Глава 5. Послание

Глава 5. ПОСЛАНИЕ.
(ПРОВОДНИК).

Неожиданное событие произошло на третий день после первого удачного перехода.

До этого все занимались делом: спорили, проверяли, ругались, переписывали протоколы, пили плохой чай, делали вид, что человечество всегда спокойно относится к событиям, которые отменяют привычное понимание пространства.
Цилиндр продолжал лежать в приёмной камере.
Совершенно целый.
Немного потемневший.

И теперь уже почему-то… знаменитый.

На него приходили смотреть, как на космонавта после первого полёта. Физики смотрели с подозрением. Математики - с мрачной нежностью. Техники - с гордостью, будто это они лично уговорили его исчезнуть и появиться там, где надо.

Представитель комиссии попросил цилиндр не трогать без особой необходимости, потому что «исторический объект должен сохранить исходное состояние».
Вахрамеев предложил поставить рядом табличку: «Первый советский предмет, которому удалось официально побывать нигде».

Табличку, конечно, не разрешили.
Но фразу записали.

Игорь в эти дни почти не спал.
Не потому, что не мог или не хотел, а потому что каждый час приносил новый вопрос.

Что именно произошло в момент исчезновения?
Где находился объект одну целую и семь десятых секунды?
Почему температура поднялась всего на четыре градуса?
Почему маячок в момент перехода передал не шум, а короткую гармоническую последовательность, похожую на аккорд?

Вот это особенно его напрягало.
Слишком красиво.

В науке, как Игорь точно знал, слишком красивые совпадения обычно означают одно из трёх: ошибка прибора, ошибка человека или чьё-то намерение, которое ты ещё не распознал.
Приборы проверили.
Людей тоже.
Оставалось третье.

На третий день повторили опыт.

Теперь вместо цилиндра в поле поставили небольшой контейнер с набором контрольных пластин: сталь, титан, кремний, стекло, углеродный композит, биологически нейтральный полимер и кусочек старого медного провода, который Вахрамеев тайком добавил «для народного характера».

- Зачем медь? - спросил Игорь, обнаружив лишний образец.

- Медь всё помнит, - сказал Вахрамеев.

- Это точно научное утверждение?

- Это электромонтёрское.

- Ладно. Оставим. Иногда электромонтёры ближе к правде, чем доктора наук.

Рама Нуль-Перехода стояла в малом модуле.
После первого опыта её разобрали почти до основания, проверили каждый контур, заменили два узла, пересчитали фазу, собрали снова, поссорились из-за очередности включения, помирились на почве общего недоверия к инструкции и повесили на пульт бумажку: «Не геройствовать».

Лавров лично повесил.

- Это кому? - спросил Романенко.

- Всем, - сказал Лавров. - Особенно тем, кто считает, что бумажки пишут для других.

Второй опыт-эксперимент начался спокойно.
Слишком спокойно…
Рама загудела мягко, почти ласково.

Внутри кольца снова появилась прозрачная складка. На этот раз она держалась устойчивее. Воздух в центре будто собирался в тонкую линзу. Свет ламп проходил через неё и возвращался чуть изменённым, с едва заметным золотистым оттенком.

- Параметры в норме, - сказал оператор.
- Норма стала странным словом, - пробормотал Нерсесян.
Контейнер дрогнул.

Исчез.

Появился в приёмной камере.
Оператор выдохнул.
- Есть переход.
- Время?
- Одна целая и шесть десятых.
- Температура?
- Плюс три и восемь.
- Маячок?
- Сигнал был.
- Опять гармоника?
Оператор замолчал.
- Что? - спросил Игорь.
- Там... не только гармоника.
- Выведи.

На динамиках появился звук.
Не похожий на простой шум или писк, на механическую последовательность звуков.
Три коротких тона.
Пауза. Ещё два.
Потом длинный, низкий, уходящий куда-то вглубь, как если бы огромная струна дрогнула где-то в невообразимой в пустоте и кто-то очень терпеливый замер, ожидая ответа.

В комнате никто не шевелился.
- Повторить запись, - сказал Лавров.

Запись повторили.
Игорь слушал и чувствовал, как у него холодеют пальцы.

Это была не музыка.
Или именно музыка?

Вопрос зависел от того, сколько мужества у тебя было признать, что музыка тоже может быть языком.

- Откройте приёмную камеру, - сказал он.

Контейнер вынули через роботизированный манипулятор, просветили, обнюхали датчиками, проверили на излучение, герметичность, температуру и прочие вещи, которыми наука защищается от растерянности.
Всё было в норме.

