Палата 6 - контракт на метку

Шестое отделение просыпалось, как просыпалось всегда — с истошного, визгливого крика, способного разбудить и мертвого, и здорового. Крик этот, больше похожий на скрежет несмазанной телеги, принадлежал санитарке Екатерине Николаевне — бабе грузной, с руками, которыми она, по ее собственному хвастливому утверждению, могла и быка за рога свалить.

— Подъем, полоумные! Шевелите булками! Кому сказала, вставать! Опоздаете на умывание — будете до вечера немытые ходить, как свиньи! А кто будет рыпаться — лично руки повырываю, башку тупую оторву и в унитаз засуну!

Алина, не открывая глаз, натянула одеяло до подбородка. За три месяца, проведенных в Городской психиатрической больнице №2 города N, она выучила главное правило выживания: не спорь, не высовывайся, не скандаль. Терпи и жди. Екатерина Николаевна, конечно, была редкой дрянью, но справедливости ради стоило признать — большинство персонала здесь были людьми не плохими. Просто работа тяжелая, ответственность огромная, нервы — как оголенные провода. Даже самые человечные рано или поздно срывались на крик. Но были и такие, как эта, — садистки, которые знали: в психушке пациент всегда виноват, а санитарке за тычок под ребра ничего не будет. Кому эти психи пожалуются? Друг другу?

Алина попала сюда по медицинским показаниям, а не по «скорой» с улицы. Диагноз, который она сама не могла выговорить, звучал внушительно и пугающе. Лечение помогало слабо, но врачи верили в положительную динамику. Сама Алина верила только в терпение.

Она спустила ноги с жесткой койки. Холодный больничный линолеум неприятно обжег пятки. Если повезет, можно успеть до общего умывания проскочить в душевую. Везло редко.

Завтрак в психбольнице — это отдельный круг дантова ада. Еда в больницах — сама по себе субстанция сомнительная, а еда в психушке — тройная гадость. Разваренная картошка цвета застиранной портянки, водянистая капуста, пустой чай без намека на сахар и соль. Спасал только хлеб — им, серым и безвкусным, и набивали желудок, создавая иллюзию сытости. Выручали передачи с воли. Родители приносили Алине колбасу, печенье, конфеты. Это было валютой, спасательным кругом. В отделении делились — таков был неписаный закон общежития. Особой дружбы здесь не водилось, но общая беда сближала крепче любой дружбы.

Именно за завтраком Алина ее и увидела.

В столовую, под конвоем двух санитарок, ввели новенькую. Женщина лет тридцати, черные спутанные волосы падали на лицо неопрятными космами. Взгляд отсутствующий, стеклянный, уставленный в одну точку. Она была босая — странная деталь, учитывая казенную обстановку. Двигалась послушно, как тряпичная кукла, которую вели за невидимые ниточки: не сопротивлялась, но и не проявляла никакой собственной воли.

— Кого привезли? — шепотом спросила Алина у соседки по столу.
— Не знаю, — так же тихо ответила та. — Говорят, прямо с улицы. Брела босиком по проезжей части. Полиция сгребла. Ни документов, ничего. Кто такая — не установили. Будут разбираться.

Новенькую отправили в надзорную палату — ту, что напротив сестринского поста, с решеткой вместо двери. Для буйных, для тех, кто не осознает себя. Алина проводила ее долгим взглядом. Было в этой женщине что-то неправильное, какая-то глубокая, затаенная тишина, похожая на затишье перед грозой.

День покатился по накатанной колее. Екатерина Николаевна разошлась не на шутку — весь день орала, грозила, раздавала подзатыльники. Больные реагировали почти равнодушно, стараясь не попадаться ей под горячую руку.

Перед обедом состоялся обход. Заведующая отделением, Светлана Георгиевна, шествовала по коридору так, словно это были не больничные катакомбы с облупившейся краской, а паркет Эрмитажа. Статная, стройная, с грацией королевы и холодным породистым лицом. В отделении ее уважали — она была сурова, но справедлива. Настоящий профессионал. Никогда не срывалась на крик, не позволяла себе грубости с пациентами. Ходили слухи, что ей далеко за пятьдесят, но выглядела она значительно моложе — никто не дал бы ей больше тридцати. Кожа гладкая, взгляд ясный. Говорили, что это от хорошей генетики. Алина, глядя на это холеное лицо без единой морщины, думала, что генетика тут ни при чем. Что-то другое сквозило в этой неестественной, почти музейной сохранности.

У надзорной палаты Светлана Георгиевна задержалась. Долго, очень долго вглядывалась в безучастную фигуру новенькой, сидевшую на койке. Потом подозвала медсестру, что-то тихо и резко ей сказала. Та закивала. Заведующая еще раз бросила взгляд на новенькую — Алине показалось, оценивающий, как мясник оценивает тушу, — и проследовала дальше.

Вечер наступил быстро. Отбой. Больных разогнали по палатам. Свет погасили.

Ночь в отделении — время особенное. Две дежурные санитарки: одна бодрствует у решетки надзорной палаты, вторая спит в сестринской. В эту ночь дежурила Екатерина Николаевна.

