Глава 6. Не успела

Катя сошла с электрички, и деревянный настил старого перрона отозвался глухим стуком под колёсами чемодана. Она на секунду замерла, вдохнула полной грудью и невольно улыбнулась. Воздух здесь был совсем другой — не тот, что в городе. Он пах прелой листвой, речной водой, дымом из чьей-то трубы и ещё чем-то неуловимо родным, что она помнила с детства, но не могла назвать словами. Так пахнет свобода, подумала она и тут же усмехнулась своей собственной мысли. Но на душе действительно было легко — так легко, как не было уже много лет.

Она подхватила чемодан и зашагала по тропинке, ведущей от станции к деревне. Тропинка была та же, что и пять, и десять лет назад: утоптанная, с пробивающейся по краям молодой травой, с глубокой колеёй от телег, которую когда-то оставили ещё до неё и которую никто так и не заровнял. Катя шла и смотрела по сторонам, жадно впитывая каждую деталь.

Вот старый колодец с покосившимся воротом — тот самый, из которого она когда-то таскала воду для поливки огорода. Рядом с ним лежало перевёрнутое ведро, и Катя вдруг вспомнила, как однажды, ещё совсем маленькой, пыталась достать из этого ведра лягушку, а лягушка прыгнула прямо на неё, и она с визгом побежала к бабушке. Та тогда смеялась так, что слёзы текли по щекам, а потом сказала: «Не бойся, Катюша, лягушки — они Божьи твари, не обидят». Катя улыбнулась этому воспоминанию и пошла дальше.

Вот дом Клавдии Петровны — бабушкиной соседки. Крыльцо всё такое же, с резными перилами, только краска облупилась сильнее, а на окнах появились новые занавески — ярко-синие, в белый горошек. За забором залаяла собака, и Катя узнала этот лай. Неужели та самая Жучка, которую она когда-то подкармливала хлебом? Нет, не может быть — столько лет прошло. Наверное, это уже её щенок, а может, и внук того самого пса. Но лай был точь-в-точь такой же, как в детстве, и Катя снова улыбнулась.

Она шла и заглядывала в каждый двор, и сердце её наполнялось тихой радостью. Деревня почти не изменилась. Те же покосившиеся заборы, те же яблони в садах, те же грядки с первой зеленью. Где-то добавились новые дома, где-то старые совсем обветшали, но общий рисунок остался прежним. Катя чувствовала себя путешественницей во времени, которая вернулась в прошлое и с удивлением обнаружила, что оно всё ещё живо.

Она почти бежала — чемодан подпрыгивал на кочках, но она не замечала неудобства. Ей хотелось скорее увидеть бабушку, скорее обнять её, скорее сказать: «Я приехала, я здесь, я больше не уеду». Она представляла, как бабушка всплеснёт руками, как заплачет от радости, как поведёт её в дом и начнёт хлопотать, доставая из печки пироги. Она представляла, как войдёт в свою старую комнату, где всё осталось нетронутым, где пахнет сушёными травами и деревом, где на стене висит фотография, где на подоконнике лежит старая Библия.

Вот уже показалась и бабушкина улица — Садовая. Катя узнала её сразу, хотя и здесь кое-что изменилось: у поворота поставили новый фонарь, а у соседского дома вырос молодой забор из профнастила — нелепый, городской, совсем не деревенский. Но чем ближе она подходила к дому номер семь, тем меньше замечала эти мелочи.

Сердце заколотилось где-то в горле. Вот он — бабушкин забор. Вот калитка, чуть покосившаяся, с той самой щеколдой, которую всегда заедало. Вот яблоня с райскими плодами, усыпанная мелкими, ещё зелёными яблочками. На её ветке, как и много лет назад, сидела какая-то пичуга и заливалась на все лады. А из-за дома слышалось знакомое кудахтанье — куры всё так же гуляли по двору, разгребая землю в поисках червяков.

Катя толкнула калитку и вошла во двор. И в этот момент увидела бабушку. Та стояла на крыльце, опершись на перила, и смотрела куда-то вдаль. Она была одета в своё обычное ситцевое платье, поверх которого был накинут старый вязаный платок. В руках она держала письмо — Катя сразу узнала конверт, тот самый, который отправила несколько дней назад.

— Бабушка! — крикнула она и бросилась к ней.

