч?

   – Получасовой перерыв! – рявкнул в микрофон режиссер, видимо не отключив наушник, потому что ведущий смешно подпрыгнул и выронил кредитку на сцену.

                ***

   Прошло две недели после фееричного эпизода на съёмках шоу, уже, с трудом, но помирив продакшен, спонсора и ведущего, организовав лишний съемочный день, все отсняв в лучшем виде и похоронив погибшие в страшных муках нервные клетки, Алина и коллеги вспоминали произошедшее с юмором. Особенно забавляло то, что виновницей скандала оказалась Варвара, это была ее, хоть и непредумышленная, но сладкая месть за увольнение, именно она пообещала артисту участие в съемках рекламного ролика.

   И все забыли про сувенирку… Когда на очередном понедельничном статусе был задан вопрос о ходе проекта, Алина вполне убедительно заверила Алекс, что всё под контролем и скоро все позиции будут отправлены в производство. Она даже не покраснела, хотя совершенно не умела врать, но лишь потому, что при упоминании забытой задачи всё внутри сковало ледяным ужасом, и, онемевшая, с побелевшими губами, Алина еле досидела до конца совещания.

   Последующее родео было весьма бодрящим, казалось, под натиском Алининой энергии даже преследующий её злой рок отступил, и каким-то чудом к концу недели действительно большая часть позиций ушла в производство. Оставалась только печатная продукция, которую взялась быстренько изготовить ближайшая типография. Можно было бы выдохнуть и ждать готовые тиражи, но задвинутый на задний план основной проект также требовал срочного вмешательства и Алина, не переводя духа, бросилась разбирать теперь и этот завал.

   Время неслось стремительно, гораздо быстрее, чем следовало. Алина все время куда-то бежала, опаздывала, не успевала подумать ни о чем, только о том, что предстоит сделать завтра: не забыть, проверить, обдумать, позвонить, написать, прокомментировать, согласовать, отправить. Но не могла не отметить, что в таком темпе ей было намного легче, может, еще и потому, что наступило лето, дни стояли теплые, улицы, залитые светом, оттененные нежной листвой, выглядели нарядно. Алина радовалась каждому удачно завершенному дню, каждой незначительной позитивной мелочи. А может еще и потому, что неожиданно расщедрившаяся Верочка увезла Илью на дачу, Алина каждый день с ужасом ожидала ее звонка, истерики и требования срочно его забрать, но Верочка утверждала, что у них все прекрасно.




                Глава  22


Кирилл


   – Кирилл, ну так нельзя!

   – Что именно?

   – У нас людей не хватает, если ты заметил, и Таня тоже скоро уволится, нельзя так!

   – А в чем, собственно, дело?

   – Ты не понимаешь?

   – Нет.

   – Знаешь, я тебя не узнаю. Совсем. – Андрей, который все это время стоял у двери, прошел без спросу дальше в кабинет, вторгся в его отвоеванное, законное пространство, ведь теперь на двери кабинета Кирилла висела табличка, призывающая при наличии вопросов написать сообщение строго в соответствующую ветку в мессенджере и все равно подумать еще раз, прежде чем открывать эту дверь. Но Андрей вошел и сел на стул. Кирилл смотрел на него с недоумением.

   – Поясни, пожалуйста, мне не до ребусов сейчас.

   – Да, совсем не узнаю…

   – Андрей!

   – Ладно. – Андрей помолчал, он не знал, как объяснить деликатнее. – Ну, кажется, она обиделась…
–
    Мне казалось, к работе это не имеет отношения, но ладно: на что и на кого она обиделась?

   – На тебя, конечно…

   – А чем я не угодил?

   – Ну это ведь был сюрприз, тебя хотели порадовать…

   – Какой еще сюрприз? Меня бы порадовало, если бы все просто выполняли свои обязанности, а не устраивали из типографии балаган!

   – Но разве сегодня не твой день рождения?..
Кирилл помолчал. Не то чтобы он совсем забыл об этом, просто он не сопоставил коробку на приемке с этим событием, разозлился, что развели бардак, велел все немедленно убрать. На большой бант, шарики и флажки внимания не обратил.

   – Это был подарок? – Кирилл только сейчас поднял глаза на Андрея, до этого он изучал таблицу с финансовым отчетом на экране своего компьютера.

   – Да, это подарок тебе.

   – А что там?

   – Надо пойти и посмотреть.

   – А Таня при чем?

   – Это ее идея…

   Кирилл молчал, он не знал, что ответить, стыдно, конечно, да, он тоже не узнавал себя.

   – И что она?

   – Расплакалась…

   – Блин.

   – Ага.

   – И что мне теперь делать?

   – Лучше взять шампанское, стаканчики и выйти в зал, принять поздравления.

   – Но у меня нет шампанского…

   – Ладно, выручу, но только в этот раз! – сказал Андрей и показал спрятанную под толстовкой бутылку.

   – Вот это да! Спасибо тебе!

