Французская защита. ч. 20

Пока я ехал в L’Ambroisie, пришли сведения о девушке с картины. Ого – го! Вот это настоящая бомба! Какой козырь у меня в рукаве. Теперь Салма в моих руках. Я схватил Бога за бороду! Я даже знаю, как пройдёт моя вторая встреча с ней. Посмотрим, что ты будешь тогда говорить и как смотреть на меня, Салма.

 
Я вопил от восторга и прыгал на своём сидении за рулём, с удовольствием потирая руки. В принципе, мне много не надо, нужно вытащить ювелиров. А остальное - гори оно синим пламенем, ещё нагребу кучу, и не одну.

 
Я прибыл на место в 18:45. Меня встретили и проводили к заказанному столику. Столик я выбрал с видом на красивые гобелены, с подтекстом, чтобы был максимум обзора зала и минимум видимости нас для других.

 
Ровно без двух минут семь в зал вошла Салма. Когда я её увидел, то напрягся как от удара. Меня действительно ударили! Я не ожидал такого от Салмы. Её облик выражал согласие на встречу как занятие от скуки. Это деловая встреча - заявлял её лук - не свидание. Она словно провозгласила: «Я знаю, кто ты, твои деньги меня не волнуют, и я здесь главная».
Она была упакована в истинно французский стиль «effortless chic», возведённый в абсолют.

 
На ней был оверсайз – блейзер мужского кроя, словно, снятый с чужого плеча, оливкового цвета, и он выглядел как броня на её фигуре. Простая, но качественная, белая футболка под горло. Прямые, слегка потёртые, винтажные Levi’s 501 джинсы. На ногах грубоватые кожаные лоферы на толстой подошве. На запястье болтались стальные часы, а в руках – простая кожаная сумка – тоут.

 
В зале L’Ambroisie было тихо, пахло пчелиным воском от старинных гобеленов и дорогим трюфелем.
Салма вошла, и к ней подошёл управляющий, чтобы проводить к месту. Он подвёл её к нашему столику и сразу отошёл, почтительно согнувшись.
Я встал поприветствовать её, подошёл к стулу, отодвинул его, приглашая садиться.
Салма очаровательно улыбнулась, ответила мне низким голосом:
“ Салют, Станислав”.
Я обернулся и кивнул стоящему поодаль сомелье. Сомелье в безупречном черном фраке подошёл и встал на некотором расстоянии от нас.
Я произнёс: ” Apportez-nous une bouteille de Dom Perignon deux mille huit, s'il vous plait.”
Он вернулся с тяжелым серебряным ведёрком со льдом и с глухим пристуком поставил его на скатерть. Из ведёрка благородно поблескивала темная бутылка Dom Perignon 2008 с узнаваемой щитовидной этикеткой. Официант разлил нам шампанское, и тоже отступил в тень гобеленов. Мы остались одни. Тонкие струйки пузырьков играли в хрустальных бокалах-флейтах.

 
Я сидел очень прямо, нарочито. Салма же лениво откинулась на бархатную спинку стула. Она сидела нога на ногу, демонстративно оглядывая меня. Эта простая белая футболка оттеняла её матовую, чуть смуглую кожу, а тёмно-серые, с изучающим взглядом, глаза смотрели на меня с мягкой, почти ленивой иронией.
Я сглотнул и произнёс максимально интимно: ” Этот оверсайз делает тебя невероятно хрупкой. В Париже тысячи женщин пытаются выглядеть элегантно, но истинный шик — это позволить себе пренебречь роскошью. Ты выглядишь потрясающе”.
 Улыбка в ответ, ничего не значащая для меня, взгляд по прежнему холодный.

 
Я аккуратно взял свой бокал, любуясь тем, как золотистые отблески дорогого вина ложатся на матовую кожу её пальцев. Посмотрел ей прямо в глаза — раскосые, глубокие, в которых сейчас читалось лишь холодное ожидание.
— Знаешь, почему именно две тысячи восьмой? — тихо спросил я. — Эксперты называют этот винтаж парадоксальным. В то лето в Шампани было аномально холодно, и виноград созревал вопреки всему, в суровых, почти экстремальных условиях, но в итоге это дало вину невероятную, стальную структуру и безупречный баланс. Прямо как твоя выдержка сегодня.
Она едва заметно приподняла бровь, оценив метафору, но её бокал остался стоять на скатерти. Её пальцы лишь слегка коснулись хрустальной ножки.
— Красиво сказано, Станислав, — ответила она с легкой иронией, и в её голосе проскользнули мягкие восточные интонации. — Но сталь хороша в наручниках, а не в бокале. Ты пытаешься растопить лед бутылкой за пятьсот евро?

 
Я не смутился, пригубил шампанское, смакуя сложный, минеральный вкус с легким дымным оттенком, и мягко поставил бокал обратно.
— Я пытаюсь проявить уважение, — голос мой стал ещё тише, интимнее. — Мы оба знаем, зачем мы здесь. Но если уж нам суждено вести эту партию, давай начнем её красиво. За твою проницательность и за то, что в этом городе еще остались женщины, способные носить мужской оверсайз так, будто это королевская мантия.

 
Салма молчала секунду, изучая моё лицо, словно проверяя на прочность каждую морщинку у моих глаз. Затем её губы тронула едва заметная улыбка. Она наконец подняла свой бокал, слегка наклонив его в мою сторону.
— За проницательность, — согласилась она, сделав крошечный глоток. — Посмотрим, поможет ли она тебе пережить этот вечер.

