Как слово стало числом

Когда я получил результаты генетического теста, меня поразили не проценты происхождения и не разноцветная медицинская диаграмма. Меня поразила карта происхождения древних предков: материнская линия, начав своё путешествие из Африки, пересекла всю Евразию, достигла Берингова пролива, затем резко повернула на запад, опять пересекла на этот раз всю Россию и уводила почти на полторы тысячи лет назад — к берегам Азовского моря. Отцовская же линия — сначала продвигалась параллельно к материнской, потом спустилась ниже в юго-западной Азии, потом резко повернула вверх в Якутию и, чуть не дойдя, тоже повернула на запад. Свой путь она завершила чуть выше, чем материнская, на землях древней Рязани.

Но я — стопроцентный саха, мои предки всегда жили на севере, в дельте реки Лены. Наверное, этот видеоролик от компании «Генотека» предназначен для среднестатистического жителя России, и точка отсчёта для них — Центральная Россия.

Как они прошли этот путь длиной в тысячи километров? Почему оказывались на столь далёком западе? Что заставило их оставить тёплые места и вернуться в родину предков?

Ответы на эти вопросы невозможно найти в одной науке. История говорит нам, что предки жили на Байкале. Генетика показывает столь обширное распространение. Археология не находит следы жизни предков в других местах. Лингвистика указывает на орхоно-енисейские степи: древнетюркский язык — самый близкий к якутскому, из списка Сводеша совпадение составляет 60–70 процентов. Этнографы изучают древний быт, но пока я не видел сколь-нибудь связанного материала. Остаётся только одно: надо сложить эти кусочки вместе, чтобы увидеть общую картину.

Именно поэтому мне захотелось начать гораздо раньше появления первых тюркских государств — с того времени, когда человек только учился жить в условиях Севера.

Диринг-Юрях: спор о древности
В 1982 году на берегу Лены, в местности Диринг-Юрях, археолог Юрий Мочанов сделал открытие, которое могло изменить представления о древнейшей истории человечества: в древней речной террасе он обнаружил примитивные каменные орудия — рубила, скребки и чопперы. По первоначальной оценке исследователя, их возраст мог достигать 1,8 миллиона лет. Если бы эта датировка подтвердилась, стоянка оказалась бы современницей древнейших памятников Восточной Африки.

Так родилась смелая гипотеза: возможно, человек освоил Север значительно раньше, чем считалось, а может быть, именно здесь существовал один из древнейших центров развития человечества. Ведь именно нужда нередко становилась главным двигателем человеческого развития. Она заставляла искать выход, создавать новые орудия, осваивать незнакомые земли и приспосабливаться к самым суровым условиям. История человечества не раз показывала: именно нужда чаще всего становилась источником изобретательности. Там, где природа не оставляла права на ошибку, людям приходилось искать новые способы добычи пищи, создавать более совершенные орудия и приспосабливаться к самым суровым условиям. Если это действительно так, то суровые условия древней Якутии могли стать не препятствием, а мощным стимулом для развития человеческих адаптаций к экстремальной среде.

Научное сообщество встретило эти выводы с осторожностью: в 1997 году американский археолог Майкл Уоттерс с коллегами применил термолюминесцентное датирование и получил значительно более молодой возраст — примерно от 260 до 370 тысяч лет. Казалось, вопрос был решён. Но вскоре появились новые сомнения: российский геохронолог Ярослав Кузьмин обратил внимание, что образцы для анализа брались не непосредственно из слоя с артефактами, а из соседних отложений. Следовательно, остаётся открытым вопрос, действительно ли датировались именно те слои, где лежали каменные орудия. По его мнению, имеющиеся датировки нельзя считать окончательными, поскольку они могли относиться не к тому слою, где были обнаружены артефакты.

В последние годы я читал, что для Диринг-Юряха вновь планируются исследования с применением космогенных методов датирования, которые способны дать более надёжные результаты. Поэтому честнее всего сказать так: окончательная история этого памятника ещё не написана.

Но независимо от того, окажется ли его возраст сорок тысяч лет, двести тысяч или значительно больше, сам факт существования столь древней стоянки на севере говорит об одном: Ленский край не был безлюдной окраиной древнего мира. Но Диринг-Юрях — лишь один из памятников, свидетельствующих о том, что люди возвращались на Север снова и снова, приспосабливались к суровому климату и оставляли после себя следы, которые мы продолжаем открывать спустя тысячелетия.

Стоянки на Вилюе: следы непрерывной жизни
Диринг-Юрях — далеко не единственный такой памятник. На стоянках Мунгхарыма I и II обнаружены изделия из кварцита и кремня, относящиеся к среднему и позднему палеолиту. Они свидетельствуют о том, что люди неоднократно посещали эти места задолго до окончания последнего ледникового периода.

Многослойная стоянка Хатынгнаах II хранит следы жизни людей на протяжении многих тысячелетий — от верхнего палеолита до сравнительно недавнего времени. В её нижних горизонтах найдены каменные орудия и кости бизонов, шерстистых носорогов и других животных ледниковой эпохи. Эти находки позволяют говорить о присутствии человека в долине Вилюя примерно четырнадцать–пятнадцать тысяч лет назад.

Ещё один важный памятник — Улахан-Ботуобуя II. Здесь археологи обнаружили материалы самых разных эпох: от позднего палеолита до Средневековья. Подобные памятники особенно ценны тем, что позволяют проследить постепенную смену культур на одной и той же территории.

Когда читаешь археологические отчёты, невольно возникает ощущение непрерывности человеческой истории. Одни поколения исчезали, другие приходили им на смену, но Север продолжал жить.