   – Обращайся! И, Кирилл… – Андрей помедлил, Кирилл обернулся, они уже шли к двери. – Ты зря думаешь, что кругом одни враги.

   – Прости… я действительно так думал…

   – Да, я понимаю…

   Они помолчали, было неловко, Андрей улыбнулся и похлопал Кирилла по плечу.

   – Пойдем, старик, придется расплачиваться!

   Кириллу пришлось многое осмыслить в тот день, да, кажется, он снова ошибся, он никак не научится разбираться в людях, он безнадежен. Но на следующий день он поспешил выйти в общий зал до того, как сотрудники соберутся на обед.
Галина Семеновна ждала его, она заговорщицки улыбалась, Кирилл понял, что все готово.

   – Минутку внимания! – сказал Кирилл и увидел настороженные взгляды подчиненных. – С сегодняшнего дня вводится новый штраф! Для… э… для опоздавших! Спокойно! – Ему пришлось говорить громче сквозь гул голосов. Кирилл поднял ладонь, успокаивая разволновавшихся коллег.

   – Опоздавший должен будет… Галина Семеновна, ваш выход… опоздавший должен будет угостить всех пиццей! – И когда Галина Семеновна распахнула дверь на «кухню», в зал ворвался восхитительный аромат от свежих «Пепперони», «Маргариты» и «Фирменной с колбасками» из соседней пиццерии, еще дымящихся в коробках, расставленных на большом обеденном столе.

   – А еще убирает всё после обеда! – пропуская вперед голодных коллег, добавила Галина Семеновна.
Соседи не подвели, обед удался, кто-то поинтересовался:

   – А что, сегодня ты опоздал, что ли?

   – Да, – ответил Кирилл, – минимум на полгода…

   – А тогда, – не успев прожевать очередную порцию, попытался пошутить печатник, – если сделал брак, то всем – коньяк!

   – Нет, дорогой, если сделал брак, то по-прежнему штраф! – улыбаясь, но твердо ответил Кирилл.

                ***

Алина

   Алина с удовлетворением отмечала: как-то всё сравнялось, стало легче, спокойнее, что ли. То ли она выторговала себе немного снисхождения то ли черная полоса закончилась, уже не важно. Алина собралась, ей казалось, она работает эффективно, она вполне все успевает. Тем более что практически каждый день она с удовлетворением вычеркивала одну за другой позиции из перечня вчерашних срочных дел. Не то чтобы внизу списка не появлялось новых, но они ведь ещё не достигли кондиции просроченных и потому не были столь взрывоопасны.

   Иногда она позволяла себе вспомнить то самое ощущение полной гармонии и покоя, которое согрело ее там, у отделения полиции. Алина чувствовала горьковатый привкус намокшей прошлогодней листвы и легкий ветерок, остужающий ее разгоряченные щеки, когда она выскочила на улицу. И не могла забыть тот миг, когда встретилась с ним взглядом.

   Парковку у офиса закрыли для ремонта асфальта, Алина не могла нарадоваться своим маленьким маневренным автомобильчиком, который втиснула на стоянке вдоль набережной на непригодное для полноразмерных авто место, но, собираясь выезжать, она вдруг заметила знакомую фигуру, совсем рядом, за пышным цветущим кустом.
«О, так это же Ленусик!» – удивилась Алина, а потом поняла, что та увлечена фотосъемкой: на фоне небоскребов Сити, отражающих бушующее предзакатное солнце, стояла Ленкина дочка, необыкновенной красоты десятилетняя модель. Она уныло ждала, пока мама настроит камеру, ковыряла носком лакированного сапожка асфальт и пыталась обмахиваться подолом роскошного платья классического фасона: с белым кружевным воротничком, изящной вышивкой по черному бархату на груди и шуршащей шелком жесткой юбкой в серо-черную клетку, платье настоящей маленькой леди, восхитилась Алина. Но леди капризничала, ей было жарко, она не хотела улыбаться, не ставила руки как надо, недостаточно высоко поднимала подбородок и щурилась от солнца.

   Фото-мама ругалась на нее, не выбирая выражений. Алина так и застыла от ужаса и под прикрытием куста у Ленки за спиной вела наблюдение.

   – Ну ты можешь встать красиво, как мы с тобой репетировали?

   – Не могу! Мне жарко! – ворчала девочка, кажется ее звали Мелания.

   – Ты что, глупая, что ли? Я сказала: встала, как велено! – рявкнула Ленка так, что Алина сама непроизвольно вытянулась.

   – Не хочу! Я хочу взять самокат!

   – Какой самокат, обалдела, что ли? Платье дорогущее! – понизив голос прошипела Ленка, потому что появились пешеходы, и подошла, чтобы пригладить волосы, поставить руку, как следовало, и поднять подбородок дочки.

   – Да мне наплевать на твое платье!

