Неугомонный. Ч. 1. Затерянный мир. Гл. 8

                8

Уже несколько дней бригады лесорубов выполняли санитарные вырубки в Алексеевском лесу и в кварталах, расположенных внутри излучины Миуса, напротив села Алексеевки. Те, что слева при движении из М-Кургана, хоть и на небольшом участке, но украшают вид за окнами проезжающих автомобилей по трассе Ростов-на-Дону — Донецк, с желанием остановиться в дни знойного лета, чтобы, съехав на обочину, отдохнуть, перекусить и подышать свежим лесным воздухом. Можно также съехать и по ходу направо, где также имеются лесонасаждения, но уже напротив хутора Степанов и посёлка Надежда. И тут и там предстояли лесорубам работы.
Кирилл уже не краснел как в первые дни работы, когда подходил к бригадиру лесорубов с просьбой:
— Дядя Коля, выручай! Втюрился прицепом, что ни в зад, ни вперёд…
Тот, неизменно улыбаясь, брал бензопилу «Урал», которая незначительно отличалась устройством, но несущественно, от «Дружбы», которой работал Алексей Иванович и двинувшись за Кириллом, уже с усмешкой отвечал:
— Мы так с тобой доработаемся, что нам не премию, а штраф наложат за то, что губим здоровые деревья. На нём же Фёдорович «чёрной метки» не поставил?!
Увидев, что Кирилл изменился в лице, приняв сказанное близко к сердцу, успокоил:
— Кирюша, да не бери ты пустого в голову… ну пошутил я. Ты думаешь, что и правда лесник все деревья под спил пересчитал, и сколько их в квартале должно остаться? Всё нормально. Через пять минут от дерева и «аварии» и следа не останется. А ты присмотрись, учись у Василия Ивановича. Он всю жизнь трактористом проработал, опыт ого-го…
Это было в первые дни работы в лесу. А теперь Кирилл мог, застопорив прицеп и работая рулём и раздвоенными тормозами правого или левого задних колёс, что танк или гусеничный трактор, вращаяясь на одном колесе, ювелирно подгонять прицеп точно, как командовали бригадиры. Сложнее было потом выехать уже с гружённым прицепом, но и с этим Кирилл быстро научился справляться, учитывая величину заноса прицепа при повороте и условия сцепления или, наоборот, проскальзывания шин по снегу, если это будет выгодным, для изменения траектории движения. Тут тебе и физика, и теория механизмов и машин, и тригонометрия, и особенности вождения с прицепом в сложных климатических условиях — вся теория могла быть применена на практике, и Кирилл это быстро понял, что институтские знания только «плюс» в совокупности с практическим опытом.
Уже середина марта, а в лесу снег подтаял только в тех местах, где имелись поваленные деревья, и чернота стволов их «притягивала» скудную теплоту солнца, снег подтаивал. А также сильно подтаял снег и на тех склонах, крутых берегах реки, которые уже начинали «нежиться» напротив солнышка.
Кирилл поневоле вспомнил как во время службы, когда прослужил уже более двух лет и на морском жаргоне звался «годком», делил со своими товарищами открытые с южной стороны окна казармы на втором этаже, где размещался кубрик их экипажа. Парни раздевались до пояса и выставляли отбеленные за зиму в бане тела дерюжными мочалками, управляемыми, как в море корабли, сильными руками товарищей-мореманов с таким усердием, что даже «прошлогодние тельняшки обнаруживались на спине», как говорили в шутку. Принимали загар, начиная с середины марта. Но в марте это был ещё не загар, а закаливание на воздухе. А самый красивый за всю жизнь загар Кирилл получил именно на Балтике, на последнем году службы. Там невозможно было сгореть, а загар получался бархатным.
Бригадиры со своими помощниками валили намеченные на спил деревья. Другие лесорубы крыжевали их внизу и сталкивали тонкие ветки в кучу, которые просто потом сжигали. И затем в обед усаживались вокруг сильно просевшего костра. Собственно говоря, в костре оставался только один жар. Можно и картошку поджарить. А кто желал, нанизывал кусочки отварного мяса или сала на веточки, что шашлык.