Кроме одного.

В контейнере лежало то, чего туда не помещали.
Небольшой кристалл.

Прозрачный, чуть дымчатый, с внутренним золотистым огнём.
Размером с фалангу большого пальца.

Он лежал между пластинами стекла и меди так естественно, будто всегда там был, просто люди до сих пор не потрудились заметить.

- Это… чьё? - спросил Лавров.

Вопрос был глупый, но необходимый.

Все посмотрели друг на друга.

- Не моё, - сказал Вахрамеев. - У меня только медь.

Кристалл перенесли в защитный бокс.

Датчики не показали почти ничего.
Состав определить не удалось.
Он вёл себя как кварц, алмаз, лёд, металл, вакуум и очень воспитанный неизвестный объект одновременно.

На свет реагировал слабо. На тепло - никак. На электромагнитное поле отвечал коротким мерцанием. На человеческое приближение, как выяснилось позже, реагировал сильнее всего.

Первым это заметил Лавров.

- Он меня видит, - сказал он.

- Кто? - спросил Игорь.

- Этот камушек.

- Лавров, ты спал сегодня?

- Два часа.

- Тогда он не видит. Это ты хочешь, чтобы он тебя видел.

- Игорь Павлович, - сказал оператор, - а он правда стал ярче, когда Лавров подошёл.

Все замолчали.

Лавров сделал шаг назад.

Кристалл потускнел.
Шаг вперёд.
Внутри кристалла вспыхнула тонкая золотая нить.

- Вот, - сказал Лавров. - Я же говорю. Видит. Или чует.

- Возможно, реагирует на массу тела, тепло, биополе, влажность воздуха, электростатику, дыхание или твою дурную привычку подходить к неизвестным предметам без разрешения, - сказал Игорь.

- То есть видит.

- То есть проверим.

Проверяли два часа.

Кристалл реагировал не на всех.
На некоторых - никак.

На Романенко - едва заметно.
На Нерсесяна - короткими холодными вспышками, от которых математик мрачнел и говорил, что объект настроен антипедагогически.

На Вахрамеева - тёплым ровным светом, после чего тот просиял и сказал:
- Значит, медь всё-таки помнит.

На Игоря кристалл сначала не отреагировал.

Потом, когда он уже отвернулся к пульту, вдруг внутри него вспыхнуло нечто похожее на маленькую звезду.

- Стой, - сказал Лавров.

- Что?

- Посмотри.

Игорь повернулся.
Кристалл светился.
Не ярко. Едва.

Так светится окно, за которым кто-то не спит.

- Интересно, - сказал Игорь.

- Не трогай, - сказал Лавров.

Игорь посмотрел на него.

- Это я обычно всем говорю.

- Вот и хорошо. Обмен опытом.

Конечно, трогать кристалл руками никто не собирался.
По крайней мере, официально.

Сначала его поместили в многослойный захват.
Потом в мягкую полевую перчатку. Потом в контактный модуль. Потом на совещании три часа обсуждали, может ли человек вступать в прямой тактильный контакт с объектом неизвестного происхождения.

Психологи сказали:
- Нельзя.
Физики сказали:
- Пока нельзя.
Техники сказали:
- Без этого всё равно ничего не поймём.
Комиссия сказала:
- При наличии протокола.

Лавров сказал:
- Я первый.

Игорь сказал:
- Нет.

- Почему?

- Потому что ты начальник базы.

- Именно поэтому.

- Именно поэтому нельзя.

- Игорь, если этот предмет опасен, я не имею права отправлять к нему другого.

- А если он не опасен, но меняет человека?

- Тем более.

Они стояли в боковом отсеке, у обзорного стекла.
За стеклом кристалл лежал в прозрачной чаше и мерцал, как терпеливый собеседник.

- Лавров, - сказал Игорь, - ты не космонавт-испытатель.

- Зато я начальник базы, на которой уже три дня происходит то, чего нет в должностной инструкции. Это расширяет квалификацию.

- Смешно.

- Не очень.

Игорь устало потёр переносицу.

- Ладно. Но без героизма.
- Бумажку сам повесил, помню.

Первый контакт провели через час.
Лавров надел лёгкий защитный костюм, сел в кресло, подключённое к медицинскому блоку. На лбу датчики, на руках датчики, на груди датчики. Вид у него был такой, будто его собираются не к великой тайне допустить, а проверить на профпригодность после санаторного режима.