   – Ногу поставь, сапоги поцарапаешь! И не ори тут! – угрожающе пробасила Ленка, подтянув к себе дочку за волосы и продолжая лучезарно улыбаться прохожим, которые умилялись красивому ребенку. Девочка улыбалась прохожим, такой светлой, приятной улыбкой и тут же с совершенно злыми глазами шептала маме, продолжая растягивать губы в улыбке:

   – Да наплевать на твои сапоги!

   – Я тебе что сказала, выпрямилась быстро! Свет сейчас уйдет!

   – Я не могу больше фоткаться, я домой хочу! Ты обещала, что мы пойдем на канатку, а сама уже два часа меня тут мучаешь!

   – Дура, фотки будут красивые! – Ленка ткнула дочку телефоном между лопаток, заставляя ее выпрямить спину.

   – Это некрасивые! Я не похожа на себя! В такой одежде нормальные люди не ходят! Я хочу фотки с собачкой, на велосипеде и с девчонками! Я не хочу эти уродские платья, в них даже нельзя есть мороженое!

   – Если ты испортишь платье, получишь у меня! Мне его возвращать в магазин!

   – Я оторвала этикетку!

   – Ты что, тупая? – Ленка схватила дочку сзади за платье и оттянув ворот пыталась найти этикетку. – Как я теперь верну?
Девочка вырывалась, кажется, ей было больно, Алина чуть было не ринулась к ней на помощь.

   – Она царапалась, посмотри, у меня до крови расцарапана шея!

   Алина не верила своим глазам: эти роскошные фотографии, где девочка так лучезарно улыбалась, где мама с дочкой, в одинаковых платьях, выглядели как две подружки, или Мелания с братиком, с Эмилем, в белых свитерах, взявшись за руки, бежали по уходящему за горизонт ромашковому лугу, лежали, голова к голове, на белом песке какого-то экзотического пляжа, или, как два маленьких ангела, стояли рядом на службе в храме, и пламя свечей отражалось в их ясных, серьезных глазах – это все ложь? Это не настоящая жизнь, подделка? И она, Алина, завидовала этому? Она была так глупа, что переживала о мнении такого персонажа, как пластмассовая Ленка? Только жалко девочку: та расплакалась. Ленка, швырнув в сумку реквизит, подхватив отражатель и лампу, поволокла дочь куда-то в сторону, потому что уже собралась толпа зрителей. А Мелания вырывалась и кричала, уже не стесняясь, требовала обещанные развлечения, ужин в ресторане на башне и срочно снять эти сапоги, в которых невозможно жарко.

                ***

   Прекрасным летним утром, во вполне благодушном настроении, захватив в передвижной кофе-машине самый большой стаканчик капучино и ещё тёплый свежеиспечённый маффин, подставляя нос ещё не слишком жаркому солнцу, Алина шла от парковки. Она прислушивалась к неожиданному щебетанию птиц в тенистом сквере, героически отстоявшем своё историческое право у стеклянных монстров, маячивших неподалеку, и казалось, что это и есть счастье – несколько минут в мире, который не требует от тебя никаких усилий.

   Алина чувствовала себя посвежевшей и отдохнувшей – Илья уже второй месяц был с бабушкой на даче. Алина, навещая их в выходные, наслаждалась природой, уютом маленького домика, доставшегося Верочке от второго мужа, и спала крепким, беззаботным сном, каким не спала, наверное, с детства, и все больше поражалась необыкновенной и внезапной близости бабушки и внука. Алине было обидно: она долгие четыре с половиной года воспитывала этого поросёнка, и ничего у неё не получалось – иногда он вёл себя просто как маленький монстр, вампирчик, вытягивающий из мамы все соки. А с бабушкой они нашли общий («вампирский», – позлорадствовала Алина) язык и существовали вполне гармонично. По крайней мере, Верочка не жаловалась, а Илья был бодр и весел, и оживленно рассказывал, как они проводят время на даче. Алина была благодарна Верочке за помощь, впрочем, она всегда была ей благодарна, даже несмотря на их взаимное непонимание.

   Заметив распахнутую дверь типографии, из которой в тот день должны были получить последний тираж в заказе, означающий успешное завершение самого травмирующего душу списка, Алина решила зайти и узнать статус готовности. Ей не терпелось поставить именно этот финальный значок плюса напротив многократно и тщательно обрисованного дедлайна, отпечатанного на несколько страниц вперёд, окружённого частоколом вопиющих восклицательных знаков, добавляющихся при каждом новом общении по телефону с обеспокоенным клиентом.

   Алина зашла в открытую дверь, посторонившись, чтобы пропустить надвигающиеся прямо на неё коробки, скрывшие под собой несущего их человека. На ресепшене никого не было, Алина деликатно постукивала ноготками по поверхности стойки в ожидании, пока на неё обратит внимание хоть кто-то. Но никто из сотрудников типографии, деловито снующих в печатном зале за низкой перегородкой из заваленных образцами продукции стеллажей, ее не замечал. Пролетевший мимо и мгновенно скрывшийся за соседней дверью высокий мужчина кинул на ходу «Минуточку!», но ни через минуту, ни через пять никто так и не вышел. Алина уже вернулась в агентство, когда, извиняясь, позвонил менеджер типографии и сообщил, что заказ готов к отправке клиенту, но не стала возвращаться, чтобы посмотреть отпечатанный образец, а попросила прислать несколько экземпляров к себе офис.

