Рожденный в ДНР

Рожденный в  ДНР
Как то слышал разговор: «- У меня сын родился в ДНР. - А у меня в Украине, еще до ДНР».
А я тоже родился в ДНР. Только не в той ДНР, на Украине. Вернее, теперь в России. А в Москве, в доме под названием ДНР. Вернее, ДНР-3. Это был официальный адрес дома. Москва, ул. Дмитрия Ульянова, ДНР-3. Так писали на почтовых конвертах, и так письма доходили до адресата. Тогда еще даже не было почтового шестизначного кода. Который потом, когда он появился на конвертах, бабушки прописывали не по выделенным пунктирным линиям, а просто прописными цифрами. От руки. Конечно, в этом случае автоматические сортировочные машины уже не справлялись с автоматической сортировкой писем, и работникам почты приходилось раскладывать их по адресам вручную.
А мой ДНР-3 – это было просто сокращение. «Дом Научных Работников-3». Дом принадлежал Академии Наук СССР, и почти все жильцы этого дома имели отношение к Академии наук. В нашем доме жило несколько академиков, причем очень известных, таких, как Басов и Прохоров – лауреаты Нобелевской премии, изобретатели лазера вместе с американцем Таунсом. Вокруг дома было много академических институтов, и район был весьма престижным. Сейчас он уже не такой престижный. Академики отошли в мир иной, их наследники продали квартиры. И туда въехало много людей с деньгами, но не относящихся к академии наук. Да и вообще, ни к каким наукам не относящихся.
Двор дома был очень тихим. В те времена, когда я и мои сверстники были детьми, гулять во дворе было совсем безопасно. Мы носились по всему кварталу, залезали туда, куда залезать было нельзя. Например, очень интересно было залезать через высокий железный забор во двор Вычислительного Центра Академии наук. Там был замечательная помойка, в которую выбрасывали детали от вычислительных машин. Если вы знаете, то в основе каждой вычислительной машины лежит триггер. Такая схема, которая поочередно переходит в состояние либо нуля, либо единицы. И держит это состояние, пока не придет сигнал к его изменению. Это сейчас все на процессорах. Которые представляют собой интегральные схемы. А раньше каждый триггер был довольно увесистым блоком с ручкой, в котором было две электронных лампы. И куча резисторов и конденсаторов. Этот блок, или модуль, вставлялся по рельсам в специальное гнездо, и разъем на модуле подключал его к основной ЭВМ. Если лампа перегорала, то ее не меняли, а весь блок вынимали, и вставляли новый. А сам модуль выбрасывали на помойку.
Поэтому ЭВМ с вычислительной мощностью меньше современного кнопочного телефона, не говоря уже о смартфонах и ноутбуках, занимала большую комнату, и при работе всех ламп нагревала это помещение так, что приходилось отводить тепло. Потом лампы в модулях заменили на транзисторы, разумеется, ЭВМ стали меньше. Но модульная конструкция сохранилась. И если лампу можно было просто заменить в неисправном модуле, то транзисторную сборку просто выбрасывали в мусор. А я очень любил что нибудь паять, мне выписывали журналы Юный техник, Моделист Конструктор и журнал Радио. Денег на покупку радиодеталей у меня и моих друзей не было, поэтому мы добывали радиодетали из неисправных модулей и сборок с помойки Вычислительного центра. Потом, дома, все транзисторы из сборки аккуратно выпаивались и складывались в специальные кассы – такие коробочки, на внешней стенке которых ручкой писались номера транзисторов. Например, МП-41, или МП-416. Первые транзисторы были не кремниевыми, а германиевыми. Потом, когда транзисторы перешли на кремний, уже стали писать, например, КТ-315.
Мы были детьми города. Если в деревнях подростки любили собирать грибы и ягоды, то мы собирали радиодетали. Потом, когда появились карманные деньги, уже можно было покупать радиодетали в магазинах «Пионер». Там радиодетали, зачастую некондиционные, продавались относительно недорого.