Но коллективного стола как на пикниках не делали. Так как кругом лежал снег, то рассаживались на заваленных деревьях или пнях по кругу, как «двенадцать месяцев». Это сравнение пришло Кириллу в голову тогда, когда он без проблем сосчитал всех присутствующих — родно двенадцать, десять лесорубов и два тракториста. И-то, иногда один из трактористов, отвозивший дрова, мог перекусить и на базе, если время обеда заставало его там.
Хуторяне, находящиеся в большинстве своём ещё «под надзором» брали с собой скудные тормозки и их обед, как правило занимал не более пяти минут, за исключением Фили, у которого зубов практически не было, и он мог смаковать пять минут только один кусочек сала. Возможно, это и хорошо. Учёные говорят, что пища должна пережёвываться долго, тогда у человека быстрее наступает насыщение. А если глотать, «как утка», то и при большом объёме заглощённой еды, чувство голода не пропадёт.
Коля Фёдоров о чём-то мирно беседовал за едой со своим бригадиром Алексеем Ивановичем. Николай Петрович, что на троне восседал в гордом одиночестве на пне, разложив «тормозок» на газете, а сама газета, что скатерть прикрыла широкую сумку на коленях бригадира. Кирилл привычно не нарушал традиции, обедал с Василием Ивановичем и у них обычно были темы разговора специфические, хоть и не всегда.
Один только Косой незаметно удалился и его «пропажу» обнаружили только тогда, когда он возвратился со счастливой улыбкой, гордо поднимая над головой руки, в которых «красовались» бутылки, штук четыре лимонадных или пивных, получивших в народе название «чебурашки» и пара водочных.
— Не успел закончиться февраль, а уже звучит хрусталь! — только и произнёс Косой.
— Поэт, ядрена вошь! — усмехнулся его бригадир Николай Петрович. — Если бы так работал, саботажник.
— Он же ничего не рубал, в смысле не перекусил… — заметил Кирилл, собирая и заворачивая в газету отварную картошину, кусочек хлеба, одно яйцо и половинку луковицы.
— Ты чего? — удивился Василий Иванович. — Решил всю эту кодлу прокормить? Они зарабатывают неплохо. Где они деньги девают, ни детей, ни плетей, а? Проср…, прое… — пусть то и едят.
— Да он же не так давно у нас, может на одёжку, на посуду там потратил первую получку.
— Ну, да. Корми-корми, я-то чё… — Василий Иванович даже отвернулся.
Кирилл чуть поразмыслил, резко поднялся и решительно пошел к Грине:
— Держи! Перекуси, хоть немного… — Не… не-не, не нужно, я сыт.
— Чем же ты сыт, воздухом морозным? — удивился Кирилл.
Косой улыбнулся, задрав ватник, сунул руку за пояс и гордо вынул поллитровую бутылку вина, наполовину отпитую и закрытую капроновой пробкой. Он развернул бутылку этикеткой к Кириллу и тыкнув в неё пальцем сказал:
— Читай! Крепость — 17, сахар — 12! Что такое сахар? Это глюкоза, то бишь еда. Я и выпил, и закусил. Не нужно мне ничего, я не привык…
Кирилл не стал дожидаться окончания лекции на тему «о пользе плодово-ягодного вина, как средства от ожирения», всунул газетный свёрток в карман ватника «сладкоежки» и молча пошёл, чтобы присоединиться к Василию Ивановичу, и собрать сумку, а объедки, яичную и картофельную кожуру предать огню.
— Ну, что ты понял? — с улыбкой спросил Василий Иванович.
Кирилл ничего не ответил. Открутил крышку термоса, налил горячего чая и с удовольствием предался чаепитию.
И тут его внимание опять привлёк Косой. Он снял переброшенную через голову небольших размеров матерчатую сумку с пришитым грубо и неумело к длинному поясному ремню, открыл и, с фарсом о своей находке вынул десятка полтора свежих, местами примороженными наледью на шляпках опят. Затем положил на свободный пенёк свежеспиленного, погибшего на корню дерева и пошёл, с помощью топора, изготавливать из гибкого побега шампур. Быстро нанизал самые крупные экземпляры на изготовленный шампур и присел на присядки у костра, предвкушая вкус деликатеса. Грибы, попав в стрессовую ситуацию перепада температур, пытались защититься от такого насилия, выбрасывали влагу, изображая на гладких шляпках всевозможные гримасы и возмутительное шипение. Но вскоре смирились, стали подгорать совместно с шампуром и, когда шампур буквально перегорел, Гриня ловко подхватил, желающую упасть половинку со снедью и бережно, как на подносе медленно опустил на пенёк.