   Решив не браться сегодня ни за какие сверхзадачи, Алина развлекалась вёрсткой отчёта по проекту, мысленно уже отправленному в архивную папку. Потом с удовольствием приняла приглашение на очередной мозговой штурм по брифу коллег из другой группы, вдоволь наболталась с Оксаной во время обеда и с головой ушла в табличку по закрывающим документам, складывая в отдельную папку все присланные счета-фактуры, акты и накладные и отмечая выполненное в табличке жизнерадостным зелёным, отвлекаясь только на то, чтобы написать письмо с просьбой предоставить «закрывашки», когда обнаруживалась незакрашенная ячейка.

   Письмо от заказчицы она чуть не пропустила, но заметила новое сообщение, перед тем как, с наслаждением потянувшись (стрелка часов уже перешагнула семь), собиралась выключить компьютер. Сначала вообще не поняла смысла текста: что за шуточки? Она слишком устала, чтобы воспринимать тонкий юмор и вникать в смысл витиеватых многозначительных фраз, воплощающих стремление сохранить корпоративную этику и высказать своё… постойте… негодование?

  Алина,
   добрый день!
   Сегодня получили от вас последний тираж по заказу сувенирной продукции к юбилею компании. Хотели бы выразить благодарность за выполненную работу, да, к сожалению, это не представляется возможным, так как сегодняшний день, по предложенной системе исчислений, не существует. Равно как и весь, лишний видимо, месяц июль, с удивлением не обнаруженный нами в календарной сетке. Вместо этого ваш верстальщик предлагает дважды отметить День народного единства: видимо, ноябрь является любимым месяцем типографии, т.к. клиенты готовят планы на следующий год, но, даже если нам придётся пережить его дважды, мы всё равно теперь вряд ли включим эту типографию в число потенциальных подрядчиков.
……..

   Как во сне Алина протянула руку к конверту, венчающему несанкционированную свалку бумаг на её столе, вытянула оттуда блокнот-ежедневник и стала перелистывать страницы в попытке найти после вставки с календарной сеткой июня несуществующий июль. Ей даже не пришлось звонить Эдику, который также занимался этим заказом, потому что Эдик, тяжело плюхнувшись в кресло позади неё, уже включал свой компьютер, чтобы проверить макет, присланный из типографии и заверенный его и Алининой подписью. Подпись присутствовала, июль отсутствовал, ноябрь, как второй девятый вагон, издевательски занимал место и после октября, и перед декабрём... ...* (Прим. Здесь аналогия с фельетоном М. Задорнова «Два девятых вагона»)
               
                ***

   Разборки с типографией Эдик любезно взял на себя, да там и не стали отпираться, практически сразу перезвонил их главный и сообщил, что новый макет уже в работе и сегодня же тираж будет запущен в печать. Заказчик получит календари и извинения в виде дополнительных сувениров в ближайшее время. Но на следующий день, обнаружив на своем столе подарочную корзину с фруктами и сладостями с извинительной запиской от S-press, Алина не смогла порадоваться благополучному разрешению проблемы, потому что сразу после входа в систему ей пришло оповещение о срочной встрече у Александры в кабинете. Уже через пять минут.

   Алину поразила бледность Эдика, вообще-то достаточно смуглого брюнета, сейчас посеревшего, она отметила, как он похудел в последнее время и как резко стал выделяться нос на ставшем острым, с тёмными тенями лице. Она, уже давно принявшая судьбу неудачницы, напротив была совершенно спокойна, даже сама удивилась, как легко встала из-за стола ровно через четыре минуты и спокойно проследовала в кабинет Александры, сопровождаемая неуверенно покашливающим Эдиком.

   – Всё, капец! – бубнил по пути Эдик. – Интересно, какое будет наказание? Что-нибудь изощренное? Например, решит, что нам нужно испытать себя в роли промоутеров, чтобы лучше с ними управляться и нарядит меня в костюм пончика, а ты, пожалуй, будешь пиццей. Хотя, при чем тут календари? Значит, отправит разнорабочими в типографию? Как в тот раз, до твоего прихода было: группа Саши накосячила в переписке, они были на взводе и не заметили, что хают клиента в нелитературных выражениях не в агентском чате, а в общем чате с клиентом... Саша рассказывал, что не понял даже: он набирает сообщение, а оно исчезает, он повторяет, а оно пропадает вновь, потом его вообще заблокировали в группе. А оказалось, это Александра на правах админа удаляла, пока клиент не увидит.

   – И что потом с ними было? Отрабатывали наказание?

   – А то! Все прошли тренинг по корпоративной этике и бесконечное число раз отвечали на тест, пока каждый не набрал 100% правильного результата.

   Алина посмеялась и в кабинет Алекс вошла совершенно спокойно.

