Глава 2. Мама, почему ты не помогла?

Катя закрыла учебник. Звук получился глухим, будто она захлопнула не книгу, а дверь, за которой осталась её прежняя жизнь — та, в которой можно было молчать, отводить глаза и делать вид, что ничего не происходит. Она поднялась из-за стола. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, но голос, когда она заговорила, прозвучал на удивление ровно.
— Мам, можно тебя на минутку?
Людмила Яковлевна, уже взявшаяся за дверную ручку, обернулась. На её лице промелькнуло раздражение, смешанное с любопытством. Она не привыкла, чтобы дочь обращалась к ней таким тоном — без подобострастия, без привычной опаски.
— Что ещё? — спросила она, не убирая руки с дверной ручки.
— Я хочу понять, — Катя сделала шаг вперёд. — Бабушка просила денег для тёти Насти. Ты отказала. Почему?
В комнате повисла тишина. Такая густая, что, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на подоконнике. Людмила Яковлевна медленно, очень медленно повернулась к дочери всем корпусом. Её глаза сузились, а губы сжались в тонкую, едва заметную линию.
— Ты в своём уме? — произнесла она ледяным тоном. — Какое тебе дело до взрослых вопросов?
— Мне есть дело, — ответила Катя. — Тётя Настя умирает. Умирает, мам. Не болеет, не лечится, а именно умирает. Ей нужны лекарства, процедуры, что-то ещё. Бабушка одна не справляется. А ты сказала «нет». Я просто хочу понять: почему?
Людмила Яковлевна отпустила дверную ручку и скрестила руки на груди. Она смотрела на дочь сверху вниз, хотя они были почти одного роста.
— Потому что я не обязана решать чужие проблемы. У меня своя семья, свои дети. Ты, между прочим, тоже в этой семье живёшь, ешь, пьёшь, одеваешься. Думаешь, всё это с неба падает?
— Бабушка тоже не с неба берёт, — тихо, но твёрдо возразила Катя. — Она на пенсии. У неё хозяйство, курочки, огород. Она всё лето горбатится, чтобы нам яйца и творог присылать. Ты хоть раз спросила, как она сама живёт? На что покупает те же лекарства? Она же не для себя просила. Для Насти.
— А ты откуда такая осведомлённая? — мать прищурилась. — Бабушка рассказала? Нажаловалась?
— Никто мне не жаловался. Я не слепая и не глухая. И вообще… — Катя перевела дыхание. — У вас с папой хорошие зарплаты. Вы в прошлом месяце новую машину купили. Я не говорю, что вы должны всё отдавать. Но помочь родной сестре… разве это не нормально?
Людмила Яковлевна шагнула к дочери. Теперь они стояли совсем близко.
— Ты хочешь поговорить о нормальности? — её голос стал тихим, почти шипящим. — Давай поговорим. Нормально ли, что моя старшая дочь, вместо того чтобы быть благодарной за всё, что для неё делается, лезет во взрослые дела и обвиняет мать в жадности? Нормально ли, что она ставит под сомнение мои решения? Ты хоть понимаешь, что я ради этой семьи работаю на износ? Что у меня давление скачет, а я всё равно еду на работу, чтобы у вас всё было?
— Я не обвиняю, — Катя чувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдерживалась из последних сил. — Я просто спрашиваю. Потому что не понимаю. Потому что это неправильно. Тётя Настя — твоя сестра. Родная. Как можно отвернуться, когда ей нужна помощь?
Людмила Яковлевна отступила на шаг. На её лице отразилась сложная гамма чувств: гнев, обида и что-то ещё, почти неуловимое. Может быть, стыд. Но он исчез так же быстро, как появился.
— Ты не понимаешь, — отрезала она. — Ты ещё маленькая. Жизнь — не сказка про добрых фей. Иногда приходится принимать трудные решения. И поверь мне, это решение далось мне нелегко. Но я его приняла. И обсуждать его с тобой я не намерена.
— Мам…
— Хватит!
И тогда это случилось. Короткий, резкий взмах — и звонкая пощёчина обожгла Катину щёку. Голова дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело. На секунду мир потерял очертания, а потом снова собрался в фокус — но уже другим. Чужим. Холодным.
Мать била её и раньше. Вспышки гнева случались нечасто, но Катя помнила каждую. Помнила, как в детстве получила по губам за случайно разбитую вазу. Как в седьмом классе мать схватила её за волосы и швырнула на кровать за то, что Катя осмелилась повысить голос. И другие моменты — короткие, унизительные, после которых мать обычно быстро остывала и делала вид, что ничего не произошло. Но никогда, ни разу за все эти годы Катя не смотрела на неё после удара так, как сейчас. Потому что этот раз был другим. Та пощёчина ударила не по щеке, а по тому единственному, что ещё связывало их. И оно лопнуло, как тонкая нить, которую слишком сильно натянули.
Катя медленно поднесла ладонь к пылающей щеке. Кожа горела, но внутри разливался холод. Она подняла глаза на мать. Та стояла, тяжело дыша, с неестественно расширенными зрачками. Казалось, она сама испугалась того, что сделала. Но ни извинений, ни раскаяния на её лице не было. Только глухая, непробиваемая стена.
— Я сказала: разговор окончен, — голос Людмилы Яковлевны дрожал, но не от слабости. От злости. — И не смей больше поднимать эту тему. Ни при мне, ни при отце, ни при бабушке. Ты меня поняла?
Катя молчала. Она смотрела на мать и чувствовала, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится. Не вера в мать — та рухнула давно. Рушилось последнее, что ещё связывало её с этим домом: иллюзия, что когда-нибудь всё может измениться.
— Ты меня поняла? — повторила Людмила Яковлевна с нажимом.
— Да, — произнесла Катя одними губами. — Я тебя поняла.
Мать кивнула и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.
Катя осталась одна. Она опустилась на стул и обхватила плечи руками. В висках стучало, перед глазами всё плыло. Щека ещё горела, и это жжение странным образом отрезвляло. Она не плакала. Слёзы придут позже, ночью, когда она останется в темноте со своими мыслями. А сейчас было только ощущение пустоты и холода.
Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном горели огни большого города. Где-то там, в сотнях километров отсюда, в маленькой деревне, бабушка Софья, наверное, тоже не спит. Сидит у печки, перебирает чётки и молится — за упокой души своей старшей дочери, которую ещё можно спасти. И за свою младшую дочь, которая отказалась помочь.
Катя простояла у окна до глубокой ночи. А когда часы в гостиной пробили два, она села за стол, достала из ящика чистый лист бумаги и начала писать. Письмо. Не матери — ей она уже всё сказала. Письмо бабушке. О том, что она всё знает. О том, что она на её стороне. И о том, что она больше не хочет жить в этом доме.
Дописав последнюю строчку, Катя сложила лист пополам и спрятала в учебник. Она ещё не знала, когда и как отправит это письмо. Но она точно знала, что обратной дороги нет.
За стеной было тихо. Мать, видимо, уснула. Отец, как всегда, ни во что не вмешивался. А Катя Чернова, самая старшая и самая нелюбимая дочь в этом доме, впервые за много лет почувствовала странное, пугающее и одновременно пьянящее чувство.
Чувство свободы.