Глава 1. Семья Черновых

В доме Черновых пахло дорогим кофе и едва уловимым, горьковатым осадком невысказанных обид. Этот запах, казалось, въелся в обивку светлого дивана и тяжёлые шторы, заглушая даже аромат бабушкиных яблок, которые сиротливо стояли в плетёной корзине на кухне. Дом был большим, добротным, с евроремонтом и кожаными креслами в гостиной. Мать любила повторять, что они ни в чём себе не отказывают. Вот только дышалось в этом доме тяжело. Как будто сам воздух был пропитан невидимым напряжением, которое сгущалось в углах комнат и оседало на дорогой мебели тонкой, невесомой пылью.
Катя сидела в своей комнате, поджав под себя одну ногу. Перед ней лежал раскрытый учебник по обществознанию, но строчки плыли перед глазами, сливаясь в мутные полосы. Она уже полчаса читала один и тот же абзац и не могла вспомнить ни слова. За стеной, в гостиной, мать с кем-то громко говорила по телефону. Её голос, резкий и уверенный, перекатывался по комнатам, как раскаты грома перед ненастьем. Людмила Яковлевна обсуждала какую-то сделку, цифры, проценты, и в этом разговоре не было ни паузы, ни тени сомнения. Мать всегда говорила так — словно вколачивала гвозди в стену. Её слова были точными, быстрыми и не терпели возражений.
Катя машинально водила ручкой по полям тетради, выводя бессмысленные узоры. Она думала о бабушке Софье. О том, как та, приезжая к ним в гости, всегда старалась сесть в уголок, словно боясь занять собой слишком много места в этом глянцевом мире. Её простое ситцевое платье и натруженные, покрытые мелкими морщинками руки так сильно контрастировали с холодной роскошью материнской гостиной, что Кате каждый раз становилось неловко. Но ещё больше её смущало то, с какой плохо скрываемой снисходительностью мать поглядывала на бабушку. В эти моменты Кате хотелось провалиться сквозь землю. Или встать и уйти вместе с бабушкой.
Бабушка никогда не жаловалась. Она привозила с собой пирожки, завёрнутые в чистое вафельное полотенце, яблоки со своего сада и банки с вареньем, аккуратно подписанные от руки. А ещё — деревенские яйца в картонной коробке и домашний творог, который мать нехотя убирала в холодильник. Всё своё небольшое хозяйство бабушка вела одна, на пенсию, но каждый раз, собираясь в город, набирала сумку до отказа. Мать принимала дары с вежливой улыбкой, но Катя видела, как потом эти банки перекочёвывали в дальний угол кладовки, где пылились до лучших времён. А бабушка возвращалась к себе в деревню, к своим курочкам и грядкам, и Катя каждый раз чувствовала тупую, ноющую боль где-то под рёбрами. Боль, которую она не могла объяснить словами.
Отец, Василий Ильич, прошёл мимо её комнаты. Его шаги были тихими, почти неслышными. Он всегда передвигался по дому так, будто извинялся за сам факт своего существования. Невысокий, сутуловатый, с вечно усталым взглядом, он редко вступал в споры, предпочитая отмалчиваться и согласно кивать в такт материным словам. Иногда Кате казалось, что отец — это не человек, а тень человека. Тень, которая когда-то давно имела собственное мнение, но давно отказалась от него ради спокойствия в доме. Он работал на той же фирме, что и мать, но занимал должность ниже. Катя знала, что по-своему он любил её, но его любовь была пассивной, лишённой решимости. Он был скорее свидетелем её жизни, чем участником.
Шум за стеной стих. В коридоре раздались шаги — уже другие, уверенные и чёткие. Дверь в комнату Кати приоткрылась, и на пороге возникла мать. В дорогом домашнем халате, но с идеальной укладкой и макияжем, она выглядела так, будто через минуту ей предстояло выйти на сцену. Её тёмные волосы были уложены волосок к волоску, а губы подведены ровной линией. Людмила Яковлевна никогда не позволяла себе выглядеть небрежно, даже дома. Катя иногда думала, что мать даже спит с макияжем.
— Почему не спишь? Завтра рано вставать, — сказала она тоном, в котором заботы было ровно столько же, сколько и привычного контроля.
Катя не ответила. Она знала этот тон. Мать не спрашивала — она констатировала факт.
Людмила Яковлевна прошла в комнату, взяла со стола пустую чашку, которую Катя забыла унести на кухню. Её взгляд скользнул по раскрытому учебнику, по исчерканным полям тетради.
— Бабушка звонила. Опять просила денег для Насти. Я отказала, — произнесла она буднично, как если бы говорила о погоде.
Катя наконец подняла голову и посмотрела на мать. В эту секунду между ними словно пробежал холодный электрический разряд. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Катя не сказала ни слова, но в её глазах промелькнуло что-то такое, от чего мать на мгновение замерла.
— А что ты так смотришь? — голос Людмилы Яковлевны дрогнул, но тут же окреп, наливаясь привычной сталью. — Мы не благотворительный фонд. У нас, знаешь ли, тоже кредиты, ипотека, двое других детей. Нечего на меня так глядеть.
Двое других детей. Оксана и Коля. Близнецы, которым сейчас по четырнадцать. Они всегда были любимчиками матери. Особенно Коля. Мать души в нём не чаяла, потакая любым капризам. Катя давно привыкла быть на втором плане, но сегодня слова матери задели её особенно сильно. Не из-за себя. Из-за бабушки. Из-за тёти Насти.
Катя молча закрыла учебник. Конфликт, который зрел уже несколько лет, в этот момент подошёл к своей последней, решающей черте. Она знала то, чего мать, кажется, не понимала до сих пор: больше молчать нельзя. Оставалось лишь произнести вслух то, что уже было решено в её сердце.
И она знала, что матери это очень не понравится.