   Гестапо также держалось нордически стойко, ничто не выдавало гнева. Алина, усаживаясь на предложенный стул, успела отметить кучу подтверждающих критичность момента деталей: как предельно аккуратно Эдик закрывает стеклянную дверь, как суетливо садится; Алекс щёлкает мышкой, сквозь опущенные ресницы видно, что она пробегает взглядом по тексту, видимо, того самого письма от PR директора компании-клиента, не поленившегося поставить в копию добрую половину агентства. Солнечный свет из полукруглого окна падал на идеально гладкие, отливающие серебром волосы Александры и неожиданно стали видны лёгкие веснушки под её глазами. Но затем Алина удивлённо заметила, как дрогнули губы Алекс и она, не сразу сдержав улыбку, подняла взгляд. Алина не смутилась и встретила его спокойно.

   – Так... – привычно начала Алекс и обычно уже только от этого краткого междометия холодело и замирало внутри, и ни дыхание, ни сердцебиение жертв уже не нарушали повисающую следом мучительно-многозначительную паузу. – И как вы можете объяснить этот шедевр?
   
   – Э.. ну… я… мы… э… – начал Эдик, но Алекс его прервала:

   – Эдуард, мне нужно конкретнее! Кто виноват? Кто-нибудь проверял макет?
Пауза. Молчание. А что говорить? Ответ очевиден!
Эдик замер, только кончики пальцев, вцепившихся в телефон, конвульсивно подёргивались.

   – Я, – спокойно отозвалась Алина, таким будничным тоном, как будто они обсуждали с Алекс планы на выходные. – Это я не проверила макет. Цвета проверила и подписала, календарную сетку даже не подумала посмотреть – не до того было, разбирались со скандалом на съёмках. Могу признаться, что этому заказу я не уделила достаточно времени, удивительно ещё, что только один косяк обнаружен, – спокойно продолжила Алина, без эмоций, открыто глядя Алекс в глаза и не могла не отметить, что и та смотрит на неё совершенно спокойно и, кажется, понимающе.

   – Ну и что планируете предпринять? – Алекс проигнорировала беспокойное ёрзанье Эдика на стуле и обращалась только к Алине.

   – Да всё уже предприняли: перепечатают, отправят, извинятся. Какой-то там подарок подготовили клиенту.

   – Выводы сделаны?

   – Ещё бы!

   – Хорошо. Тогда свободны.

   Так же просто и буднично, без суеты, без напускного трепета, они вышли в общий зал, встречаемые коллегами не менее пафосно, чем пилоты, вернувшиеся из чрезвычайно сложного рейса. Все были уверены, что с уже подписанными заявлениями на выход, а они бодро улыбались.

   – Ну ты даёшь! – уважительно приобнял Алину Эдик. – Алинка у нас настоящий боец! Вообще не дрогнула, только зря взяла всю вину на себя – я ведь тоже был в списке лузеров, пропустивших второй ноябрь!

   – А что тут можно было сказать? – удивилась Алина. – Лучше сразу покаяться, чего юлить. Виновата так виновата.

   – Слушайте, – шёпотом продолжил Эдик, отодвигая Алину и толпу собравшихся подальше от перегородки кабинета Алекс. – А Гестапо-то наше – растаяла! Я сам видел улыбочку, когда она читала текст. Так что она вполне способна на эмоции! Иногда.

   – Только я бы поостерёгся вызывать аналогичные эмоции ещё раз! – пошутил кто-то из ребят.

   – Но письмо-то какое! Текст пульцеровский! Давайте распечатаем крупно и повесим на стену в переговорке, в золотой рамочке!

   – Ну уж нет, пусть типография вешает себе на стену! Так подставить, а ведь всегда нас выручали!

   – Да ладно, со всеми бывает! – добродушно откликнулась Алина. – Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Они же всё исправили!

   – Хозяин у них – мужик что надо! – ответил Эдик. – Мы с ним несколько раз пиво пили тут, в хинкальной. Сейчас смурной, правда, стал…

   – Но зато он стал симпатичный, раньше ходил как замухрышка, а теперь похорошел! – защебетала Оксана. – Мы, когда покурить выходим, видим его иногда…

   Алина не стала слушать дальше. Хозяин типографии её совершенно не интересовал. Она отправилась наверх к своему круглому окошку, приложилась лбом к прохладному стеклу и постаралась успокоить разогнавшееся сердцебиение. Здесь, у своей «стены плача», она вдруг осознала, что не испытывает привычного отчаяния. Она теперь не ощущает себя лузером, и такая перемена ее и удивляла, и восхищала одновременно. Солнце било в глаза, заигрывая с густой листвой, трепещущей на ветру, Алина зажмурилась, она не могла сдержать улыбки, ей было легко.

   «Погнали дальше!» – изрекла Алина через пару минут и отправилась работать.