Тишина стояла вязкая, плотная, как кисель. Даже «надзорка» молчала, а это бывало редко. Алина лежала, отвернувшись к стене, пытаясь уснуть. Сон не шел.

Что-то изменилось. Она почувствовала это сначала кожей — холод. Густой, могильный холод, который не мог быть обычным сквозняком, тем более в летнюю духоту. Холод пополз по полу, забрался под одеяло, лизнул пятки. Алина похолодела сама. Вместе с холодом пришло чувство безотчетного, животного, парализующего ужаса. Сердце забилось где-то в горле.

Это было не в первый раз. За три месяца такое случалось уже дважды. Всегда ночью. Всегда этот холод и это чувство — будто сама смерть проходит по коридору. А наутро кто-то не просыпался. Старожилы рассказывали: раз в месяц-два в отделении кто-то умирает. Всегда несчастный случай. Остановка сердца. Люди просто не просыпались утром. Всегда это были те, кто не осознавал себя, кто не мог рассказать, — такие, как сегодняшняя новенькая.

Алина поняла: сегодня умрет она. Та, новая. Это как пить дать.

Она зажмурилась и замерла, боясь пошевелиться, боясь дышать. Где-то в коридоре, у решетки надзорной палаты, грузно дремала на стуле Екатерина Николаевна. Она не видела, как на фоне дальнего окна, залитого лунным светом, возникло оно.

Силуэт.

Темный, нечеткий, сотканный из клубов мрака, которых не могло быть в больничном коридоре. Зловещий. Он двигался рывками, ломаными, рваными движениями, как сломанная марионетка, которую дергает за нитки пьяный кукольник. Он приближался. Воздух вокруг него выстывал до ледяной изморози. Летняя духота отступала перед этим живым, одушевленным могильным холодом.

Санитарка открыла глаза. Увидела.

Крик Екатерины Николаевны разорвал тишину, но тут же утонул в ней. Редкий, звериный, полный первобытного ужаса. Но кто в психушке обратит внимание на крик? Психи часто кричат по ночам.

Кричала она недолго.

— …Господи боже… Да что же это… Звони главной! Звони, кому говорю!

Спустя часа три пришла на смену вторпя санитарка. И обнаружила, что сменять некого. Она трясла окоченевшее, застывшее в неестественной позе тело Екатерины Николаевны. Та сидела на стуле у решетки, запрокинув голову, с навечно застывшей маской ужаса на лице. Глаза выпучены, рот раззявлен в немом крике. Сменщица голосила на все отделение.

Через час в отделении было не протолкнуться. Полиция, бледные медсестры, разъяренная Светлана Георгиевна. Тело санитарки, накрытое простыней, увезли. Персоналу и тем больным, что могли понимать, было приказано держать язык за зубами.

Заведующую такой злющей не видели никогда. Лицо, обычно надменно-спокойное, исказила гримаса бешенства. Она резко, сквозь зубы, отдала приказ усилить наблюдение, наорала на медсестер, отвечающих за ночное дежурство, и скрылась в своем кабинете, с грохотом захлопнув дверь.

Светлана Георгиевна металась по кабинету, как тигрица в клетке.

Смерть санитарки — это не смерть безродного психа. У Екатерины, этой толстой дуры, была семья. Муж, взрослые дети. Есть кому спросить. Есть кому поднять шум, подключить связи. Замять такое будет в разы сложнее, если вообще возможно. Это не по плану! Это совсем, черт возьми, не по плану!

— Какого дьявола? — прошипела она в пустоту.

Дрожащей от ярости рукой рванула из-под блузки амулет — черный, маслянисто блестящий камень в оправе из темного металла, похожего на старый свинец. Сжала до побелевших костяшек. Зашептала слова — гортанные, режущие слух, больше похожие на змеиное шипение, чем на человеческую речь.

Воздух в кабинете сгустился. По углам поползли тени, собираясь в один плотный, осязаемый сгусток мрака. Перед ней из тьмы материализовался он. Зловещий, ломаный силуэт, источающий могильный холод. Демон безучастно висел в воздухе, и в его облике не было ничего, кроме равнодушной, всепоглощающей тьмы.

— Ты! — прошипела Светлана, тыча пальцем в сторону сущности. — Я ставила метку на ту безумную бабу без документов! Почему ты забрал санитарку?!

Демон слегка качнулся, как потревоженное пламя на сквозняке. Ответ раздался не в ушах — он прозвучал прямо в сознании Светланы, холодный, безликий, лишенный интонаций:
— Все было сделано по контракту.

— По какому, к чертям собачьим, контракту?! — взвилась заведующая, срываясь на визг. — Я не ставила метку на Екатерину! Ты должен был забрать другую! Объясни немедленно!

Но демон лишь повторил:
— Все сделано по контракту.

И исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя только запах паленой проводки и липкое, тошнотворное чувство непоправимости.

Светлана с огромным трудом подавила желание схватить что-нибудь тяжелое и запустить им в стену. Нельзя. Не привлекать внимания.

