Семь

Что за напасть есть «смертные» грехи?
Ужели от того, что плоть мою убьют?
Они не яд не смерть, и может не плохи?
Прервать моей не могут жизни путь.
Но нет, телесной смерти яд кромешен,
А эти - убивают глубже, злей:
Под их дыханьем дух что был безгрешен
Грехом становится, лишаясь жизни всей.

Смертельны тем, что в нас пуская корни,
Они удушье сеют для души,
И в добровольной, рукотворной скорби
Мы пропадём в безжизненной глуши.
Душа, что связь с Источником теряет,
Мертва давно, хоть вроде ест и пьёт.
Так сколько бед нас на пути карает?
Грехам сейчас представим счёт-расчёт:

Здесь ГОРДОСТЬ первая, она царицей входит,
Сияя ложным зеркалом в руке.
Свой пьедестал из чьих-то спин возводит,
Паря душой в морозном сквозняке.
«Я сам. Я мера. Я всему причина», -
Твердит она, презрев на свет, и тень.
В ней с ростом, проявляется гордыня,
Она умрёт в последний самый день.
Смертельно то, что как слепец над бездной,
Ты Бога заслоняешь сам собой,
И ангел падший, хваткою железной,
Уже смыкает крылья над тобой.

Вторая - ЗАВИСТЬ желчью сердце гложет.
Ей не даёт покоя твой покой.
Она чужим теплом согреться может,
И лишь чужой питается тоской.
«Вот всё ему, а мне лишь крохи с пола?»
Хрипит она, забыв про всё своё.
И мир в глазах её как выжженное поле,
Где каждый колос в сердце ей ревёт.
Смертельно здесь не то, что мы страдаем,
А то, что взгляд мы отвращаем прочь
От благ своих. Мы рай в себе сжигаем,
Сжигаем скорбью душу день и ночь.

ЧРЕВОУГОДИЕ не просто голод плоти,
А культ утробы, божество нутра.
В нём дух - излишеств и в его заботе,
Лишь жизни цель: пир с ночи до утра.
Покушал вновь но сердце снова в крошках,
Он тонкость вин поставил выше Неба.
И человек, чей век - в огромных ложках,
Уже не сын небес, а стал заложник хлеба
Смертелен тем, что разум, в рабстве вкуса,
Свободу воли предаёт как хлеб скотам.
И ангельская, творческая муза
Ломается отрыжкой пополам.

Четвёртый БЛУД-огнь, но странного горенья:
Не греет, только выхолаживает кровь.
Он личность превращает в наважденье,
А лик любви в калейдоскоп даров.
«Люблю»  звучит уже как «потребляю»,
Здесь плоть игрушкой стала для игры,
И двое лишь арена, где однажды
Сгорят в огне незримые миры.
Смертельно здесь, что таинство союза,
Где двое плоть одна, одна душа,
Скользит в песок, в разломы, в груз, в обузы,
Грехом и грязью намертво круша.

Вот пятый - ЯРОСТЬ с виду будто пламя
За совесть, правду, за поруганную честь.
Но правда где? Без Бога только знамя,
Где месть собой затмит Благую весть.
Он ослепляет вспышкой благородной,
Чтоб под шумок, устроить свой парад,
И стать орудьем бури сумасбродной,
Творящей из сердец кромешный ад.
Смертелен он не тем, что крушит стены,
А тем, что солнце истины попрал.
И в ярости, как в склепе, постепенно
Ты видишь только ненависти вал.

Шестой грех-АЛЧНОСТЬ он подобен песне,
Что к золоту приковывает взгляд.
Он молится на прибыль повсеместно,
И вещи, словно цепи, в нём звенят.
«Ещё! Ещё! стучится быстрым битом.
Без этого ничтожен твой портрет».
И человек, пленённый этим ритмом,
Скудеет духом, голый хоть одет.
Смертельно здесь: что вещью заслоняешь
Того, Кто нищ и наг к тебе стучал.
Ты руку щедрую в кулак опять сжимаешь,
На наковальню копишь от начал.

Седьмой - УНЫНИЕ оно как мгла без края.
Оно как лень души на главный зов.
Недвижимость не тела, а иная:
Она и есть для наших душ оков:
«Всё тщетно. Смысла нет. Усилья пытки»,
Так шепчет, потушив последний свет.
И в этой паутине в прочной нитке
Встречаешь безнадёжности рассвет.
Смертельно здесь: в тоске без покаянья
Ты отвергаешь руку, что спасёт.
И это не печаль души, а жизни увяданье,
Оно рекой в погибель нас несёт.

Так сколько же страстей живущих губят?
Вот семь их. Но не думай, что итог
В простом числе. В нём целая наука:
Любая страсть, что отвергает Бог.
И в этой каждой страсти  волчья яма,
Где ты себя съедаешь до костей.
Но осознавший выйдет к свету прямо,
Семь бед смирив любовью, что сильней...