                ***

Кирилл

   Кирилл всё утро собственноручно загружал машину расфасованными в коробки заказами. Когда последняя партия, с трудом уместившаяся в «Транспортёр» была утрамбована, он вспомнил, что забыл приложить закрывающие документы и побежал в кабинет. Перепрыгивая через две ступеньки, Кирилл корил себя за несобранность. На пороге печатного зала он притормозил, чтобы поднять мусор с пола, а, разогнув спину, осознал, что «на приемке» стоит она.

   Она облокотилась на стойку, постукивая ноготками по поверхности и, согнув одну ногу, болтала в воздухе почти соскользнувшей босоножкой, легкое платье колыхалось от этого движения. Сквозь мутные окна в типографию ворвался солнечный луч и запутался в волосах, скрывающих ее лицо. Кирилл застыл на входе и не мог отвести взгляда, а за перегородкой печатная машина не могла заглушить грохот его сердцебиения.

   В ее руке вспыхнул телефон, она невозможно волнующим жестом откинула волосы и чуть наклонилась к телефону, прикладывая его к маленькому, детскому ушку и сказала: «Привет!» Кирилл вздрогнул от знакомого тембра, дальше он не видел ничего, он прошмыгнул мимо. 

   – Минуточку! – кинул он на ходу и юркнул в свой кабинет. Все еще задыхаясь, он никак не мог попасть мышкой в нужную иконку на экране. «Какой идиот!» – ругал он себя за инфантильную реакцию. Отдышавшись, поспешил вернуться в зал, но за стойкой приемки уже никого не было.

   – А тут был кто-то, заказчик? – спросил Кирилл, выглядывая в общий зал из кабинета.

   – Да, стояла девушка…

   – И где она?

   – Не заметили… Ушла…

   – И никто не поинтересовался, чего она хотела? – возмутился Кирилл, опуская то, что он также сбежал от нее.

   – Это из агентства девушка, по поводу тиража, который мы только что отправили, – сказал менеджер, появляясь в зале. – Я уже связался с ней, извинился. Сейчас отправлю образцы ей в офис. Наши экземпляры уже на полке.

   Кирилл вернулся в свой кабинет и погрузился в текущие задачи, строго по плану: документация (ей идет это платье), проверка работы печатного цеха (ее голос звучал волнующе и мягко), проверка макетов. Он обнаружил опечатку в календаре, когда разбирал полку с образцами, практически одновременно с клиентом. Как всё «слетело», было загадкой, потому что макет вычитывали перед сдачей в печать и ничего подобного на распечатке, которая осталась в его кабинете, не наблюдалось. Видимо, новый верстальщик, только пару недель назад приступивший к работе в типографии, решил что-то изменить уже перед отправкой файла в печать. О злом умысле думать не хотелось, но по странному стечению обстоятельств или потому что обнаружил свой косяк раньше всех, парень сегодня не вышел на работу и на звонки не отвечал.

   Кирилл должен был решать, как исправить ситуацию, а думал только о том, что, к сожалению, из агентства ему позвонил Эдик.


                Глава 23

Кирилл

    В том, что это он сам изменился и стал другим, хоть и не понимал, каким именно, Кирилл убедился, когда разговаривал с мамой. По случаю отцовского дня рождения они устроили небольшой праздник на двоих, пожарили шашлык, открыли присланное Лилей вино, костер тихо потрескивал, искры улетали в черный небосвод, раскинувшийся куполом из миллиардов звезд над ними. Вспоминали, потом просто болтали обо всем, перескакивали с темы на тему, ласкали обалдевшего от счастья кота. Мама, укутанная пледом и разомлевшая от вина, была все более говорлива, но, к сожалению, она очень много рассказывала про Димочку, про того самого идеального внука Людмилы Петровны, Кириллу казалось, он знает о нем все, даже то, чего не следовало знать посторонним.

   – А представляешь, в больнице, где он работает, ну ты же был в этой больнице, ты помнишь там… – Мама осеклась, это была табуированная тема, все темы, которые касались прошлых подвигов Кирилла, старательно обходились, он не любил вспоминать об этом.

   – Я помню больницу, мам. И что там?

   Мама помолчала, она не решалась продолжить.

   – Ну там парк такой…

   – Ага, я там гулял, когда удавалось сбежать из палаты.

   Мама придвинулась к нему ближе, прямо со своим креслом, и заглянула в лицо.

   Кирилла ситуация развлекала, чуть нетрезвая мама была трогательно-забавной. Не найдя признаков депрессии на его лице, мама робко продолжила.

   – И вот Димочка назначил свидание Анжелочке возле фонтанчика, она же работает в терапевтическом, а он стажируется в неврологии…

   Но Кирилл уже не слышал ее, он видел парк, неряшливые кусты, истоптанный снег, выскобленный асфальт под окном палаты. Он попал в больницу после аварии, когда свалился в кювет, просто задумавшись за рулём. Машина всмятку, кажется, она несколько раз перевернулась, но Кирилл был цел, только зря в больнице продержали. Мама не верила, что все вышло случайно, требовала, чтобы он признался, она разнервничалась, и Кириллу пришлось выслушать все: про то, что он сам себя истязает и наслаждается этим, и что ему на самом деле так комфортно, потому что не нужно прикладывать усилий, чтобы наладить свою жизнь, и что стоит вылезти из своего кокона и посмотреть вокруг, и… ещё много всего такого же. А его тогда просто добила фраза, что «мир на Але не зациклен». Высказав это, мама успокоилась, а он закрыл глаза и больше не разговаривал с ней. Долго, он не помнит уже сколько. Такой был дурак!

