5. В горниле детских слёз

Крик мой, прорвавшийся наконец наружу, не был обыкновенным ребяческим капризом. В моём крошечном теле в одно мгновение сосредоточилась и закричала вся скорбь падшего человечества, вся мука твари, стенающей в ожидании избавления. Воздух, минуту назад казавшийся густым и сладким, точно липовый мёд, вдруг застыл, сделался стеклянным и с тихим, зловещим звоном раскололся на тысячи осколков.
В единый миг благостный покой двора разлетелся вдребезги. Земля уходила из-под ног. Я ревел страшно, до хрипа, до судорожного спазма в горле, уткнувшись лицом в мамино плечо. Но даже сквозь плотную ткань её праздничной кофты я чувствовал, как безвозвратно рушится мой безопасный пятилетний космос. Зло, принявшее облик самого близкого, самого надёжного человека – моего доброго папы, – только что одержало победу. Оно поглотило беззащитную старость в лице тёти Маши, растерзало чистую душу старшей сестры, сиявшей алой бархатной шапочкой. Ад восторжествовал под сенью деревянной беседки, и её резные перила казались теперь не раем, а тёмной клеткой, из которой нет спасения.
Но самым невыносимым явилось то, что произошло вокруг. Мир, который я считал единым и сострадательным, вдруг разделился. До моего слуха сквозь гул собственного отчаянного плача донёсся хохот.
Звонкий, безжалостный, безудержный. Смеялись дети. Дворовые мальчишки и девчонки, с которыми мы ещё утром делили глиняные черепки и бегали по траве, теперь тыкали в меня пальцами. Для них эта катастрофа и гибель мира предстали потешной комедией, глупой и забавной сценкой. Их лица кривились в глумливых гримасах. В сумерках, стремительно оседающих на забор и поленницы, эти фигуры казались маленькими, злыми бесами, обступившими человека в минуту его величайшего падения.
– Глядите, испугался! Плакса! – кривлялся Васька, сын сапожника, прыгая на одной ноге. – Волка испугался! Маменькин сынок!
– Девчонка! Рёва-корова! – вторила ему Нюрка, всплёскивая руками.
Их смех окружал меня плотным кольцом. Он жёг пуще огня, ранил обнажённую душу, познавшую в ту секунду первое в жизни, самое глухое одиночество среди ликующей толпы. Я не понимал, как можно смеяться, когда папа перестал быть папой, а сестрёнка исчезла в волчьей пасти! Этот хохот казался опаснее самого Волка: хищник действовал по своей природе, а эти люди радовались чужому страхованию.
– Маленький мой, тише, тише, ангел мой, да Господь с тобою! Что ты, родной мой, погляди на меня! – мамин голос зазвучал над самым ухом, точно тёплый колокольный звон, пробивающийся сквозь метель.
Её руки сжались со всей силой материнской защиты. Она жарко прижала меня к груди, стараясь закрыть моим телом весь этот улюлюкающий мир. Мама крестила мою мокрую от слёз голову, и я чувствовал, как её собственные горячие слёзы капают мне на затылок.
– Жива сестрица твоя, жива, глупенький ты мой! И папа твой – вот он, посмотри, разве же он зверь? Это игра, сынок, это представление ради праздника, ради поучения душ наших! Господи, помилуй нас, грешных, совсем дитя испугали... – шептала она, и в её шёпоте было столько скорбной любви, что дворовый хохот на мгновение притих.
В эту же минуту на подмостки, сдёрнув с головы белый чепец и ночную рубашку, выбежал отец, а вслед за ним – сестра Аня. Лицо её, только что бывшее для меня символом безвозвратной гибели, теперь побледнело от глубокого сострадания. Вся её напускная задиристость, вся гордость старшей девочки исчезла в одно мгновение. Она сбежала по дощатым ступенькам беседки, не замечая, как зацепился вышитый подол за гвоздь, и упала передо мною на колени прямо в пыльную траву.
– Братик! Миленький мой, ну что ты, я здесь, погляди на меня! – воскликнула она, и голос её сорвался на рыдание. Она принялась ловить мои дрожащие, сжатые в кулачки ладошки, целовать их, прижимать к своим щекам. – Живая я, видишь? Вот она я, твоя Аня! И пирожки целы, и тётя Маша жива, вон, смотри, она из-за ширмы крестится! Не плачь, ради Христа, не плачь, у меня у самой сердце надрывается! Я больше никогда не буду играть в эти сказки, если ты так плачешь!
Она плакала искренне, горько. В её детских глазах отражался тот же беспредельный ужас, но только от того, что она, сама того не желая, стала причиной моей невыносимой муки. Она просила у меня прощения с такой полнотой покаяния, какая доступна лишь чистым сердцам. Но бездна, разверзшаяся в сознании, не могла закрыться в одно мгновение. Метаморфоза уже произошла; я увидел, как близкие могут менять лик, и этот тяжелый плод с древа познания добра и зла уже был мною вкушён.