— Горячее сырым не бывает! — театрально объявил всем, кто следил за его кулинарным мастерством.
Но, прежде чем притупить к трапезе, достал «из холодильника» недопитую бутылку, выпил, крякнул, потёр энергично ладони и взяв одну из половинок шампура приступил, с наслаждением и причмокивая, глотать подгоревшие грибы.
Откуда взялся холодильник? А вы разве не знаете? Есть загадка: какой холодильник самый лучший в мире? Ответ: мужские трусы, в них и колбаска и яйца хранить могут годами, где они не пропадают.
А Косой держал стеклянную тару за поясом, как в холодильнике в дверце — не в морозилке, дабы ангину не заработать.
— Вот тебе, Кирюха, ещё одно доказательство. Такие не пропадут, у них иммунитет такой, что наш отдыхает и, что тараканы, живучие, просто жуть берёт. — Василий Иванович вздрогнул и медленно поднялся с удобного, в качества табурета, пня.
Повесил в кабину трактора сумку, повернулся к зашевелившимся у костра «одиннадцати месяцам» и громко предложил:
— Ну, чё, братва?! Грузить будем или по грибы?
Кирилл с разрешения лесничего с работы и на работу ездил на тракторе, как и Василий Иванович. Одна из причин была в том, что в условиях зимы и морозных мартовских ночей, с тракторов приходилось сливать воду, так как об антифризах и речи не было.
В домашних условиях можно было легко и своевременно нагрев дома воду, запустить и прогреть тракторы, приехать в лесничество ещё до приезда рабочих, заправиться с помощью ручного насоса, взяв ключ от замка от заправочного пункта в условном месте. Это позволяло сэкономить от 40 минут до одного часа подготовительного времени.
Вторая причина была в том, что во время непогоды, снежных заносов или распутицы, «грузопассажирку» необходимо было буксировать до базы лесничества и вечером в обратном направлении.
С восточной стороны усадьбы родителей Кирилла, где была, хоть и не обозначенная пограничными столбиками граница посёлка, была высажена лесополоса и акации достигли возраста зрелости, деревьям было лет по 20–25-ть, судя по диаметру стволов. И потому, в крайних западных рядах и междурядьях лесополосы между лесополосой и забором усадьбы, из-за пыльной бури образовался приличный земляной бурхан. Кирилл использовал эту горку для стоянки трактора, а утром использовал её для запуска спуском вниз накатом. В редких случаях запуск «с толкача» не удавался, обычно, при низких температурам и сильных ветрах, выстудившими за ночь металл и масла. Тогда приходилось использовать «пускач».
«Дэтешка» всю зиму, что медведь в берлоге простояла на приколе у окон Ивана Ивановича. И когда весна начала вступать в свои права, на его металлической крыше по утрам можно было заметить резвившихся коз. Это тётя Сима выгуливала, соскучившихся по свободе, долгое время ютившихся в сарае коз. Ладно, когда гусеничный трактор, на него легче взгромоздиться, на гусеницы, потом на капот двигателя и далее на крышу. А вот, когда Кирилл оставлял трактор во дворе лесничества, а утром, что на горной вершине, толкаясь боками и бодаясь рожками, гарцевали две-три молодые козы или козлика.
После них приходилось даже крышу выдавливать наружу, так продавливали прыжками. Ранней весной, пока ещё не было молодой травы, а только деревья, которые были объедены на высоту, куда можно было дотянуться, козы съедали всё, что попадалось: бумагу, целлофановые кульки, кору с древесины, сложенную для распиловки на дрова, дерматин утеплителей на капотах тракторов. Это просто стихийное действие. Бедные их желудки. Ладно там, утки, они и металл перетирают песком и мелкой галькой.
А вот уткам была благодать. Только в июльскую жару, если не было долго ливней, они принимали водяные или грязевые ванны в многочисленных лужах. И метрах в трёхстах было озеро, почему-то имеющее название Немецкое. Тётя Сима как-то ухитрилась уток приучить, видимо кормом, что они весь день могли примерять на себе имидж «диких», плескались в озере, а с заходом солнца, гогоча, с раскачкой моряков спешили к кормушке.
