Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 94

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 94. Рю де Риволи

Кабинет генерального директора Cr;dit Lyonnais господина Мариуса Люка, обставленный с тяжеловесной, кричащей роскошью эпохи Второй империи, в одно мгновение превратился в поле дипломатического клинча. Появление Владимира Мусина-Пушкина с мандатом Кредитной канцелярии и фискальными шифрами Путилова произвело эффект разорвавшейся бомбы. Барон фон Тютш, только что державший в руках сафьяновую папку с австрийскими ордерами, побелел от ярости, его холеные пальцы судорожно впились в кованый подлокотник кресла. Мариус Люка — прожженный парижский финансист с тонкими, хищными чертами лица — бегло просмотрел выложенные Владимиром выписки по кавказскому транзиту и сразу понял: австрийские государственные облигации, под которые Вена просит двести миллионов франков, являются фикцией, не обеспеченной реальными доходами империи Габсбургов.

Однако принять решение об отказе великой державе в лоб, прямо в стенах частного банка, Люка не имел юридического права. На кону стояли слишком колоссальные геополитические интересы Антанты. Тонко закрученные усы директора нервно дернулись, он поднялся из-за стола и, дипломатично лавируя между взбешенным австрийским бароном и непоколебимым русским графом, объявил свой вердикт. Банк не подпишет соглашение, пока сделка не получит окончательную, официальную визу Министерства финансов Франции. Сорвавшись с бульвара Капуцинов, оба экипажа — роскошный выездной ландо австрийского казначея и скромный фиакр русских ревизоров — устремились сквозь затяжной парижский дождь на рю де Риволи, к монументальному крылу Луврского дворца, где располагалось высшее финансовое ведомство Третьей республики.

Осенний Париж, разрезанный пополам свинцовыми, бурлящими водами Сены, утопал в липкой водяной пыли. Фиакр Владимира Мусина-Пушкина шел на предельной скорости, колеса опасно скользили по мокрой брусчатке, а кучер без умолку кричал на редких пешеходов, перебегавших улицу под черными шелковыми зонтами. Внутри кареты царило звенящее, рабочее напряжение. Владимир, не обращая внимания на дорожную тряску, прижимал к коленям свой портфель с гербовыми печатями Столыпина. Напротив него, упершись широкой спиной в кожаную обивку сиденья, сидел полковник Прогульбицкий. Полковник то и дело поглядывал в маленькое заднее окошко экипажа, где сквозь пелену дождя отчетливо угадывался силуэт тяжелой кареты австрийского посольства, неотступно шедшей по их следу.

— Эренталь бросил в бой последние резервы, Володя, — негромко, густым басом произнес Прогульбицкий, поправляя полы своего дорожного плаща, под которым скрывался наган. — Тютш понимает, что если министр финансов Франции Жозеф Кайо примет наши документы, австрийскому триумфу на Балканах конец. На рю де Риволи нас будут ждать не только чиновники в накрахмаленных воротничках. У парадного подъезда министерства наверняка выставлены их посольские ищейки. Если они попытаются перехватить портфель на ступенях Лувра — я открою огонь без предупреждения. Нам нельзя терять ни секунды.

— Спокойно, Илья, — Владимир перевел дыхание, его суровое лицо в полумраке кареты казалось отлитым из темной бронзы. — Кайо — человек жесткого, математического ума и ярый прагматик. Он не романтик, он не станет поддерживать Австрию из симпатии к Францу-Иосифу, но он и Россию не станет спасать просто ради союза Антанты, если это принесет убытки французской казне. Французские рантье — это его избиратели. Если Кайо увидит, что австрийский заем — это фискальная яма, которая утянет за собой французское золото, он закроет рю де Риволи для Вены навсегда. Наша задача — донести до его стола книжку Путилова в целости и сохранности. Все остальное сделает французский эгоизм.

Фиакр с резким скрежетом тормозов повернул за угол монументального фасада Оперы и выскочил на просторную, залитую водой площадь перед Лувром. Огромное, бесконечное здание министерства финансов на рю де Риволи, украшенное тяжелой резьбой по камню и высокими арочными окнами, выглядело мрачным оплотом европейского капитала. Едва экипаж русских ревизоров остановился у парадного подъезда, как из подъехавшего следом австрийского ландо выскочил барон фон Тютш. Невзирая на свой почтенный возраст и ливень, венский казначей, прижимая к груди свою сафьяновую папку, почти бегом устремился к парадным дверям, поддерживаемый под локти двумя дюжими сотрудниками посольства с характерной военной выправкой.

Прогульбицкий первым выскочил из фиакра, мощным плечом оттесняя какого-то подозрительного господина в сером котелке, крутившегося у подножия лестницы. Владимир шел следом, держа портфель перед собой. Поднявшись по широким маршам мраморной лестницы Министерства, обе делегации практически одновременно ворвались в огромную, богато украшенную гобеленами приемную министра финансов. Французские секретари и референты в строгих фраках испуганно повскакали со своих мест, ошеломленные таким бесцеремонным и яростным вторжением иностранных эмиссаров.

— Господа, это немыслимо! Господин министр Жозеф Кайо занят, у него готовится доклад для палаты депутатов! — закричал главный секретарь, пытаясь встать живым заслоном перед дубовыми дверями личного кабинета министра.

Но Владимир Мусин-Пушкин не стал слушать протокольные извинения. Он сделал три быстрых шага вперед, решительно отодвинул секретаря и, сорвав сургучные печати Столыпина со своего портфеля, выложил на приемный стол личную шифрованную депешу председателя Совета министров России, адресованную кабинету министров Франции. Рядом барон фон Тютш, тяжело дыша и брызжа слюной от негодования, швырнул свои австрийские ордера:

— Мсье! Я требую немедленной аудиенции! Я — главный казначей Его Императорского Величества Франца-Иосифа! Русский представитель пытается сорвать законное соглашение, одобренное синдикатом бульвара Капуцинов! Это международный скандал! Вена потребует объяснений!

