Глава 5. Дорога в деревню

Поезд тронулся, и город за окном начал медленно отступать. Сначала поплыли серые коробки многоэтажек, потом потянулись гаражи, ржавые заборы, покосившиеся ларьки. Электричка набирала ход, и за окном всё быстрее мелькали столбы, деревья, чьи-то огороды с ещё голыми грядками. Катя сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как мир за стеклом меняется, словно кто-то перелистывал страницы огромной книги.

В вагоне было немноголюдно. Пожилая женщина дремала на соседнем сиденье, прижимая к себе потёртую сумку. Мужчина в рабочей куртке читал газету, шевеля губами. Ещё кто-то слушал музыку в наушниках, и до Кати доносился лишь тихий ритмичный шорох. Обычные люди, обычные дела. Никто не знал, что для этой девушки с простым хвостом и старым бабушкиным чемоданом начинается совершенно новая жизнь.

Она поправила шарф, сложила руки на коленях и закрыла глаза. Но сон не шёл — слишком много мыслей роилось в голове. Она думала о вчерашнем вечере, о разговоре с матерью, о её странном, почти растерянном молчании в конце. Думала о том, как положила на стол записку: «Я уехала к бабушке. Не ищите меня. Простите, если сможете». Интересно, мать уже проснулась? Уже прочитала? Или ещё спит, не подозревая, что старшая дочь больше не вернётся в этот дом?

Катя отогнала эти мысли. Хватит. Она достаточно думала о матери. Теперь нужно думать о тех, кто ждёт её впереди. О бабушке, которая наверняка уже хлопочет на кухне, готовясь к приезду внучки. О тёте Насте, которая, может быть, сегодня чувствует себя чуть лучше. Катя очень надеялась на это. Она представляла, как войдёт в дом, как обнимет бабушку, как сядет рядом с Настей и расскажет ей всё — всё, что накопилось за эти годы. О школе, о матери, о том, как трудно было принять решение уехать. И о том, как легко вдруг стало, когда она это решение приняла.

Поезд качнуло на стрелке, и Катя открыла глаза. За окном уже не было ни домов, ни гаражей. Только поля — бескрайние, серо-зелёные, покрытые тонкой плёнкой не то тумана, не то дождя. Где-то далеко, у самого горизонта, темнела полоска леса. Катя смотрела на этот простор и чувствовала, как что-то внутри неё медленно расправляется. Будто крылья, которые были сложены слишком долго, наконец-то получили свободу.

Она достала из кармана телефон и ещё раз открыла бабушкино письмо. «Я тебя очень жду». «Твоя комната так и стоит». «Приезжай, когда сможешь». Катя перечитала эти строки несколько раз, потом прижала телефон к груди и улыбнулась. Бабушка ждёт. Это главное.

Потом она снова убрала телефон и полезла в рюкзак за книгой. Старой, в потёртой чёрной обложке, с закладкой на Притчах. Библия, которую подарила бабушка. Катя открыла её не глядя — просто доверилась руке, и взгляд упал на псалом, который она когда-то подчеркнула карандашом.

«Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою» (Пс. 22:1–3).

Катя прочитала эти слова дважды, потом закрыла книгу и снова прижалась лбом к стеклу. Воды тихие. Пажити злачные. Она не совсем понимала, что это значит в современном мире, но что-то внутри неё отзывалось. Покой. Тишина. Безопасность. Может быть, именно это она и искала всё это время.

Поезд мерно стучал колёсами, унося её всё дальше от города, от материнского дома, от школы, от всего, что осталось позади. А впереди была Сосновка. И бабушка. И новая жизнь, которую Катя пока не могла себе представить, но в которую уже верила.

За окном по-прежнему тянулись поля, но теперь в них всё чаще мелькали перелески, овраги, заросшие кустарником, редкие деревенские домики. Электричка шла уже больше двух часов, и Катя чувствовала, как внутри нарастает нетерпение. Она то и дело поглядывала на часы в телефоне, сверяясь с расписанием. Оставалось ещё около получаса — и она будет на месте.

Она попыталась представить, как выглядит сейчас бабушкин дом. Тот самый, с голубыми ставнями и старой яблоней у крыльца. Каждое лето, когда она приезжала сюда ребёнком, яблоня была усыпана мелкими, чуть кисловатыми плодами, которые бабушка называла «райскими». Катя забиралась на нижнюю ветку, свешивала ноги и читала книжки, пока бабушка возилась в огороде. Теперь яблоня, наверное, стала ещё старше. А может, и не стало вовсе — бабушка писала, что в прошлом году был сильный ветер и сломал несколько веток. Но Катя надеялась, что дерево выстояло. Ей хотелось, чтобы хоть что-то в этом мире оставалось неизменным.

Она вдруг вспомнила, как они с тётей Настей пекли пироги. Вернее, тётя Настя пекла, а Катя помогала — раскатывала тесто, рассыпала муку по столу, а потом собирала её ладонями и снова сыпала, пока тётя не грозила ей скалкой. Они смеялись, и мука летела во все стороны, и бабушка ворчала, что «эти две хохотушки когда-нибудь разнесут кухню». Это было счастье — простое, незамысловатое, но настоящее. Катя тогда не понимала, насколько оно хрупкое.

Теперь она ехала обратно — уже не маленькой девочкой на каникулы, а почти взрослым человеком, который принял, возможно, самое важное решение в своей жизни. И где-то там, впереди, её ждали. Бабушка, которая писала «приезжай, когда сможешь». Тётя Настя, которая боролась с болезнью и которой, быть может, станет чуточку легче от того, что рядом будет кто-то ещё. И дом — тот самый, с голубыми ставнями, где комната Кати так и стояла нетронутой.

Поезд начал сбавлять ход. За окном потянулись знакомые приметы: старая водонапорная башня с облупившейся краской, покосившийся забор вдоль путей, берёзовая роща, за которой когда-то они с бабушкой собирали грибы. Катя привстала, вглядываясь в окно. Сердце забилось сильнее. Она узнавала эти места — каждую деталь, каждый поворот. Вот сейчас будет мост через речку, а за ним уже и станция.

Так и вышло. Поезд прогудел, проезжая над неширокой рекой, и начал тормозить. За окном показалась платформа — деревянная, старая, с давно не крашенным навесом. На ней стояло несколько человек: женщина с корзиной, мужчина в телогрейке и кто-то ещё, кого Катя пока не могла разглядеть. Она схватила чемодан, накинула куртку и направилась к выходу.

Двери открылись с шипением. В лицо ударил прохладный, влажный воздух — совсем не такой, как в городе. Пахло прелой листвой, речной водой и дымом из чьей-то печной трубы. Катя на секунду замерла, вдохнула этот запах полной грудью и шагнула на перрон.

Она приехала.