Виктория Аракелова. История судеб и Судьбы истории

Это эссе впервые вышло в начале 2013 года (в МОСТе — научно-популярном приложении к газете «Голос Армении»). Написано оно было на фоне осмысления активного перекроя Ближнего Востока и множества уже произошедших и еще не реализованных, но однозначно запланированных драм.

Всякий читатель Борхеса, помимо влюбленности в его интеллектуальную прозу,  испытывает некую особую привязанность к какому-либо из его эссе. Помнится, много лет назад мой тогда еще не искушенный востоковедением, но уже искушенный востоком незрелый ум особо зацепили «Поиски Аверроэса».

Со свойственной ему утонченностью Борхес обыгрывает ситуацию, в который Ибн Рушд (Аверроэс), великий философ, возможно, самый гениальный продукт испано-арабской интеллектуальной среды, (труды которого европейские мыслители переводили на латынь, а иудеи – на иврит), работая над комментариями к Аристотелю, неожиданно столкнулся с проблемой «из области филологии». Аверроэс, которого впоследствии охарактеризуют как сторонника наиболее «аутентичного Аристотелизма», столкнулся с неразрешимой   задачей в своей попытке толковать труды учителя человечества. Его блистательный интеллект не смущали ни тайны мироздания, ни такие сверхзадачи как, например, совмещение античной философии с жестко монотеистическими положениями ислама… Проблемой стали два термина из аристотелевской «Поэтики» – «трагедия» и «комедия»: «Тщетно листал он страницы Александра Афродисийского, тщетно сличал версии несторианина Хунайна ибн-Исхака и Абу Бишра Матты. Два этих загадочных слова испещряли текст «Поэтики», опустить их было невозможно…».  Тем же вечером, отложив в сторону перевод,  Аверроэс отправляется в гости, где слышит беседу путешественника с местным знатоком Корана, в которой те обсуждают странное явление: музыканты, бьющие в барабаны и играющие на лютнях, люди в масках, которые молятся, поют; страдают в оковах, но тюрьмы не видно,  скачут верхом, но лошадей нет, сражаются, но мечи их – из тростника, умирают и снова встают! «Поступки умалишенных!» Показывать историю, вместо того, чтобы ее рассказать: к чему эти двадцать человек, если и один балагур способен поведать любую историю во всех ее подробностях! … Борхес заключает, что, будучи замкнут в границах ислама, Аверроэс так и не понял значения слов «трагедия» и «комедия», а беседа о театре, вплетенная в канву рассказа, демонстрирует, что никто в исламском мире того времени – ни в Марокко (откуда приехал путешественник), ни в Кордове (на родине философа, где и происходит действие) не смог бы ему объяснить смысла этих непонятых слов. Безумно изящная вещь, в которой выше литературного таланта и эрудиции автора ценишь его искреннее признание, которое, впрочем, мог бы сделать именно человек с подобными талантом и эрудицией: «Я почувствовал, что мое произведение насмехается надо мной. Почувствовал, что Аверроэс, стремившийся вообразить, что такое драма, не имея понятия о том, что такое театр, был не более смешон, чем я, стремящийся вообразить Аверроэса, не имея иного материала, кроме крох Ренана, Лэйна и Асина Паласьоса».  Чуткое отношение к интеллекту – безусловно,  признак человека глубокого.

Полтора тысячелетия отделяли Аверроэса от Аристотеля, но комментарий к великому греку «должен был оправдать бытие Аверроэса перед человечеством». Своим трудом мыслитель из Кордовы вписывал себя в философский педигри, восходящий к античности, осознавая, что именно она оформила фундамент и определила вектор развития «любви к мудрости». Но разве античная мысль формировалась в изоляции? Античные философы жили и в греческих городах Малой Азии, их живой контакт с культурой Востока, с его религиозно-философским знанием не мог не оказать значительного влияния на формирование античной мысли. Отсутствие на ближневосточном пространстве целостных философских систем, возможно, и подтолкнуло греков к постановке фундаментальных вопросов онтологии бытия. Именно поэтому глубинное понимание античной мысли невозможно  без знания о Востоке. Спайка этих очагов во многом поддерживала активность философской мысли на протяжении тысячелетий, обеспечивая непрерывность и продуктивность ее развития на огромном пространстве. Одним из наиболее динамичных этапов истории мысли совпал с периодом распространения ислама, когда новая религия, быстро расширяя свои границы, вынуждена была осваивать и новые, не свойственные арабской культуре реалии. И отнюдь не случайно в наивысшей точке расцвета оказывались контактные зоны, вовлекавшие в Халифат, превышавший по территории Римскую империю, самые разнообразные народы. Возникли крупнейшие центры знания: на востоке – Багдад, на западе, в мавританской Испании — Кордова. Беспрецедентное развитие наук  — тригонометрия, алгебра (от арабского аль-джабр – «восполнение»), оптика, астрономия, химия, география, медицина, зоология, ботаника… Религиозно-философские исследования, теологические дискуссии – неотделимая, если не главная часть гуманитарного пространства этого исторического периода. Впрочем, сложно было бы вычленить сугубо гуманитарное пространство науки того времени – большинство ученых были действительно энциклопедистами: в их библиотеках естественнонаучные труды соседствовали с грамматикой, теологией, поэзией.  А один только феномен арабо-греческой  философии во многом обеспечил  передачу  наследия античной мысли будущим поколениям.  Нет сомнений, что именно многокультурность Арабского халифата дала толчок подобному развитию. Атрибут «арабский»  (просто в силу ассоциированности с халифатом и арабским языком, ставшим «латынью Востока») часто маркирует множество явлений и персон отнюдь не арабского  происхождения – греков, иудеев и проч., не говоря уже об иранцах, составивших цвет науки и культуры халифата (среди последних – такие величины как Авиценна, Бируни, аль-Газали, аль-Фараби, Сухраварди – список огромен!).

