Глава 3. Точка невозврата

Утро началось с головной боли. Катя проснулась раньше будильника, полежала несколько минут, глядя в потолок, потом села на кровати и прислушалась. В доме было тихо — только на кухне едва слышно звенела посуда. Мать уже встала. Отец, наверное, ещё собирался. Близнецы спали.
Она накинула халат и вышла в коридор. У двери в кухню остановилась на секунду, перевела дыхание и вошла.
Мать стояла у плиты, переворачивая омлет. Та же картина, что и всегда: безупречный халат, идеально уложенные волосы, прямая спина. Отец сидел за столом, уткнувшись в чашку с кофе. На Катю он даже не взглянул.
— Доброе утро, — тихо сказала Катя, останавливаясь в дверях.
Мать обернулась. На секунду их взгляды встретились. Катя увидела, как дёрнулся уголок материнского рта — то ли раздражение, то ли попытка сделать вид, что ничего не случилось.
— Доброе, — сухо ответила Людмила Яковлевна. — Садись завтракать. Опаздываешь.
Катя молча села за стол. Мать поставила перед ней тарелку с омлетом — так же, как ставила вчера, и неделю назад, и год назад. Будто ничего не изменилось. Будто не было ни вчерашней пощёчины, ни позавчерашнего крика, ни всех тех лет, что пролегли между ними глубокой, незаживающей трещиной.
Завтракали молча. Катя ела, не чувствуя вкуса. Отец допил кофе, поднялся и, не сказав ни слова, вышел в прихожую — одеваться на работу. Мать что-то протирала на столешнице — нервно, резко, с каким-то ожесточением.
— Ты долго вчера сидела, — произнесла она, не оборачиваясь. — Свет в комнате горел до двух. Что ты там делала?
— Писала, — ответила Катя ровным голосом.
— Что? Уроки?
— Нет. Письмо.
Мать замерла. Полотенце, которым она протирала столешницу, застыло в руке.
— Кому? — спросила она, и Катя услышала в её голосе что-то новое. Не злость. Скорее тревогу.
— Бабушке.
Людмила Яковлевна медленно повернулась. Её лицо побледнело, а глаза стали холодными, как две льдинки.
— И что ты ей написала?
— Правду, — сказала Катя. — Что я хочу приехать. Что мне здесь больше нечего делать. Что я не могу так больше.
Тишина, повисшая в кухне, была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. Мать открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в коридоре раздался голос отца:
— Люд, я ушёл! Вечером буду.
Хлопнула входная дверь. Мать вздрогнула, перевела дыхание. Момент был упущен — при отце она не стала бы продолжать этот разговор.
— Иди в школу, — бросила она, отворачиваясь к плите. — Опаздываешь.
Катя молча встала, убрала тарелку в раковину и вышла. В прихожей накинула куртку, взяла рюкзак. Письмо лежало в кармане — она проверила. То самое, сложенное вчетверо. Ещё не отправленное. Но это временно.
Школьный день прошёл как в тумане. Катя сидела за партой, смотрела на доску, переписывала формулы в тетрадь, но мысли были далеко — в маленькой деревне, у бабушкиного дома, где сейчас, наверное, уже сошёл снег и проклюнулись первые ростки на грядках. Она почти не слышала учителей. В голове крутилось только одно: письмо.
На большой перемене к ней подошла одноклассница, что-то спросила про домашнее задание. Катя ответила невпопад, извинилась и вышла в коридор. Прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Она чувствовала себя не здесь. Она уже ехала в электричке, уже видела бабушкин забор, уже слышала куриный гомон и чувствовала запах пирогов. Оставалось только одно: отправить письмо.
После уроков Катя не пошла домой. Она свернула в сторону почтового отделения — небольшого одноэтажного здания с облупившейся голубой краской на стенах. Внутри пахло бумагой, клеем и немного сыростью. За стойкой сидела пожилая женщина в круглых очках и что-то записывала в толстый журнал.
— Мне нужно отправить письмо, — сказала Катя, доставая из кармана сложенный лист.
Женщина подняла глаза, поправила очки и протянула конверт. Обычный, белый, с линованными полями для адреса. Катя взяла ручку, склонилась над столом и начала выводить бабушкин адрес. Улица Садовая, дом семь. Индекс она помнила наизусть — бабушка когда-то заставляла выучить на случай, «если вдруг что».