   – Ты чего хмуришься? – спросила мама, кажется, это было не к месту: свидание у Димочки вышло забавным.

   – Вспомнил, как мы с тобой поссорились в больнице.

   – Мы ссорились? Не помню.

   – Было.

   – И что? Почему ты это вспомнил? – занервничала мама.

   – Потому что… – Он улыбнулся, предвкушая мамину реакцию. – Потому что, мамуля, ты была права!

   И ему стало легко, особенно когда столкнул обнаглевшего кота. И хотелось остаться здесь навсегда и наслаждаться простыми и понятными радостями: мягким светом огня, уютом колючего пледа, который ему оставила мама, уходя спать, и теплом, проникающим все глубже и глубже. Он сожалел сейчас только о том, что не умеет, не научился до сих пор трактовать свои ощущения, он все еще не понимал, что это значит.


                ***

Алина

   – Пожалуйста, вставай!

   – Нет!

   – Илюш, ну пойдем, прошу тебя!

   – Нет!

   – Но мне нужно на работу!

   – Я останусь один!

   – Ну уж нет! Это невозможно. Я поеду на работу, а ты в детский сад!

   – Нет!

   Они бились уже полчаса, Илья сидел на лавочке в коридоре, уже один раз поссорились, помирились, подрались, вытерли слезы и умылись, оделись, разделись и вот опять оделись, а он все еще упрямился. Алина не знала, что делать, она уже испробовала все. Она пыталась его убедить, но он не слушал. Взял манеру затыкать уши руками и бубнил: «Бе-бе-бе!» – это Костик в саду научил.

   Да, лето закончилось непростительно быстро, Алина не успела среагировать, как весь вихрь проблем, эволюционировавших, согласно законам природы, спасибо, господин Дарвин, захватил ее в привычный круговорот. Вернувшись с дачи, пару дней такой милый, непривычно загорелый и подросший Илья вдруг превратился в маленького бесенка, отказывающегося просыпаться утром, умываться, одеваться и категорически не желающего оставаться в детском саду. Воспитателям стоило больших трудов увести его в группу, Алине было стыдно, она совершенно не могла повлиять на сына.

   Верочка активно предлагала самостоятельно отводить Илью в сад, она утверждала, что нашла к нему подход, он все лето вел себя идеально и вообще капризничает только в Алинином присутствии. Алина тяжело вздыхала: как все-таки хорошо было летом, вот без всего этого! Но сейчас она должна справиться сама, это ее сын, она не отдаст его Верочке, как бы той ни было одиноко.

   – Послушай, дорогой! – Алина еле сдерживала гнев, сегодня она не может опоздать, только не сегодня, в день важной встречи: полсотни человек соберутся на финальную презентацию механики кампании по продвижению экогеля, Алина представит результаты работы команды за полгода. Она отняла руки Ильи от его ушей, натянула ему шапку и заговорила таким безапелляционным тоном, что Илья удивленно поднял на нее опухшие от ненатуральных слез глаза.

   – Сейчас мы встанем, вытрем сопли и пойдем каждый на свою работу. Потому что так нужно, ты уже взрослый и должен это понимать! Это твоя обязанность, твоя работа! Да! Ты работаешь в детском саду, твоя задача вырасти умным и сильным, потому что ты большой молодец и я верю в тебя! Я тоже не хочу ехать в офис, но никто не может сейчас вытереть мне слезы и разрешить остаться дома! У меня есть обязательства, у каждого человека есть обязательства! И поэтому я пойду работать! И ты пойдешь! Ты сможешь! Тебя уже ждут твои друзья!

   Илья смотрел на нее внимательно, Алина видела: ее слова достигли цели, он думает о чем-то. Она надеялась, что ей удалось его убедить. Она встала, взяла ключи, погасила свет в коридоре. Илья остался в темноте.

   – Илья! Есть вещи, которые я буду решать за тебя, прости, дорогой. Но я твоя мама и ты должен меня слушать! Вставай и пойдем!
Через недолгую паузу Илья поднялся, сопя и вытирая рукавом нос, вышел следом, волоча за одну лямку свой рюкзачок, Алина не будет делать ему замечание сейчас, это мелочь.

   – Хорошо, – сказал Илья, когда она заперла дверь и повернулась к нему, – хорошо, мама, я пойду на работу в детский сад!

   Алина была довольна, она улыбнулась, какой же он все-таки смышленый у нее!