- Давление? - спросил врач.
- Как у человека, которому мешают быть спокойным.
- Пульс?
- Патриотический.
- Лавров, - сказал Игорь из-за стекла, - отвечай нормально.
- Нормально патриотический.

Кристалл подали манипулятором в раскрытую ладонь.
Секунда.
Две.
Три.
Лавров хотел что-то сказать, но не сказал.

Лицо его изменилось.
Не испугалось.
Не окаменело.

А словно ушло куда-то внутрь и одновременно стало чужим светом освещено.
- Лавров? - сказал Игорь.

Тот не ответил.
Глаза его были открыты.

Медицинские показатели держались в пределах допустимого, но мозговая активность пошла таким рисунком, что врач выругался почти поэтически:
- Вот это ёлка...

Потом Лавров заговорил.
Тихо и медленно.

- Песок.

- Что?

- Красный песок.

Нет... не красный. Ржавый. Ветер. Три солнца. Одно большое, два маленьких. Башни лежат. Не стоят. Лежат, как сломанные деревья.
Он говорил медленно, будто диктовал издалека.

- Людей нет.

- Ты видишь планету? - спросил Игорь.

- Да.

- Ты там?

- Не телом.

- А как?

Лавров нахмурился.
- Как приказ, который ещё не отдали…

В комнате кто-то шевельнулся.

- Продолжай.

- Там были города. Очень высокие. Слишком высокие. Они строили вверх, потому что боялись земли.
Земля у них считалась низкой. Грязной. Живой. Они ушли в башни. Потом башни стали управлять теми, кто в них жил.

Он замолчал.

Кристалл в его руке светился ровно.

- Кто они? - спросил Игорь.

- Не знаю. Похожие на людей только издали. Тонкие. Лёгкие. С большими руками. Они всё умели считать. Всё, кроме жалости.
Лавров вдруг сжал пальцы.

- Там дети внизу.
- Какие дети?

- Те, кого башни не приняли. Слабые. Медленные. Некрасивые по их меркам. Они живут у земли. Они не умеют управлять механизмами, но умеют слышать воду под песком.

Врач посмотрел на Игоря.

- Показатели растут.

- Лавров, возвращайся.

- Подожди.

- Возвращайся.

- Им нужен не инженер, - сказал Лавров. - Им нужен тот, кто заставит сильных спуститься вниз.

- Кто?

Лавров открыл глаза шире.

- Судья. Нет... не судья. Отец. Командир. Тот, кто скажет: все выживут вместе или никто.

Кристалл вспыхнул.

Лавров резко вдохнул и откинулся на спинку кресла.

- Забрать кристалл! - приказал Игорь.
Манипулятор поднял кристалл.

Свет погас.
Лавров сидел неподвижно, потом медленно повернул голову.

- Ну, - сказал он хрипло, - отпуск на юге отменяется.

Врач кинулся к нему.

- Как самочувствие?

- Как после заседания, на котором присутствовали три солнца.

- Что ты видел? - спросил Игорь.

Лавров посмотрел на него.

- Работу.

- Чью?

- Похоже, мою.

После этого кристалл не трогали сутки.
Официально - для проверки данных.
Неофициально - потому что всем стало тревожно. И даже страшно.

Страх был не животный. Не такой, когда хочется бежать. Другой. Тихий. Сложный. Человеческий.
Оказалось, что кристалл не просто показывает миры.
Он выбирает.

И показывает не случайную планету, не красивый вид, не древнюю экскурсию для любознательных. Он показывает место, где человек почему-то нужен.
Или место, откуда он когда-то начался.
Эта мысль была неприятной.

Она отменяла слишком многие правила.

Особенно удобное представление о себе как о человеке, который родился в роддоме, получил образование, пошёл на работу и теперь имеет право считать свою биографию достаточно полной.

- Это не артефакт и не прибор, - сказал Нерсесян.

- А что?

- Проводник.

Слово осталось. Закрепилось в обиходе.
Проводник.

Так кристалл и записали в закрытом протоколе: «Объект П-1. Условное название: Проводник».

На следующий день Игорь сам сел в кресло.

Спорили до хрипоты.

Лавров был против.

- Ты главный конструктор. Если с тобой что-то случится, мы останемся с железным бубликом, поющим камнем и комиссией, которая начнёт задавать вопросы.

- Если я не попробую, я не пойму, что мы строим.

- Ты можешь понять по моему описанию.

- Нет.

- Почему?

- Потому что это был твой мир.

Лавров замолчал.

