2. Волк-великомученик

Вечерний двор утопал в мягком золоте заката. В эти часы обыденность отступала: дощатый настил старой беседки преображался в театральные подмостки, а облупившаяся «рыбья чешуя» казённо-зелёной краски обнажала изъеденную временем плоть дерева. Сверху всё это было щедро припорошено тополиным снегом – казалось, ангелы, засмотревшись на наши затеи, нечаянно распотрошили свои перьевые подушки.
Мы – босоногая мелюзга и чинно выходящие «в свет» взрослые – чувствовали себя не просто публикой, а участниками древнего таинства. Из недр сараев вызволялись тяжёлые дубовые лавки, из кухонь плыли табуреты с щербатой эмалью. Утоптанный островок земли становился партером, а натянутая между тополями алая махровая простыня замирала торжественным занавесом. За ней уже теплилось, дышало и ворочалось предчувствие чуда.
Но в тот год сестра задумала нечто дерзновенное. Для новой «Красной Шапочки» ей не нужен был картонный муляж с ватными ушами. Ей требовался Волк – подлинный, грозный, первобытный. Такой, чтобы от его рыка дрожала листва и холодело в груди даже у самых отчаянных сорванцов.
– Мне нужен Волк. Страшный по-настоящему, – сказала она отцу, глядя на него с той детской бескомпромиссностью, которая не ведает фальши.
Отец был человеком серьёзным, настоящим тружеником. Его руки пахли металлической окалиной инструментально-механического завода и сладковатым запахом ржаного хлеба, который он пёк по выходным. Виски его уже прихватило инеем, а в глазах светилась та глубокая радость, которую в храме называют кротостью. Отец не смеялся напоказ, но когда улыбался – сам воздух вокруг становился теплее. Его вера в Бога не была громогласной, она уходила корнями вглубь, как у старого дуба, удерживая на себе всё наше семейное мироздание. Каждое утро, пока дом ещё досматривал сны, он тихо клал земные поклоны перед потемневшим Спасителем, черпая силу для своего безмолвного служения.
К нашему изумлению, на предложение сестры отец не отмахнулся. Не сослался на усталость после смены. Он посмотрел на дочь долгим, испытывающим взглядом и медленно кивнул:
– Хорошо. Будет вам Волк.
И началось преображение.
По вечерам, когда майская синева заливала окна, а под зелёным абажуром лампы рождались густые тени, из-за закрытой двери доносилось низкое, утробное рычание. От него по коже пробегал озноб. Отец учился «быть зверем». Он примерял голоса: то хриплый рокот лесного разбойника, то глухое, почвенное ворчание, идущее из самого чрева земли. Иногда мы слышали, как скрипит паркет под его тяжёлыми ладонями – он вставал на четвереньки, опускаясь в мир теней.
Пугало не само рычание. В отце пробуждалось что-то ветхозаветное. Его глаза, обычно ясные, как лесное озеро, темнели, вбирая в себя первобытный огонь. Это был взгляд зверя до грехопадения – опасного, могучего, но знающего своего Хозяина. Отец не кривлялся. Он менялся физически: плечи наливались тяжестью, жилы на шее натягивались струнами.
В эти минуты в нём оживал образ того самого «льва рыкающего» из Библии. Но в папином звере не было бесовской злобы – только грозная, священная мощь. Он будто сам добровольно принимал на себя лик хищника, чтобы мы своей кожей почувствовали: как страшно оказаться вне ограды, без Пастыря. Папин Волк был праведно-страшным, как буря, призванная напомнить о смирении.
Однажды я не выдержал и приоткрыл дверь.
Отец стоял посреди комнаты в простой клетчатой рубашке. Лоб его блестел от пота, лицо было сосредоточенно-строгим, как на иконе великомученика. И в этот миг мне открылось: в нём действительно жил Волк. Не кровожадный монстр, а Божье творение, в котором ярость полностью подчинена высшей воле. Тот, кто может растерзать, но выбирает – защищать: и себя, и своих близких.
Сестра, сидевшая на кровати в красном платочке, подзадоривала:
– Еще страшнее, пап! Чтобы в корзинке задрожали пирожки!
Отец едва заметно улыбнулся своею кроткой улыбкой и вдруг выдал такой рык, что у меня сердце провалилось в пятки. А мгновение спустя он рассмеялся – тихо, по-доброму, возвращаясь к нам.
– Страшно? – спросил он, заметив меня в дверях.
Мы лишь безмолвно закивали.
– Вот и хорошо, – серьёзно подытожил он. – Значит, получится. Страх нужен только для того, чтобы острее потом была радость спасения.
В этой фразе было больше, чем совет актёру. В ней была мудрость отца, который знал: иногда необходимо надеть волчью шкуру, чтобы через трепет показать своим детям величие любви. Наш отец был образом самой Жизни, в которой дивным образом уживались и Лев Иудин, и жертвенный Агнец, и грозный Волк, и любящий Пастырь.