Земли, прилегающие к лесничеству и принадлежащие ему, находились в низине, в пойме с близким залеганием грунтовых вод, и представляли собою солонцы. По периметру территории и даже между посадочными участками, где высаживались саженцы акации, берёзы, сосны, кустарниковые и другие саженцы, были нарезаны мелиоративные каналы, для осушения этих площадей.
Как только почва подсыхала, начиналась в лесничестве, как и во всём мехлесхозе самый напряжённый период. А в этом году объёмы работ, со слов лесничего раза в два-три будут превышать прошлогодние объёмы. И стояла задача, принятия срочных мер по повышению энерговооружённости предприятия, а стало быть, и численности рабочих.
Были приняты три тракториста: один с плодосовхоза, Алексей Пронин и двое из бывшей некогда немецкой колонии, хутора Староротовки, Андрей Шмидт и Саня Рагозин. Рогозина «посадили» на «дэтешку», так как Иван Иванович, после очередной зарплаты, загульванил с Лидухой, и так, что из райотдела приезжали утихомиривать сотрудники. Он даже в КПЗ на нарах пыль своими боками сумел подшлифовать и «отгладить с отпариванием», а «в награду» ещё эти бока ему чуток
«прогладили», чтобы на будущее их не тревожили ночами вызовами в этот «клоповник» в «затерянном мире», хоть и под боком райцентра.
Иван, после того как отлежался и стал ходить более ровно, не хватаясь за бока, вышел на работу на распиловку древесины. А когда наряда не было, ночами с Лидухой, как он любил называть свою красавицу, клепал тарные ящики или вязал веники. И не только они, многие из так называемого «бандерложья», от скуки и после того, как выпьют, осознав, что деньги совсем не помешают, и ещё потому, что если не пить, здесь, в этой трущобе, вообще делать нечего, устраивали ночные смены: как минимум до полуночи в цехе ширпотреба горел свет.
Саня Рагозин, как выяснилось, тоже по малолетке успел «наботаться по фене». Но от этого, как говорится, как и от сумы зарекаться не стоит. Саня на ДТ-74 Фанфана обрабатывал поля и насаждения непосредственно на территории лесничества и это было логично. Не пошлют же гусеничный трактор по колхозам района, удалённых от базы лесничества на 30–50 и более километров.
Саня был молодым женатым мужчиной возраста Кирилла, худощавым, черноволосым, с орлиным носом и глубоко посаженными маленькими, постоянно бегающими карими глазами. Было в нём что-то отталкивающее. Даже речь его была интересная, с ощущением того, что его челюсти зажаты сталью узкого рыцарского шлема, как в фильме «Маска», он как бы уже врос в неё и с трудом процеживает слова, как через такой же металлический дуршлаг. Но это было ещё ничего, терпимо.
В этот день, сразу после получения первой зарплаты, Рагозин, в отличие от «бандерлогов», чин-чином, даже раньше времени явился на работу и, не дожидаясь приезда начальства, заводит ДТ-74 в агрегате с тяжёлым культиватором КПЭ-3.8 и отправляется «поднимать целину» невдалеке от двора лесничества.
Кирилл, когда приехал в лесничество, Саню уже не видел: только был слышен напряжённый рык дизеля на плотной почве, много лет не обрабатываемой и скреплённой корневой паутиной сорняков. Получив наряд — засеять пять гектаров семенами веничного сорго, навесил зернотравяную сеялку и отправился на подготовленное поле, которое было расположено метрах в двухсот от мастерской.
Настроение хорошее, всё ладилось. После нескольких дней посадки лесополос, смену вида работы можно было считать, как отдых. Нужно было не упустить сроки и не допустить выветривание влаги. Настроив сеялку на норму высева и сделав пробный засев, разбил загонку и стал «челночным» способом с помощью маркера, отчерчивающего след, для обратного прохода.
Сделав всего пару кругов, Кирилл услышал неестественный рёв двигателя, с каким-то раскатисто-металлическим грохотом вперемешку со скрежетом, где-то за мастерской, там куда направил своего железного коня Саня Рагозин и где располагался летний лагерь. Кирилл оставил трактор, не поднимая сеялку, чтобы не сбиться с прямолинейности рядков, при повторном заезде. Выбежал на грунтовую дорогу, соединяющую двор лесничества с пунктом заправки дизтопливом, большинством полей и питомником.