И ведь не сказать, чтоб все это происходило  в состоянии  мира и благоденствия.  Сам ислам распространялся как мощная военная экспансия, насаждая новую религию огнем и мечом: войны, восстания, междоусобные распри, смены правящих династий, затем — испанская реконкиста, костры инквизиции, на которых сгорели сотни тысяч ценнейших арабских научных рукописей и многое, многое другое …

А «утонченные»  попытки обозначения собственной национальной ниши внутри исламского халифата! Арабская знать на правах завоевателей и «распространителей спасительной веры» требовала признания собственной титульности: для ее представителей было недопустимым уравнивание их с «аджамами» (букв. «косноязычными», в широком смысле — «варварами»), как они называли преимущественно персов, и вовсе не смущало, что эти самые «варвары» уже на раннем этапе истории халифата стали подлинной интеллектуальной элитой, блистательными знатоками арабского языка, риторики, богословия, юриспруденции, литературы, утонченными грамматиками, толкователями Корана,  и проч. – всего того, что составляло культурную среду  огромного государства.  Персы, в свою очередь, высмеивали высокомерие и невежество  арабов, воспевая древнюю иранскую культуру и величие собственного народа   – неслучайно именно в этот период  на арабский  переводится иранский эпос «Шахнамэ» — «Книга царей», в наибольшей мере отражавший мощь древней цивилизации. Многие из известных иранцев, несмотря на однозначную титульность ислама в государстве, предпочитали сохранять зороастризм как знак верности корням.  Как тут не вспомнить еще одну знаковую фигуру того времени —  Ибн аль-Мукаффу, выходца из древнего иранского рода (его исконное имя до принятия ислама — Рузбих ибн Дадуйе), человека блестящей образованности, писателя (родоначальника арабской художественной прозы!), считавшего, что человечество «нуждается в улучшении нравов» и потому пытавшегося в своих произведениях вывести философско-этическую норму человеческого поведения. По сути именно он подарил человечеству древнеиндийскую «Панчатантру», не просто переведя поучительные басни на арабский под новым названием «Калила и Димна», но умело адаптируя сюжеты для монотеистического сознания. Редко встретишь книгу с подобной судьбой: обреченная, возможно, оставаться одним из древних маргинальных произведений, доступных и интересных лишь узким специалистам, под пером Ибн аль-Мукаффы она стала тем, что сегодня принято называть международным бестселлером, была переведена на греческий, латынь, множество европейских и восточных языков, и спустя века даже вернулась в новом обличии на родину в Индию. Судьба Ибн аль-Мукаффы удивительна и неординарна даже для того противоречивого времени, в котором он жил.  Обладая массой человеческих достоинств и одаренный множеством талантов, он снискал себе как ярых поклонников, так и заядлых врагов в самых высоких слоях общества.  Репутация еретика-огнепоклонника была на руку его недоброжелателям,  так что даже покровители Ибн аль-Мукаффы настаивали на его обращении в ислам. Согласившись, впрочем, Рузбих, как талантливый интерпретатор,  и своему обращению в ислам придал личностную окраску. Присутствуя на специально организованномпо такому случаю застолье, он стал читать зороастрийские молитвы за трапезой. На замечание, что, мол, негоже будущему мусульманину “бормотать, словно язычник”, Рузбих парировал, что мусульманином он станет только завтра: “Я боюсь провести хотя бы одну ночь, не имея никакой веры”. Возможно, вы улыбнетесь, восхитившись его смелости и приверженности корням, выраженными в несколько ироничной форме. Но именно этот человек  рекомендует своему читателю ежедневно записывать все совершенные за день поступки, отдельно отмечая собственные недостатки и достоинства других… — чем не позиция  человека глубокой веры? Впрочем, столь неординарную фигуру не уберегло даже принятие ислама – аль-Мукаффа был убит в 35-летнем возрасте  по приказу халифа. Жаль, что его жизнь не стала сюжетом для Борхеса – драматизма и прелести в ней бы точно хватило для еще одного изящного эссэ…

Но дело вовсе не в этом… Все описанное происходило в едином историческом промежутке и в едином регионе: трагедии, несчастья, жестокость, разрушения… и – рядом, иногда на обломках – проявление подлинных человеческих качеств, работы ума и сердца, борьбы за традицию, поиск истины… Другого хода истории человечества не было – при всей своей противоречивости она шла естественным путем.