А в нашем дворе играть было очень здорово. В одном его месте стоял какой-то одноэтажный корпус, небольшой, кирпичный. Окон в нем не было, внутри тоже ничего не было. Крыша была покрыта бетонными плитами. Мы любили этот корпус как заброшку, и играли там в войнушку. В качестве оружия использовали брызгалки. Водяных пистолетов тогда не продавали, и мы брали различные мягкие пластиковые флаконы от шампуней, сверлили в крышках дырочки, и наливали туда воду. Вода была в доступности в кранах, которые торчали из фундаментов многоэтажек. Видимо, эти краны использовали дворники для полива травы и деревьев. Самыми мощными брыгзалками, которые стреляли струйками воды дальше, чем на пять метров, были гэдээровские флаконы из под мастики для натирки полов. Да, раньше в наших домах везде был паркет. И его было принято натирать восковыми мастиками. Как это делалось, можно было увидеть в фильме «Я шагаю по Москве» в исполнении Владимира Басова. Он очень лихо натирал паркет. Для этого использовались специальные щетки с дужкой, которая надевалась на ногу. И процесс натирания очень напоминал танец фокстрот. Так вот, флаконы из под такой мастики были очень мягкими, а крышечки на них были коническими, и аккуратно срезанными на конце. Струя из такого флакона была очень сильной, и , кроме того, у флакона был большой объем. То есть, заряда воды хватало надолго.
Потом мы стали использовать духовые трубки, из которых стреляли круглыми белыми ягодами, напоминающими бузину. Возможно, что это и была бузина. Также, возможно, ягоды были ядовитыми. Они росли на многочисленных кустарниках, высаженных в качестве живой изгороди по периметру газонов. Разумеется, ягоды поспевали к концу лета и стрелять ими можно было лишь в августе-сентябре.
Затем мы перешли на шпоночные ружья. Мы их так называли. Ружья стреляли шпонками. Это такие проволочки, толщиной около двух-трех миллиметров, согнутые в форме буквы «U». Ружье вырезалось из доски, к нему приделывался курок с зажимом для шпонок. А на конце ствола делалось отверстие, в которое вставлялась мощная резинка. Затем резинка натягивалась и заводилась внутрь шпонки. При  нажатии курка шпонка освобождалась, и резинка с силой выбрасывала ее строго по направлению ствола. Ружье стреляло довольно точно. Дальность выстрела обычно составляла от десяти до двадцати метров. Оружие было достаточно опасным. Конечно, убить человека из него было нельзя, но выбить глаз можно было вполне. До сих пор я не понимаю, как мне удалось сохранить оба глаза. Во время перестрелок мне один раз попали в лоб, а другой раз – в шею. Третье попадание пришлось бы точно в глаз. Но, к тому времени, мы уже охладели к этой забаве. Правда, я один раз сделал трехзарядный пистолет со шпонками. Он было небольшой, в нем было три ствола и три курка. Когда я стал играть с ним, пистолет понравился одному мальчику. Он попросил у меня продать пистолет. Я установил твердую цену в три рубля. И мальчик заплатил мне! Это были мои первые деньги, заработанные в жизни своим трудом. Потом я стал делать одиннадцатизарядный пулемет, основанный на том же принципе. Сделал барабан из одиннадцати стволов, на котором было установлено одиннадцать курков. В конечном виде барабан надо было вращать рукояткой, курки должны были по очереди нажиматься, задевая специальную пластину, и это оружие должно было стрелять очередями. Но я не доделал саму раму, и оружие так и осталось в недоработанном виде. Зато оно напоминало музывальный инструмент. Нажимая на курки, как клапаны на саксофоне, можно было быстро стрелять одиночными выстрелами. Слава богу, что это все закончилось. Просто я повзрослел, потом умудрился по большому конкурсу поступить в Вторую физматшколу, которая сейчас сохранилась и называется «Лицей Вторая школа». И стало уже не до уличных игр. А потом мне пришлось переехать из нашего ДНР. Моим родителям дали отдельную квартиру на тогдашней окраине Москвы, в районе Беляево. Дом был крайним, и за ним начиналось широкое поле, а на горизонте был виден лес. За лесом находился санаторий «Узкое», куда мы часто ездили кататься на лыжах. И все детские шалости остались лишь в моей памяти.