Потом кивнул.
- Ладно. Но если увидишь три солнца и моих худых граждан, не вмешивайся. Там моя очередь.

Игорь улыбнулся.

- Договорились.

Кристалл лёг в его ладонь.

Сначала ничего не произошло.
Игорь почувствовал только лёгкую прохладу. Потом кристалл стал тяжелее. Не физически.
Внутренне. Как будто в руку положили не предмет, а вопрос.

Он хотел сказать: «Параметры?»
Но не успел.

Лунный модуль исчез.
Пульт исчез.
Лавров, врач, Нерсесян, свет ламп, стекло, серые стены - всё ушло далеко-далеко.

Игорь стоял на берегу тёмного моря.
Небо было фиолетовым.
Ни одного знакомого созвездия.
Над водой медленно поднималась огромная зелёная луна, такая близкая, что казалось, до неё можно докричаться.

Вдали, на горизонте, двигались светящиеся полосы.

Сначала Игорь решил, что это корабли. Потом понял: это живые города.
Они плыли по морю, как медузы, но внутри них горели окна, мосты, башни, прозрачные купола.

Под ногами был не песок.

Тонкие белые пластинки, похожие на обломки раковин. Когда Игорь сделал шаг, они зазвенели.

Музыка.
Тихая.
Хрупкая.

Берег звучал под ногами.
Игорь стоял и вдруг понял, что знает это место.
Не умом.

Не памятью.

Чем-то более древним, чем память.

Там, справа, за линией чёрных скал, должен быть зал с круглыми окнами.
В нём поют дети, пока взрослые считают приливы. А за залом - башня ветров, где хранится первый чертёж летательного аппарата, который никогда не построят, потому что этот народ боится не неба, а собственного желания подняться.

Он сделал ещё шаг.
Белые пластинки снова зазвенели.

Игорь увидел людей.

Они были почти человеческие по всем признакам. Только движения у них были мягче, как у тех, кто вырос рядом с водой и никогда до конца не доверял твёрдой земле.
Их лица были узкими, глаза - большими и тёмными. Они стояли у берега и смотрели на живой город, который медленно уходил в море.

Город был болен.

Игорь не знал, откуда он это понял, но понял сразу.

Свет внутри него мерцал неверно. Мосты провисали. Купола темнели. Он пел, но песня была сбивчивая, как дыхание старого человека.

Рядом с Игорем стояла девочка.

Лет двенадцати. Или ста двенадцати. В таких местах возраст не сразу поддаётся земной бухгалтерии.

- Ты вернулся? - спросила она.

Игорь хотел сказать, что он не возвращался, что он советский инженер, что находится в экспериментальном контакте с объектом П-1 на Луне, что всё это, возможно, нейропроекция, информационный резонанс или ещё какая-нибудь солидная фраза.

Но сказал другое:
- Похоже, да.

Девочка кивнула, будто другого ответа и не ждала.
- Они снова строят без слуха.

- Кто?

- Старшие. Они хотят спасти города, усилив каркасы. Сделать больше опор. Больше расчётов. Больше власти над водой. Они забыли, что города держатся не на опорах.

- А на чём?

Девочка посмотрела на него удивлённо.
- На песне.

Игорь закрыл глаза.
Вот оно.
Его место.

Не Лавровское красное безжалостное плато, где надо было заставить сильных спуститься к слабым.

А этот фиолетовый берег, где высокоразвитый народ забыл, что техника без внутреннего слуха становится глухой. И начинает ломаться не потому, что слаб металл, а потому, что замысел перестал слышать жизнь.

- Что я должен сделать? - спросил Игорь.

- Вспомнить первую ноту.

- Какую?

Девочка протянула руку и коснулась его груди.
Не больно.
Тихо.
Игорь услышал старое пианино «Красный Октябрь».

Верхние ноты чуть фальшивили.
Бас был честный.

Отец говорил:
- Вот это инструмент. С ним можно и Шопена играть, и собрание домкома разогнать.
Игорь засмеялся.

Прямо там, под фиолетовым небом, на берегу чужого моря, рядом с девочкой неизвестного мира, умирающим живым городом и зелёной луной.

- Что смешного? - спросила девочка.

- Понял, откуда я.

- Отсюда?

- Не только.

- Тогда откуда?

Игорь посмотрел на свои руки.
Руки инженера.
Руки несостоявшегося музыканта.
Руки человека, который всю жизнь пытался заставить мёртвую материю слушаться человека, а теперь понял, что задача сложнее: надо научить человека снова слушать материю.