Трактора Рагозина из-за мастерской видно не было, но во двор повыбегали все женщины из своего производственного цеха и чтото неразборчивое кричали, жестикулируя руками. Послышался очередной грохот со звуком перехода двигателя на режим работы под нагрузкой. Кирилл хорошо понимал, что это всережимный регулятор увеличил подачу топлива на максимальную, дабы преодолеть кратковременную нагрузку. Но она была не такой уж и кратковременной.
«Почему Саня не переходит на пониженную передачу? Почему „душит“ движок? Что случилось?» — пульсом, после каждого бегового шага Кирилла, вопросы пробивали «адекватность поведения» тракториста со склонность в сторону неадекватности.
Немного срезав расстояние не по двору, а мимо питомника за мастерской, Кирилл уже увидел столб чёрного дыма и трактор, который, казалось, двигается не по полю, а по буеракам. На дороге, в двадцати метрах от «озверевшего трактора» или, точнее, тракториста за рычагами трактора, стоял лесничий
Николай Константинович, с воспалённым красным лицом, одной рукой поправляя очки, как будто там не очки, а пенсне, а другой рукой жестикулировал и угрожающе махал кулаком.
Кирилл понял, у Сани «съехала крыша». Он уже не культивировал заросший сорняком участок, он умышленно и целенаправленно направлял «дэтешку» на лёгкие, если можно так назвать, строения летнего лагеря. Этот лагерь, с административным корпусом, двумя общежитиями и столовой, рассчитанный на проживание и питание школьникамстаршеклассникам или студентам, проходившим учебную или производственную практику, уже около трёх лет бездействовал и был законсервирован. А Саня его «расконсервировал», как консервную банку «Килька в томате», но не консервным ножом, а «стальным конём» с «неубиваемым» культиватором.
Два домика уже больше были похожи на руины: груду уголков среди торосов из битых плит плоского толстостенного шифера стен домиков и волнистого с крыш, утеплителя, изуродованных каркасов столов, шкафов и прочего. За культиватором, который уже не мог заглублять свои пружинные стойки с культиваторными лапами, тащился шлейф арматуры и всякого хлама. Мелкий хлам вываливался при резких разворотах трактора, который под управлением невменяемого человека, представившего себя Александром Гастелло, идущего на огненный таран вражеской колоны.
Кирилл уже не видел ничего под ногами, цеплялся за разбросанный хлам и даже чертыхнулся однажды, зацепившись за что-то и разодрав штанину шерстяных морских брюк-клёш.
Кирилл после службы три года берёг их и одевал только на День ВМФ и на праздники, а когда впервые порвал, жена отремонтировала, и он решил: «Своё отслужили, доношу на работу». Кирилл пристально смотрел на того, который «мёртвой хваткой» уцепился в рычаги управления фрикционами поворотов, глаз совсем не было видно, но выражение лица было пугающим.
У Кирилла был небольшой опыт запрыгивания в гусеничный трактор, которым управлял он сам и, дурачась, на спор выпрыгивал и запрыгивал в него. Но то было сделать проще, «Алтаец» двигался по прямой на 2-й из 4-х возможных передач и за рычагами никого не было, и двери его были открыты.
Здесь всё сложнее: дверь открыта только левая, движения трактора непредсказуемы, как и сам буйнопомешанный (для диагноза врач был не нужен), и самого тракториста оторвать от рычагов, не попав при этом под движущиеся гусеницы — проблема не из лёгких.
Кирилл обернулся к лесничему и заорал:
— Константинович, отвлеки его, как и чем хочешь, бросай в него земляные крыги, главное — отвлеки…
Лесничий понял, что хотел сделать Кирилл, и сделав ещё несколько шагов, начал нагибаться, брать земляные комки и швырять в движущийся на ещё не развороченную столовую невольный исполнитель больных фантазий «самурая-камикадзе». Пару раз это у него получилось и Рагозин, сделав ещё более обозлённое лицо, искажённое злобой и даже, сделал резкий вираж, при этом мог зацепить культиватором Кирилла, оббегающего трактор сзади и слева. Рагозин его потерял из виду.