Огромный Ближневосточный регион никогда не был замкнутым на себе пространством.  В отличие от Нового Света, он «вырос» из древнейших цивилизаций и величайших культур, и по мере развития так или иначе вырабатывал устойчивые  формы взаимоотношений между населявшими его народами. Оберегая свойственный ему традиционализм как залог сохранения самобытных реалий, регион, вместе с тем, никогда не был закрыт и для постоянно проникающих в него из-за пределов собственной ойкумены культурных веяний…  Рождающиеся здесь религии не возникали из ниоткуда, а посему всегда оставляли в системе собственных ценностей нишу для своих соседей. И вот на этом пространстве мы наблюдаем сегодня попытку реализации страшного замысла – нарушить естественный ход истории, разрушить тысячелетиями выработанные механизмы совместного сосуществования, уничтожить историческое многообразие древних культур этого пестрого региона, сталкивая их изнутри. С ближневосточной этнической карты  пытаются стереть целые народы, вытесняя за пределы региона христианские общины, уничтожая любую недогматическую вариативность внутри мусульманского поля…  Регион теряет свое культурное наследие – все, что не разрушено бомбежками и не вывезено иностранным контингентом, находится под угрозой уничтожения местными радикальными режимами, приведенными к власти Западом самым что ни на есть демократическим путем. И это – отнюдь не закономерный ход истории, радикальные перемены происходят не в течении веков;  драма разыгрывается на наших глазах, в отрезке одного десятилетия. Ход времен ускорился, а ветра из-за пределов ойкумены приобрели характер разрушительных ураганов.

Создаваемое тысячелетиями культурное содержание – серьезное препятствие на пути порабощения региона, превращения его в монолитное агрессивное пространство… Казалось бы, с такой средой сложно иметь дело – она просто не признает иных культур, но зато ею можно управлять извне, питая ее иллюзиями «самоуправления» (скорее самоуправства), а в крайнем случае, не справившись или просчитавшись, – объявив ей глобальную войну.

Задуматься в очередной раз  о борхесовском Аверроэсе меня заставила знаковая статья профессора Колумбийского университета Хамида Дабаши с говорящим названием “Can non-Europeans think”, в которой автор обвиняет современную европейскую мысль в евроцентризме и критикует введенный относительно недавно термин «этнофилософия» применительно к философам-неевропейцам. Соглашаясь с некоторыми положениями Дабаши, я бы все-таки не видела особой проблемы в евроцентристском подходе как таковом – нам от него никуда не деться, мы выросли из него, из европейской системы образования и научной методологии, без которых нет академической науки. Кажется, автор невольно (или целенаправленно?) сместил очень существенный акцент. Крайне некорректный термин этнофилософия – результат отнюдь не евроцентризма, а того, что современный человек утрачивает то чуткое отношение к интеллекту, мысли, культуре, которое европейцев маркировало. Не могли античные мыслители или средневековые европейские философы называть мудрость востока этнофилософией.  Какая просчитанная подмена понятий: современные философы Индии, Ирана, Китая, Японии – и не только те, кто работает в русле традиционных школ, но и чья академическая генеалогия восходит к европейской мысли – все  они в одночасье записаны в этнофилософы! Можно еще, хотя и с неким недоумением, мириться с термином «этническая музыка» применительно к древним индийским рагам, но неужели можно назвать Махатму Ганди этнофилософом? Кажется, термин «этнофилософия» – одна из забав современного глобализма в русле манипуляции сознанием, эдакая пестрая игрушка, так и быть, подтверждающая многообразие мира, но одновременно обобщающая традиционные философские школы с собственными генеалогиями до абстрактной этнофилософии. Возможна ли философская беседа с «этнофилософом»? Мне кажется, этот абсурдный термин превращает его из собеседника в объект исследования,  в котором исследователя гораздо более самой мысли волнуют ее локальные характеристики. Неужели китаец, беседующий с немцем об Аристотеле, представляет сегодня китайскую этнофилософию?! И как он сам смотрит на это, имея за спиной тысячелетия собственной богатейшей философской традиции. Не думаю, что нашим современникам – индийцам Парте Чаттарджи и Дипешу Чакрабарти, иранцу Абдолькариму Сорушу, японцу Кодзину Каратани и многим другим – в контексте их философской мысли столь уж важна ее «этно»-составляющая. За каждым из них стоят серьезные интеллектуальные традиции, а их предшественники,  да и сами они, знали иную западную мысль (помните борхесовское «Я почувствовал, что мое произведение насмехается надо мной»?), не допускающую подмены понятий, поскольку она несовместима с любовью к мудрости.

Сегодня – время большой войны на Востоке, из развалин которой вряд ли вырастет философская полемика: тем, кто ее развязал, совсем не нужны восточные мудрецы – для софистики вполне сгодятся этнофилософы.

Источник: "Наша среда онлайн"