Чёрный замок у Короткевича и на экране

Дочитала "Чорны замак Альшанскi", роман Владимира Короткевича. Читала на бумаге на белорусском без словаря, точное значение отдельных слов было непонятно, но бумажного словаря у родителей нет, а в виртуальный поленилась лазить.

Дочитала и посмотрела обе экранизации. Но сначала о романе.

Действие романа разворачивается в конце 1960-х годов в БССР. Главный герой — Антон Космич, историк и писатель, кандидат наук, который на досуге создаёт историко-документальные детективы. 

Его друг, Марьян Пташинский, архивист и коллекционер,  нашёл в Ольшанах (недалеко от руин замка князей Ольшанских) старинный фолиант и заподозрил, что в книге зашифровано место, где спрятана княжеская казна рода Ольшанских.

Неизвестные пытались заставить его продать им эту книгу, и он оставил её на хранение Антону, попросив разобраться.
Вскоре Марьяна нашли мёртвым в озере.

Космич уверен: друга убили из-за этой находки. Он берётся за расшифровку шифра и выясняет: сокровища действительно спрятаны в подземелье Ольшанского замка — под сводом с изображением корабля, рядом с «лобным местом». 

Потом едет в Ольшаны, чтобы продолжить расследование, и сталкивается там с другими тайнами: помимо сокровищ, в окрестностях замка спрятан архив немецких оккупантов времён Великой Отечественной войны.

В ходе поисков на героя неоднократно покушаются. Он знакомится с девушкой-археологом Станиславой Речиц, которая проводит раскопки у замка, и между ними возникают взаимные чувства. 

Постепенно Космич распутывает клубок, выясняет, что за преступлениями стоят конкретные люди: двое коллаборационистов, которые после войны осели в Ольшанах и затаились.

Но главным антагонистом оказывается последний потомок рода Ольшанских. В годы войны он сотрудничал с нацистами и теперь ему нужно найти наследие предков, чтобы использовать в своих целях. В итоге этого персонажа арестовывают, и он кончает с собой в тюрьме.

В романе параллельно развиваются две временные линии: средневековая история рода Ольшанских (в том числе легенда о княгине, сбежавшей с любовником и прихватившей казну, и о трагической судьбе беглецов) и современная линия, связанная с расследованием.

Роман сочетает черты исторического романа и детектива. За него Короткевич был посмертно удостоен Государственной премии БССР имени Якуба Коласа.

В 1984-м году вышла первая экранизация романа, Михаила Пташука.

А спустя 40 лет, в 2024-м, вторая.

У Пташука в советской БССР почерк одинаковый что в экранизации "Знака беды" по Василю Быкову, что в экранизации Короткевича: в центре война, оккупация и сопротивление.

Хотя это очень разные авторы.

Вторая, современная экранизация, связана с войной лишь одним эпизодом. Коллаборационистов-злодеев нет совсем, вымерли за прошедшие 80 лет, антагонист - внук того князя Ольшанского, что видел с немцами дед героини, тогда мальчишка.

Не сказать, что это логично, у Короткевича подчёркивается, что его Ольшанский последний в своем роде. Ну да ладно, не хочется придираться.

Пока читала, сравнивала с "Именем розы" и другими историческими детективами, какие вспомнила.

Эко пишет интеллектуальный детектив-лабиринт о природе знаков и смеха,  а Короткевич создаёт готический триллер. Он адаптирует Вальтера Скотта с Эдгаром По под местный материал: вместо средневекового монастыря - замок Великого княжества литовского, вместо ересей - борьба за архивы.

У Эко истина в сгоревшем, оставшимся неизвестным тексте Аристотеля, у Короткевича - в самом факте сохранения текста.

Для белорусского читателя 1960-х  посыл «рукопись важнее золота» был революционным, а для Эко - философской игрой.

Короткевич мифотворец, Эко — семиотик.

По изяществу и многослойности Эко выше. Но Короткевич выигрывает в эмоциональной боли - его герои гибнут не за логику, а за память рода. Чисто белорусский нерв.

При этом Короткевич - человек своего времени. Он вставляет в текст романа обязательную похвалу Ленину (через цитату Шоу), видимо для того, чтобы книгу пропустили.   Замок князей Ольшанских - у него гнездо вырождения, где жестокость передаётся по наследству, а  «свет» в романе - советский следователь, который выполняет свою работу.

Ему вряд  ли приходит в голову, что если у Ольшанских - зверство индивидуальное (замуровать жену), то у системы, которую восхваляет цитата Шоу - зверство масштабное и рациональное.

Может  быть Короткевич это  понимал и вставил «лакомый кусок» для цензоров, чтобы они не вырезали то, что для него важно: белорусская история - не про «светлое прошлое», а про боль, выбор и память, которую надо откапывать из-под обломков. Но любой текст говорит сам за себя.

В сравнении с Эко Короткевич проигрывает в интеллектуальной плотности. У Эко каждая деталь - шифр, у Короткевича - атмосфера.

Но Эко пишет про библиотеку, а Короткевич - про подвал, где кости и казна вперемешку. Эко холоден, Короткевич горяч.