Кирилл прыгает на вращающуюся левую гусеницу и успевает правой рукой ухватиться за дверной проём. Тракторист, скорее всего несознательно, от неожиданности, дергает рычаги на себя. Трактор, идущий под нагрузкой, практически моментально останавливается. Кирилл, под действием инерции, устремляется вперёд, правой рукой, пытаясь удержаться, тянет дверь и она, выскочив из фиксатора покатилась вперёд, закрывая дверной проём. И вот уже кисть руки, получая удар, оказывается зажатой дверью. Сашка, сообразив, что его пытаются остановить, отпускает рычаги и трактор, взревев, пробуксовал гусеницами и ринулся вперёд. Рука освободилась и дверь снова пошла назад, а ноги потащило почвозацепами вперёд. Кирилл, быстро перебирая ногами и цепляясь за гусеницы коленями, ухватился левой рукой за неподвижную ручку на передней стойке кабине и начал подтягиваться.
Попытался правой рукой ухватить Рагозин и оторвать от рычагов, но гусеница стащила ниже, и Кирилл лишь смог потащить за штанину. Рагозин толи рычал, тли бормотал что-то — невозможно было что-то понять, ощутимо ударил ногой в грудь так, что Кирилла даже развернуло относительно левой руки, которой он впился «железной хваткой» за ручку.
Положение было почти патовое. Нужно было что-то срочно предпринимать. И тут Кирилл понял, что в кабину ему не обязательно нужно прорываться, озверевший Саня, ему не даст это сделать, момент неожиданности упущен, но и вместе с тем пришло единственно верное в этой ситуации решение. Кирилл вспомнил, как проходит из кабины к ТНВД (топливный насос высокого давления) привод подачи топлива. Не раздумывая, пока ещё были силы держаться на левой руке и перебирать быстро ногами, дабы не быть захваченным гусеничным полотном, Кирилл рванул рычаг открытия бокового капота правой рукой на себя. Капот отошёл, но держался на втором крюке, до которого не дотянуться. Потянул во всю силу за угол капота, появился просвет между боковым и верхним, несъёмным капотом. Просунув туда руку, Кирилл нащупал тягу, опускающуюся под углом вниз и вперёд, и потянул вперёд. Дизель рыкнул и заглох.
В ушах стоял шум. Руку заклинило под капотом в области локтя. У Кирилла не осталось сил, чтобы подтянуться на левой руке, для освобождения правой. Да и левая рука уже отпустила спасительную ручку на кабине. Кирилл лежал на гусенице на правом боку.
Подбежал лесничий. Он кричал на очумевшего тракториста и одновременно пытался высвободить застрявшую руку Кирилла. Наконец, догадавшись, открыл передний запорный крюк капота и откинул его в сторону.
Кирилл сполз с гусеницы, прижался спиной к опорной каретке, медленно повернулся и посмотрел снизу вверх на Рагозина. Тот продолжал сидеть в своём кресле, с неподвижным и равнодушным взглядом. Он просто ещё ничего не понял, что он натворил.
Через пару минут налетели бабы, но то, что сыпалось на виновника ЧП в лесничестве в словесном потоке и виде ударов сжатых женских кулаков через головы друг друга, как они умеют, без боксёрского замаха «свингом» или «джебом», а сверху вниз, обрушив гнев на его голову и плечи.
Теперь уже лесничий успокаивал «бабский батальон». А Кирилл, поднявшись, поковылял потихоньку к своему трактору. Он закурил, руки были в крови и тряслись, куртка и особенно брюки были разорваны. На ногах через шерстяное тряпьё брюк виднелись многочисленные ссадины с кровоподтёками. «Главное, что „фейс“ не пострадал, — подумал Кирилл, — а остальное заживёт».
Кириллу лесничий дал пару дней выходных, чтобы прийти в себя. Василий Иванович на другой день досеял сорго. Что стало с Рагозиным? Кирилл его в тот день видел последний в жизни раз. Его не просто уволили, судили. Заработал Саня за свою «героическую» битву с «мельницами» пять лет лишения свободы. А после того, как вышел, через пару лет пропал совсем, его не стало. Он ушёл туда, куда стремился, «в нирвану», в вечную «нирвану». Он после себя оставил память? Безусловно, оставил, но какая эта память, пусть скажет её вдова и дочурка, которая его почти не видела и не поняла, этот дядька с недобрым взглядом, от которого по спине мурашки бегали, он кто был для неё и её мамы? Но он был и «слов из музыки не выбросишь».

Продолжение следует...