Софья Ивановна вздрогнула, обернулась. И Катя увидела её лицо. Оно было совсем не таким, каким она ожидала его увидеть. В нём не было радости. В нём была глубокая, неизбывная, какая-то древняя скорбь.

— Катюша, — прошептала бабушка, и голос её дрогнул. — Не успела ты, моя хорошая. Настя…

Она не договорила. Слёзы потекли по её щекам, и Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мир вокруг Кати словно остановился. Только что она бежала по деревне, радостная и окрылённая, а теперь стояла посреди бабушкиного двора, глядя в её заплаканное лицо, и не могла осознать того, что услышала. Слова бабушки повисли в воздухе, как осенний лист, который ещё не коснулся земли, но уже обречён упасть.

— Что… что ты сказала? — прошептала Катя, хотя уже поняла всё. Поняла по глазам, по дрожащим рукам, по тому, как бабушка прижимала к груди её письмо — то самое, которое она отправила несколько дней назад с такой надеждой.

— Настя, — повторила Софья Ивановна, и голос её сорвался. — Она отошла вчера, Катюша. Вечером. Тихо, во сне. Врачи говорили, что, может быть, ещё неделя, может, две… но сердце не выдержало. Ты не успела. Мы не успели.

Катя стояла неподвижно. Чемодан выпал из её рук и глухо стукнулся о землю. В ушах зазвенело, как тогда, после материнской пощёчины. Но сейчас было хуже. Гораздо хуже. Потому что тогда болело тело, а теперь болело что-то гораздо глубже — то, что нельзя потрогать, но что болит сильнее любой раны. Она вспомнила тётину улыбку на старой фотографии. Вспомнила, как они вместе пекли пироги. Вспомнила, как Настя рассказывала ей смешные истории из своей юности. И вдруг осознала: больше этого никогда не будет. Никогда. Она не успела.

Бабушка шагнула к ней и обняла. Крепко, по-стариковски, чуть неуклюже, но очень искренне. Катя уткнулась лицом в её плечо и почувствовала родной запах — сушёных трав, печного дыма и старой ткани. Запах детства. Запах дома. Но даже он не мог заглушить тупую боль, которая разрасталась в груди.

— Я молилась, — прошептала Катя сквозь слёзы. — Я так молилась, чтобы Бог дал ей ещё немного времени. Чтобы я успела. Чтобы мы успели. Почему Он не услышал?

Бабушка гладила её по голове, как в детстве, и молчала. Её собственные слёзы капали на Катины волосы, но голос, когда она заговорила, был тихим и спокойным — как река, которая продолжает течь, даже когда на берегу рушатся дома.

— Он услышал, Катюша. Просто ответил по-другому. Настя уже не мучается. Она там, где нет боли. Где нет слёз. Она сейчас с Господом. И с дедушкой. Ты знаешь, как она его любила. Теперь они вместе.

Катя хотела ответить что-то резкое, что-то про несправедливость, про то, как она ненавидит эти правильные слова, которые говорят на похоронах. Но не смогла. Потому что в глубине души знала: бабушка говорит не по шаблону. Она говорит то, во что действительно верит. И это была единственная ниточка, за которую ещё можно было держаться.

Они стояли так долго — посреди двора, в окружении кудахчущих кур и яблонь с райскими плодами, под серым небом, которое начало накрапывать мелким дождём. Птица на ветке всё пела, не подозревая о том, что только что случилось. Где-то вдалеке лаяла Жучка. Деревня жила своей обычной жизнью, и только в этом дворе время остановилось.

Наконец бабушка отстранилась, вытерла глаза краешком платка и взяла Катю за руку.

— Пойдём в дом, — сказала она. — Там всё готово. Я знала, что ты приедешь. Знала, что ты не бросишь. Пойдём, я тебя чаем напою. А завтра… завтра мы пойдём к Насте. Попрощаться.

Катя молча кивнула. Она подняла чемодан и медленно, словно во сне, пошла за бабушкой к крыльцу. На ступеньках она остановилась и оглянулась на двор, на яблоню, на серое небо. Где-то глубоко внутри теплилась мысль, которую она не могла ещё облечь в слова. Но она чувствовала: даже в этой боли, даже в этом опоздании, даже в этом дожде есть что-то, что однажды станет светом.

Но это будет потом. А сейчас ей просто нужно было войти в дом, выпить чаю и побыть рядом с единственным человеком, который у неё остался.