- Из места, где чертежи тоже поют, - сказал он.

В этот момент море поднялось.

Не волной.
Столбом света.

Живой город вдалеке ответил низким гулом. Берег зазвенел. Зелёная луна стала ярче. Игорь увидел, как линии, мосты, купола и водные каналы складываются в огромную схему.

Не то города.
Не то машины.
Не то организма.
Скорее, инструмента.

Целая планета была инструментом, а её жители забыли, как его настраивать.
Игорь понял, что когда-нибудь должен будет вернуться сюда.
Не как завоеватель.

И не как спаситель на белом луноходе.

И, разум упаси, не как местный бог, раздающий громы и молнии, законы и улучшенный проект водоснабжения.
А как тот, кто услышит фальшивую ноту и поможет другим услышать её самим.
Потому что настоящий бог, подумал он вдруг, наверное, не тот, кто всё делает за людей.

А тот, рядом с кем люди вспоминают, что они сами могут.

- Игорь Павлович!

Голос Лаврова ударил резко.
Лунный модуль вернулся.
Свет ламп.
Пульт.
Стекло.
Лица.
Кристалл в ладони.

- Забрать! - сказал кто-то.

Манипулятор поднял Проводник.
Игорь сидел в кресле и дышал так, будто долго был под водой.

- Показатели? - спросил он автоматически.

Врач посмотрел на него как на больного, который в момент собственной операции интересуется качеством освещения.

- Живой. Этого пока достаточно.

Лавров наклонился к нему.
- Что видел?

Игорь молчал.
Потом сказал:

- Музыку.

- Конкретнее.

- Планету, где города плавают по морю. Живые города. Они болеют.

- Кому ты там нужен?

Игорь посмотрел на кристалл.
- Тем, кто строит без слуха.

Лавров медленно кивнул.
- Значит, каждому своё.

- Похоже.
- Мне - красная пустыня и башни, которые надо поставить на место. Тебе - море, музыка и города, которые надо настроить.

- Не надо так красиво.

- А как?

- Мне - ремонт.

Лавров усмехнулся.
- Вот за это я тебя и уважаю. Человек увидел иную планету и сразу понял: ремонт.
Игорь закрыл глаза.

Перед ним снова мелькнул фиолетовый берег. Девочка. Зелёная луна. Город, поющий больным голосом.

- Это не видение, - сказал он.

- А что?

- Задание.

В комнате стало тихо.
Этого слова все боялись сильнее, чем слова «портал».
Потому что портал можно построить.
Проводник можно изучить.
Кристалл можно положить в бокс.
А задание нельзя спрятать в сейф.

Оно уже внутри.

Вечером Игорь записал сообщение Станиславе.

Долго сидел перед включённым передатчиком и не говорил. Потом всё же начал:
- Станислава, у нас появился новый объект. Кристалл. Мы назвали его Проводником. Он показывает человеку не просто другой мир. Он показывает мир, где этот человек почему-то нужен.

Он помолчал.

- Лавров видел красную планету. Там сильные ушли в башни, а слабые остались у земли. Ему, кажется, надо будет учить их спускаться вниз. Представляешь? Лавров в роли местного Бога. Хотя, если честно, он и на нашей базе иногда репетирует.
Игорь улыбнулся.
- А я видел море. Фиолетовое небо. Живые города. Они болеют, потому что их строят без слуха. И мне кажется, я понял, почему когда-то не стал музыкантом до конца. Музыка мне всё равно понадобилась. Только в другом месте.

Он снова замолчал.
За обзорным стеклом висела Земля.
Синяя.

Невозможная по всем законам мироздания, но существующая.
Родная.

- Знаешь, я раньше думал, что мы нашли на Луне дорогу к звёздам.
Теперь думаю, что мы нашли не дорогу. Скорее, распределитель.
Каждому - туда, где он нужен. И это немного страшнее, чем просто покорять космос.

Он выключил запись, но отправлять не стал.
Слишком многое в ней было ещё сырым.
Слишком живым.
Слишком его личным.

Внизу, в лаборатории, Проводник лежал в прозрачной чаше и тихо светился.

Рядом с ним стояла табличка: «Объект П-1. Контакт только по разрешению».
Кто-то из техников мелом приписал ниже:

«Разрешение спрашивать у судьбы».

На этот раз Лавров табличку не снял.

Луна молчала.
Портал остывал.
Проводник ждал.

А где-то очень далеко, под фиолетовым небом, больной живой город, возможно, впервые за много веков взял верную ноту…