 
Салма на горячее выбрала легендарного морского языка Sole de l'ile d'Yeu. Я отметил про себя: “Не упустила возможность! Визитная карточка ресторана: нежнейшее филе дикого морского языка с икрой и густым, бархатистым соусом из белого вина. Строго и мощно”. Я заказал слоёный пирог с диким голубем и фуа-гра Pastilla de pigeon sauvage. Я эстет до мозга костей. Дичь, томленая со специями, завернутая в тончайшее хрустящее тесто с добавлением жирной утиной печени и трюфельного соуса – это то, что мне нужно для неспешной работы ножом и вилкой, чтобы было удобно держать паузы в разговоре.

 
В воздухе между нами снова повисла пауза, наполненная тихим гулом мишленовского зала. Я опять слегка провернул бокал в руке, наблюдая за игрой света, и произнес:
—В твоем взгляде есть то, чего не встретишь у коренных парижанок. Какая-то древняя, восточная выдержка. Словно ты способна часами наблюдать за рекой, ожидая, пока мимо проплывет... ну, скажем, моя логистика. Твоя семья ведь не из Франции? Эти скулы, эта матовая кожа... В тебе чувствуется кровь людей, которые привыкли повелевать, а не просто следовать инструкциям министерства.
Салма медленно опустила бокал на скатерть. На секунду её раскосые глаза сузились, став похожими на два лезвия. Её расслабленная поза в оверсайз - пиджаке мгновенно сменилась хищной собранностью. Мягкая ирония исчезла из её голоса, уступив место ледяному профессионализму.
— Мои корни, Станислав, — это последнее, что должно тебя интересовать, если ты хочешь спать в своей постели, а не на нарах в тюрьме Френ, — ответила она, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Мой дед действительно умел ждать. Но он также учил меня, что когда мужчина начинает копаться в родословной женщины-офицера, он либо безнадежно влюблен, либо совершает свою самую глупую тактическую ошибку. Ты пытаешься найти мою слабость? Не советую. Моя слабость очень дорого обходится государственному бюджету, а для тебя она будет стоить свободы.

 
Я вдруг почувствовал, как нутро моё сжалось — она ударила точно и больно, мгновенно очертив границы. Но, как истинный галерейщик, я умел держать удар. Я не отвел взгляда, лишь понимающе кивнул.
— Прости, если задел, — сказал мягко, слегка примирительно приподняв ладонь. — Это было просто восхищение, ничего личного.
— Отлично, — Салма откинулась на спинку кресла, и на её губы вернулась прежняя ленивая улыбка хищника. — Восхищаться мной ты можешь в нерабочее время, которого у тебя скоро не останется. Давай вернемся к Либерии. Твои ювелиры начали говорить, или мне помочь им вспомнить имена ваших перевозчиков?

 
Официант принёс заказ очень кстати. Я воспользовался ситуацией и, широко улыбаясь, предложил:
“Салма, горячее на столе. Приступим ”.
Мы молча расправлялись с ужином. Салма поглощала морского языка с безупречной грацией, аккуратно отделяя кусочки рыбы. Чувствовалось, что ей не претит гурманство. Я представил себе на мгновение, как она расправляется также методично и грациозно с подозреваемыми, и холодок просквозил по моей спине, а потом горячая волна ударила в сердце.

 
Между нами установилась фаза ледяного, но вежливого перемирия. Напряжение не спадало, и воздух можно было нарезать ножом как холодец. Мы перекидывались фразами, вспоминали прошедший совсем недавно вернисаж и показ мод, перебирали художников.
Наконец, официант убрал тарелки. Я понимал, что десерт неуместен, и заметным кивком вызывал сомелье, чтобы попросить счёт.
Боковым зрением заметил, как Салма наблюдает за мной. Моя душа возликовала.

 
Дорогая моя офицер тайной полиции! Ты даже в самом фантастическом сне не сможешь рассчитаться с небрежностью и лёгкостью, как я, такой суммой, которая перешагнула за ужин 1500 евро! Смотри и облизывайся. И ты даже не сможешь и половины заплатить! И правильно делаешь, что не пытаешься. Конечно, для тебя же это не свидание, а налог, который я, по твоим меркам, преступник, плачу за твоё личное время.
 Я плавно провёл карточкой и поблагодарил за доставленное удовольствие.

 
Мы вышли под арки ночной площади Вогезов. Парижский воздух после душного зала обжёг холодом и зябкостью.
— Спасибо за ужин, Станислав. Кухня здесь действительно... стоит своих денег.
Салма поправляет блейзер, застегивая пуговицу. В полумраке площади ее восточные глаза кажутся абсолютно черными.
 — Надеюсь, ты меня услышал. У тебя есть три дня, чтобы твои ювелиры вспомнили все имена. Иначе наше следующее свидание пройдет в кабинете на набережной Орфевр.

 
Я мягко улыбнулся и спрятал руки в карманы кашемирового блейзера. Я то знаю то, чего ты еще не знаешь, дорогая, — в моей лаборатории прямо сейчас сканируют скрытую картину.
— Я всегда очень внимательно слушаю красивых женщин, — тихо отвечаю, и достаю из кармана, завёрнутую в шёлковую бумагу винтажную открытку начала века с видом на эту самую площадь Вогезов, где мы сейчас только что закончили встречу.
- Это мой маленький презент тебе, Салма. Ты великолепна. До встречи.
Она кивнула, равнодушно приняла презент, развернулась и ушла в темноту ночного Маре — быстрая, уверенная, в своих потертых джинсах и тяжелых лоферах. Я проводил её взглядом, и почувствовал, как внутри закипает опасный азарт. Я не проиграл. Я просто позволил ей думать, что она ведет в счёте. Пока.

 
До следующего звонка Лео Вуля.