   – Хорошо, мама, я буду тебя слушать, –- добавил Илья, – и вечером, когда ты придешь забирать меня, я тебе скажу: «Здравствуй, мамочка, я очень не рад тебя видеть!»

                ***

   Как всегда, в последний момент что-то случалось. Алина уже ничему не удивлялась и была готова реализовать план Б. Но в этот раз плана не хватило: слишком тяжеловесную презентацию, которую отправили клиенту заранее (спасибо, сообразили!) пришлось перевёрстывать – убирать из неё всё видео, как ни было его жаль. Но был риск, что презентация зависнет в самый неподходящий момент, поэтому договорились, что Эдик сядет вместе с сисадмином клиента и будет в нужный момент запускать видео на втором экране и с другого компьютера. Ребята уже выехали к клиенту, чтобы всё подготовить, а Алина осталась контролировать дизайн-студию, которая спешно, в четыре руки, переверстывала презентацию.

   Она пропустила пару звонков с незнакомого номера, но ответила на сообщение Алекс, что будет готова через десять минут. Кажется, там были ещё какие-то неотвеченные вызовы от воспитателя из садика, было не до того. Но когда Верочка стала настойчиво названивать, уже четвертый раз подряд, Алина все-таки смахнула зеленую кнопку.

   – Аля, аллё, аллё! – кричала Верочка в трубку, и вой сирены заглушал её голос.

   – Мама, ты можешь перезвонить позже? Я не могу сейчас! И тебя не слышно!

   – Аля, боже, постой! – Алина уже была готова нажать на отмену, когда услышала знакомый вой Ильи и одновременно Верочкино:

   – Илюша… он…

   – Мам, откуда у тебя Илья? – только и успела, уже на краю пропасти, крикнуть Алина, когда, заглушаемый воем сирены, её собственными рыданиями и безумным набатом сердцебиения голос мамы пытался что-то проплакать в трубку.

   – Так, мамочка, – после небольшой возни на той стороне связи услышала Алина незнакомый, совершенно спокойный и строгий мужской голос.

   – Прекратить истерику – прикрикнул он на кого-то в сторону, и на фоне стало сразу тише. – У вашего ребёнка черепно-мозговая травма, состояние средней тяжести. Мы направляемся в 9-ю детскую больницу, приезжайте туда, в приёмное отделение.

   И презентация, и стиральный гель, и Алекс, ждущая в машине на парковке, и Эдик с двумя проекторами, и зарплата с бонусами и соцпакетом, и всё-всё стало враз ненужным и незначительным, Алина уже бежала к машине, нет, к метро! Нет, надо такси! Как бы успеть, где эта больница и что значит средней тяжести?

                ***
Кирилл

   Все было просто. Просто была осень, наконец пошел стабильный поток заказов, наконец его типография работала в плюс. Сейчас он шёл к метро, просто домой, просто потому что закончился рабочий день. Кирилл отворачивался от сырого осеннего ветра и думал только о том, остался ли в морозилке готовый ужин, вышла ли очередная серия фильма и что завтра выходной.

   Дальше всё было как во сне, который навязчиво повторяется и никак не может прийти к логическому финалу: Кирилл пересекал автостоянку рядом с особняком того самого агентства, когда, прошелестев блестящим лакированным плащом и звякнув гроздью браслетов на запястье, она, чуть не задев его, пролетела мимо.

   Течение времени остановилось, Кирилл словно перешёл на другой режим или в другую реальность – он не успел осознать. Только улавливал, чувствовал, отмечал и запоминал мельчайшие детали каждого мгновения: как закружился вокруг хоровод из полу-облетевших лип, зеркально-холодных небоскрёбов за ними, луж в трещинах асфальта, он уловил свежий аромат, разглядел её медного отлива волосы, полные слёз светло-зелёные глаза и чуть потёкший макияж.

   Пробежав, она обернулась, извиняясь, круговорот замер, пульс остановился, Кирилл не успел среагировать – она, кажется, его узнала, сделала неопределенный жест, какой-то отчаянный, безысходный. Он понял, что что-то случилось.

   Она подбежала к малышке автомобилю веселенького зелёного, так гармонирующего с ней, свежего цвета, но махнула ещё раз рукой, развернулась и побежала к метро. Кирилл повернулся ей вслед, уже понимая всё, что с ним сейчас произошло, уже чувствуя, как наполняется ею, смог сделать вдох, и липы, и дома, и сырой ветер с дождём – всё закружилось вновь. И когда он услышал позади, совсем рядом, голос, свое имя, неизвестно откуда взявшееся здесь вдруг, он не сразу осознал, что зовут его.

   Но она позвала еще раз:

   – Кирилл!

   А он застыл, опустил голову, никак не мог прийти в себя, не мог переключиться. Из-под ног вырвался маленький смерч из легких листьев и унесся в сторону переулка. Кирилл боялся обернуться, он не верил, что настал тот самый момент, что это происходит с ним, что он сейчас ее увидит. Что это он сейчас произнесет:

   – Аля?


                (продолжение в Части 2)