Рука чуть дрожала, но буквы ложились ровно, одна за другой. Она не торопилась. Это было не просто письмо. Это было решение. Билет в новую жизнь. Или, может быть, в старую — ту, которая была у неё до переезда в город, когда она ещё гостила у бабушки летом, помогала собирать ягоды и засыпала под стрекот сверчков.
Катя запечатала конверт, приклеила марку и протянула женщине. Та поставила штемпель, бросила письмо в лоток для исходящей корреспонденции и снова уткнулась в журнал. Никаких вопросов, никаких удивлённых взглядов. Обычное письмо. Обычная девушка.
Но для Кати этот момент был переломным. Она постояла ещё несколько секунд у стойки, глядя на лоток с письмами. Обратной дороги не было. Письмо уйдёт сегодняшней почтой, завтра-послезавтра дойдёт до бабушки, а там… Что будет там, она ещё не знала. Но страха не было. Только странное, пьянящее чувство свободы.
Она вышла на улицу, вдохнула прохладный весенний воздух и направилась к дому. По дороге зашла в магазин, купила хлеба и пакет молока — машинально, как обычно, потому что мать просила. Дома её ждали. Но она уже знала, что это ненадолго.
Вечером, когда близнецы ушли в свою комнату, а отец включил телевизор, Катя открыла шкаф и достала старый бабушкин чемодан. Он стоял в углу уже несколько лет — с тех пор, как бабушка привезла его с собой в последний свой долгий визит. Катя провела ладонью по потёртой крышке. Пахло деревом и сушёными травами. Пахло домом. Тем самым, которого ей так не хватало в этих стенах.
Она положила чемодан на кровать и открыла. Пока пустой. Но это временно. Завтра, послезавтра — когда придёт ответ от бабушки — она начнёт собирать вещи. А пока достаточно того, что чемодан стоит на виду. Как знак. Как обещание.
Катя провела ладонью по внутренней обивке — старая, местами протёртая до ткани, но ещё крепкая. Пахло деревом, сушёными травами и чем-то неуловимо родным. Бабушкин запах. Она помнила его с детства: летние каникулы, грядки с клубникой, парное молоко в глиняной кружке и этот старый чемодан, с которым бабушка когда-то приезжала к ним в гости — ещё в те времена, когда отношения между матерью и бабушкой не были такими натянутыми.
Теперь чемодан стоял на Катиной кровати, раскрытый, как безмолвный вопрос: «Готова ли ты?» И Катя знала ответ.
Она подошла к шкафу и начала перебирать вещи — не спеша, тщательно, как будто собиралась не в деревню, а в новую жизнь. Джинсы. Пара свитеров. Тёплые носки (бабушка говорила, что в деревне холоднее, чем в городе). Любимая книга. Старая фотография, где они с бабушкой и тётей Настей стоят на крыльце, смеются и щурятся от солнца. Катя задержала взгляд на этом снимке дольше всего. Тётя Настя на фото была ещё здорова, молода, красива. Она стояла, обняв Катю за плечи, и улыбалась так, как улыбаются люди, у которых всё впереди. Теперь всё изменилось, но Катя знала: она успеет. Приедет и будет рядом — с бабушкой, с тётей Настей, с теми, кому она действительно нужна.
Она аккуратно положила фотографию на дно чемодана. Сверху — письменные принадлежности: тетрадь, ручка, несколько чистых конвертов. На всякий случай. Если вдруг захочется написать. Если вдруг будет кому.
За стеной работал телевизор — отец смотрел какие-то новости. Мать гремела посудой на кухне. Близнецы уже спали. Дом затихал, погружался в привычную ночную рутину. И только в Катиной комнате горел свет, и только Катя не спала.
Она закрыла чемодан, но не стала убирать его обратно в шкаф. Пусть стоит. Пусть мать увидит. Или не увидит — уже не важно.
Где-то вдалеке, за окном, протяжно загудел поезд. Катя подошла к подоконнику, оперлась на него локтями и посмотрела в темноту. Там, за железной дорогой, за полями и перелесками, была другая жизнь. Та, в которой её ждали. Та, ради которой стоило пройти через всё это.
Точка невозврата была пройдена. И Катя больше не оглядывалась.