Двери кабинета плавно, но быстро распахнулись, и на пороге появился сам Жозеф Кайо — худощавый, лысеющий мужчина с острым, проницательным взглядом сквозь изящное золотое пенсне. Министр финансов Третьей республики обладал репутацией человека, который умел считать каждый сантим французского бюджета и ненавидел, когда в его ведомстве устраивали уличные сцены. Он холодным, оценивающим взглядом обвел взбешенного австрийца, спокойного русского графа и замершего в боевой стойке Прогульбицкого.

— Замолчите, барон, — ледяным тоном произнес Кайо по-французски, обращаясь к фон Тютшу. — Рю де Риволи — это не венская кофейня и не биржа. Здесь не кричат. Граф Мусин-Пушкин, я читал утренние донесения из Петербурга от нашего посла. Заходите оба. Но предупреждаю: если вы принесли мне политические лозунги и рассказы о славянском братстве или имперском величии, я выставлю вас обоих через пять минут. Мой язык — это цифры и балансы.

В кабинете министра, за огромным столом из красного дерева, инкрустированным зеленой кожей, началось то, что впоследствии историки назовут «финансовым Бухлау». Кайо сел во главе стола, барон фон Тютш расположился справа, лихорадочно раскрывая свою сафьяновую папку, а Владимир Мусин-Пушкин занял место слева. Прогульбицкий остался стоять у дверей, заблокировав вход для австрийских охранников.

— Итак, господин министр, — начал барон фон Тютш, его голос все еще дрожал от пережитого волнения. — Австро-Венгрия предлагает Франции надежное, выгодное размещение капитала. Двести миллионов франков под три с половиной процента годовых. В качестве обеспечения мы предоставляем эксклюзивные концессии на разработку железных дорог и лесных угодий в Боснии и Герцеговине. Это гарантированные доходы, полностью застрахованные государственной казной Габсбургов. Сделка на бульваре Капуцинов была фактически согласована. Вмешательство России — это чистая политическая провокация, вызванная их обидой за Боснийский кризис. У них нет фискальных аргументов.

Жозеф Кайо молча повернул голову в сторону русского представителя, его пенсне тускло блеснуло в полумраке кабинета:

— Что скажет Кредитная канцелярия Санкт-Петербурга, граф? У вас есть три минуты.

Владимир спокойно раскрыл свой портфель и вытащил узкую кожаную записную книжку, переданную ему Путиловым на Мойке. Он не стал говорить о политике, о сербах или о промахах Извольского. Он положил перед французским министром фискальные выписки Русско-Китайского банка.

— Посмотрите на эти балансы, мсье Кайо, — тихо, но поразительно отчетливо произнес Владимир. — Перед вами — закрытая ведомость корреспондентских счетов венского казначейства Ротшильдов, через которые Австрия проводила скрытые платежи за последние три месяца. То, что барон фон Тютш называет «надежным обеспечением», на самом деле является фикцией. Аннексия Боснии обошлась Вене не в сорок миллионов франков, как они заявляют официально, а в сто восемьдесят миллионов. Их казна пуста. Три их армейских корпуса на сербской границе сожрали весь золотой запас Вены. Железные дороги в Боснии, которые они вам закладывают, еще даже не спроектированы, а лесные концессии уже трижды заложены берлинским банкирам под гарантии Круппа. Если Франция даст им эти двести миллионов, Вена потратит их за две недели на содержание мобилизованной армии, а через полгода объявит технический дефолт. Вы отдадите золото французских рантье на прокорм австрийских гарнизонов, мсье министр. И вы никогда не увидите этих денег обратно. Вот фискальные коды их тайных кавказских транзитов по нефти, которые доказывают каждое моё слово. Проверьте их через ваше управление финконтроля прямо сейчас.

Жозеф Кайо стремительно взял со стола книжку Путилова, впившись глазами в бисерные ряды цифр и тайных банковских кодов Кредитной канцелярии. Чем дольше он читал, тем сильнее бледнело его лицо. Он был гениальным финансистом и сразу понял, что русские ревизоры привезли ему не фальшивку, а подлинный, страшный диагноз австрийской имперской экономике. Барон фон Тютш попытался что-то возразить, но Кайо резким, властным жестом руки заставил его замолчать. Министр финансов Франции медленно поднялся, подошел к окну, всматриваясь в серую пелену парижского дождя, а затем повернулся к австрийскому казначею. На его лице больше не было и следа дипломатической учтивости.

— Нам нечего больше обсуждать, барон, — холодно произнес Жозеф Кайо, возвращая Тютшу его сафьяновую папку. — Франция не станет финансировать банкротство Габсбургской монархии и оплачивать ваши балканские авантюры из карманов наших граждан. Заем на рю де Риволи отклонен. Официальное уведомление будет направлено в «Лионский кредит» через десять минут. Настоятельно рекомендую вам покинуть Париж вечерним поездом. Граф Мусин-Пушкин, останьтесь. Нам нужно обсудить новые условия размещения русского Рублёвого фонда.

Барон фон Тютш замер, словно пораженный громом, его папка с глухим стуком выпала из рук на ковер. Австрийский казначейский штурм Парижа потерпел сокрушительное, полное фискальное поражение. Владимир Мусин-Пушкин, по-прежнему сохраняя ледяное спокойствие, аккуратно закрыл свой портфель. Казначейские весы Империи удержали европейский паритет, и призрак неминуемой войны отступил от границ России.