В сравнении с Конан-Дойлем Короткевич выигрывает в исторической трагичности. У Дойля рациональный Холмс побеждает, у Короткевича рациональность (следователь, учёный) лишь пытается осветить мрак, но не может его рассеять. И финал с самоубийством последнего князя - это антидойлевский ход.

Постсоветский Акунин  стилизует XIX век под блокбастер. Короткевич проживает XVII век с его реальной жестокостью. У Акунина - лубок, у Короткевича - боль.
И чувство земли. Эко не напишет, как пахнет замшелый камень Ольшанских, а Акунин не заставит бояться темноты белорусских подземелий.

Главный минус Короткевича в том, что даже в подземелье, среди костей и крыс, у него романтическая оптика: «вечная любовь», «роковой злодей-князь», «мистический замок». 

Но в советской Беларуси, видимо,  романтизм был единственным легальным способом говорить о национальном.
Нельзя было писать реалистичную историю ВКЛ — можно было написать легенду.

Тому же Быкову было легче: он писал про войну, где цензура допускала правду (горькую неохотно), а Короткевич писал про то, чего не было в учебниках, и спасался туманами и вздохами.
Он впрягает архаичный романтизм в советский реализм, и получается не органичный сплав, а эклектика.
Конструирует историю, будучи советским интеллигентом-поэтом. И эта натяжка чувствуется.

Короткевич выбрал компромисс. Он играл в кошки-мышки с цензурой, вставлял цитаты про Ленина,  рядил трагедию в романтические одежды.

Главная моя личная претензия к нему в том, что у него совесть — эстетическая категория. Красиво мучиться, красиво замуровывать, красиво искать клад.

Беда, когда Евангелие для писателя — только «исторический антураж». Он лишает себя главного инструмента: меры.  У Короткевича вместо меры - туман и саспенс.

Короткевич — скорее не про идеи, а про язык. Его белорусский — живой, сочный, архаичный, "вкусный". Он не боится ни диалектизмов,  ни старых форм, ни неологизмов, которые рождаются на ходу. Создаёт органичную языковую среду, в которую можно войти, как в лес или в замок, даже не зная всех тропинок.

И пусть он вторичен по идеям, пусть его запоздалый белорусский романтизм по отношению к реальности как корове седло, но он распахнул двери в белорусскую историю для читателей, которые до него думали, что их прошлое начинается с 1917-го года. И сделал это на том языке, на котором хочется говорить о прошлом.

Мне он интересен знакомым по собственной жизни сюжетом: человек возвращается на землю предков, чтобы откопать свою правду, пусть даже она окажется неудобной.

В финале романа  сокровища нашли: груды золота, драгоценностей, церковной утвари. Всё то, что столетиями копили Ольшанские. И этот клад - вещественное доказательство их грабежа и алчности, он обличает. Антон Белькевич  передаёт клад государству, но его главная добыча — это архивные документы: историческая память  важнее золота.

Ну а теперь про новую экранизацию.

От Короткевича вроде бы остался сюжет, точнее, фабула. Снято красиво, молодые актёры играют не хуже именитых, симпатичный главный герой. В целом получился "наш ответ Индиане Джонсу".

Сценарист Глеб Шпригов и режиссёр Кирилл Кузин сделали сознательный выбор в пользу зрелищности, а не буквального следования тексту. Это не экранизация, а современное прочтение романа.

Основное действие перенесено в наши дни, оставились только две временные линии, причём исторической части уделено   меньше экранного времени, чем современной

Операторская работа и изумительной красоты белорусские локации - от Гольшанского замка до Национальной библиотеки - на ять. Несмотря на сюжетные упрощения, картина смотрится бодро (многослойная книга превратилась в развлекательное приключение).

У Пташука в старой экранизации война — это живая рана, поэтому даже в «Чёрном замке»  война оказывается в центре, а XVII век — лишь тень, предыстория к главной трагедии XX века.

У Кузина война  на далёкой периферии, ему важно другое: приключение, визуал, эскапизм. Финальное превращение Ольшанского-Стычкина в монстра и его гибель поданы как фэнтези. 

Не буду делать из этого глобальных выводов, разве что локальный.

Когда живёшь на стыке времён и геополитических плит, приходится балансировать, потому что любое резкое движение может обрушить конструкцию.

И в этом смысле Короткевич, с его замками-руинами и замурованными тайнами, в тему.

Беларусь, конечно, не чёрный замок, а живая, дышащая, но страшно пострадавшая земля. Дело не в том, что у нас было меньше замков и костёлов, а в том, что их целенаправленно уничтожали: имперская политика, две мировые войны, атеистический советский проект.

Меня всегда поражало, насколько меньше у нас сохранилось старины, чем в том же Вильнюсе, насколько трагичнее наша история: революция,  войны, и сверху Чернобыль, маркер развала СССР. Население Беларуси сегодня меньше, чем до войны!

Девять миллионов человек, которые хотят просто жить, растить детей, читать книги, смотреть кино и не бояться завтрашнего дня.

Надеюсь, этих простых желаний достаточно для сохранения народа, что у молодых будет время состариться и помудреть, а пока пусть развлекаются и отвлекаются, если им это нравится.

Лишь бы не было войны.