Контракт давал ей молодость, успех, власть над этим муравейником. Всего-то и требовалось — раз в месяц-два скармливать твари по жертве. Одинокие психи, без роду и племени. Идеальные расходники. Никто не спросит, никто не хватится. Выбрала, поставила метку, указала демону — и все. Еще на тридцать лет моложе, чем вчера. Сегодня она выбрала ту новенькую, идеальную, без прошлого. Но что-то пошло не так. Демон ошибся? Или…

Она с досадой швырнула амулет в сумку и направилась к выходу из отделения.

В коридоре было пусто и темно. Длинный больничный кишкообразный переход тонул в густом мраке, разбавленном только бледным светом луны из окон. Светлана шла быстро, стуча каблуками. Надо выспаться. Утром она будет разбираться.

Свернув за угол, она замерла как вкопанная.

Впереди, прямо в полосе лунного света, стояла фигура. Та самая. Сумасшедшая. Новенькая. Без документов. Стояла и смотрела прямо на нее.

— Ты… — выдохнула Светлана, чувствуя, как сердце делает кульбит. — Ты что тут делаешь? Как ты вышла из палаты?

Женщина не ответила. Но Светлану поразило другое. Взгляд. Тот самый, что днем был стеклянным и безучастным, сейчас был острым, ясным, осмысленным. Зеленые глаза горели в темноте, как у кошки, и в них плясали насмешливые искры.

— Вот, значит, кто метки расставлял, — произнесла женщина. Голос у нее оказался глубокий, с хрипотцой, совершенно не вязавшийся с кукольной внешностью. — И многих ты уже продала?

— Ты что несешь, сумасшедшая? — прорычала Светлана, но внутри у нее все оборвалось и полетело в бездну. Откуда? Откуда эта знает?

— Мастерства у тебя — ни на грош. Побрякушку какую-то используешь. Контракт на коленке составлен. Своё и пожнешь.

— Уйди от меня! — взвизгнула Светлана, прижимая сумку к груди. — Санитары! Сюда! Скорее!

Женщина сделала один стремительный, плавный шаг вперед… и растаяла в воздухе. Прямо в лунном свете. Была — и нет.

Светлана замерла. В ушах стучала кровь. Она судорожно выдохнула. Показалось? Нет, не показалось.

И тут она почувствовала его. Холод. Тот самый, ползучий, могильный холод, который она знала слишком хорошо. Она резко обернулась.

По коридору к ней приближался ломаный силуэт.

— Нет! — заорала Светлана, судорожно роясь в сумке. — Нет, не меня! Контракт!

Руки не слушались. Она вытряхнула содержимое сумки прямо на пол. Косметика, ключи, бумажник… Амулета не было. Она упала на колени, лихорадочно раскидывая вещи, шаря по холодному линолеуму. Пусто.

Она подняла голову. Демон был уже рядом. Тьма сомкнулась вокруг нее, холод проник под кожу, добрался до самого сердца. В последний миг она увидела свою грудь. На ней, прямо сквозь блузку, горела бледно-зеленым светом метка. Ее собственная метка. Она не могла поверить, не могла осознать. Когда?

Холод стал невыносимым. Когти сомкнулись на сердце.

На следующий день в отделении стояла непривычная, звенящая тишина. Персонал ходил тихо, не орал, больных не трогали. Все были какие-то пришибленные.

После обеда в палату к Алине вихрем ворвалась Эльвира — самая главная сплетница отделения, дама неопределенного возраста, сидевшая тут почти год. С Алиной они не дружили, но общаться были вынуждены.

— Слыхала? — зашептала Эльвира, округлив глаза. — Заведующую-то нашу, Светлану Георгиевну… Нашли! Прямо в коридоре! Инфаркт! Как и ту санитарку. Две смерти за одну ночь!

Алина побледнела и сглотнула.
— А новенькая? — тихо спросила она. — Та, которую вчера без документов привезли? Которая в «надзорке» была?

Эльвира уставилась на нее с недоумением:
— Какая новенькая? Ты чего, милая? Попроси врачей, чтоб дозировку тебе уменьшили, глюки уже видишь. Не было никаких новеньких. Все наши, старенькие.

Алина открыла было рот, но закрыла. В висках зашумело. Она точно помнила. Спутанные волосы, босые ноги, стеклянный взгляд. Точно помнила. Но глядя на искреннее непонимание в глазах Эльвиры, решила промолчать. Либо у нее и впрямь что-то с памятью, либо кто-то очень хорошо постарался замести следы. А искать правду и справедливость она давно уже отучилась.

Через неделю новый заведующий подмахнул документы на ее выписку. Медсестра Ирина Анатольевна, одна из немногих адекватных, выдавая Алине вещи на складе, сказала только:
— Иди с богом. И никогда сюда не возвращайся.

Алина вышла за ворота больницы. Солнце слепило глаза. Город N жил своей обычной жизнью. Она постаралась выбросить из головы и смерти, и странную новенькую, и холод по ночам. Только иногда, уже спустя годы, просыпаясь в холодном поту, она вспоминала два зеленых огонька, насмешливо глядящих из темноты больничного коридора. И думала: может, и правда, не было никого? Или, наоборот, — только они, такие, и есть настоящая сила в этом городе.