Дюктайцы: охотники на мамонтов
Одной из самых известных культур позднего палеолита в Северо-Восточной Азии считается дюктайская культура. Её носители жили приблизительно между тридцатью пятью и десятью с половиной тысячами лет назад. Они были великолепными охотниками на мамонтов, бизонов и других крупных животных ледниковой эпохи. Их характерные каменные орудия — клиновидные нуклеусы — находят не только в Якутии, но и на Аляске. Именно поэтому многие исследователи считают, что через Берингию потомки этих людей могли участвовать в заселении Америки.

Однако история редко бывает прямолинейной: к концу ледниковой эпохи мамонты исчезают. Вместе с ними заканчивается и целая эпоха человеческой истории. Охотники вынуждены искать новую добычу.

Сумнагинцы: охота на лося
На смену мамонту приходит лось. Появляется сумнагинская культура — мир небольших подвижных коллективов охотников, существовавших примерно между X и VI тысячелетиями до нашей эры.

Лось — сильный и опасный зверь. Но его гораздо меньше, чем когда-то было мамонтов. Охота становится менее предсказуемой. Успех зависит уже не столько от коллективной облавы, сколько от мастерства отдельных людей.

Именно здесь я впервые задумался над вопросом, который сначала показался совершенно неожиданным: если хозяйство меняется, не меняется ли вместе с ним и сам способ мышления человека?

Ведь считать нужно только то, что действительно приходится считать. Если хозяйство меняется, то вместе с ним меняется и сам человек. Меняются его инструменты, привычки, представления о мире. Меняется даже язык. Мы привыкли думать, что числа — это нечто вечное. Один, два, три, двадцать… будто они существовали всегда. Но стоит посмотреть на жизнь древнего человека, и возникает простой вопрос: зачем охотнику, живущему небольшой семьёй, вообще нужен счёт больше десяти?

Одного лося нельзя поделить на двадцать частей так, чтобы каждому досталось поровну, — да и необходимости в этом не было. Летом мясо быстро портилось, и охотники съедали его за один-два дня всей общиной. Распределением управлял хозяин мяса, и счёт не выходил за пределы пальцев одной руки. Небольшие родственные группы прекрасно обходились счётом, который редко выходил за пределы пальцев одной руки.

Сыалахцы: рождение двадцатки
Примерно семь тысяч лет назад жизнь на Средней Лене начинает меняться. Археологи называют этот период сыалахской культурой (V–IV тыс. до н.э.). Именно тогда появляются первые керамические сосуды с отпечатками сетки-плетенки, шлифованные каменные орудия, многочисленные стоянки по берегам рек и озёр. Перед нами уже совсем другой уклад жизни. Её главный маркер — это сосуды с отпечатками сетки-плетенки.

Археологи рассматривают эту орнаментальную традицию не просто как украшение, а как результат технологического приёма: при формовке сосуда глину выбивали колотушкой, обёрнутой тканью или сетью. То есть сам процесс изготовления сосуда оставлял на нём отпечаток орудия труда. Гипотеза о том, что этот орнамент символизировал невод-мунху, кажется вполне логичной. Для человека неолита, чья жизнь зависела от воды, сеть была главным орудием добычи. Нанести её отпечаток на сосуд — значит запечатлеть саму суть жизни. Это перенос важнейшего орудия из рук в ритуальный предмет. Не просто украшение, а магическая формула плодородия и удачи. Ведь даже сегодня мунха — это не просто рыбалка, а сложный обряд с кормлением духов, очищением и строгими правилами.

Что особенно важно, почти все сыалахские поселения тяготеют к воде. Это заставляет задуматься: случайно ли? Охота всегда зависела от удачи. Сегодня добыл зверя — неделя семья сыта. Завтра охота оказалась неудачной — начинается голод. Река же живёт по другим законам. Это более устойчивый источник добычи.

Каждую осень рыба поднималась на нерест. Озёра были наполнены карасем. В начале зимы, пока лёд только схватился и не достиг большой толщины, рыба оставалась активной. Именно тогда открывалось короткое время, когда за несколько дней можно было добыть запас пищи на всю долгую якутскую зиму. Современные якуты называют такую ловлю мунха.

Сегодня это прежде всего народный праздник. Но за праздничной атмосферой легко забывается его древний смысл. Мунха — удивительно сложная технология.

Во льду вырубают десятки прорубей. Под лёд заводят огромный невод, иногда достигающий сотни метров. Главное, чтобы невод охватил, если не всё озеро, то хотя бы его отдельный рукав. С помощью длинного шеста — утумэха — расправляют крылья сети. Затем десятки людей начинают одновременно бить по дну в прорубленных лунках специальными шестами — нырыы, создавая шум, который заставляет рыбу двигаться в сторону невода. После этого сеть постепенно стягивают к главной проруби.

В такой ловле невозможно быть одиночкой. Один человек не сможет протащить сеть, не сможет загнать рыбу, не сможет вытащить несколько тонн улова. Именно тогда возникли новые формы коллективной организации труда, появились более сложные формы общественного взаимодействия. Зимняя мунха существует только тогда, когда действует вся община.
И именно это обстоятельство показалось мне гораздо интереснее самой технологии.

Сеть на керамике: документ, а не орнамент
Конечно, никто не знает, существовала ли мунха в современном виде уже в эпоху сыалахской культуры. Археология пока не может этого доказать. Сети почти не сохраняются. Деревянные шесты сгнивают. Верёвки исчезают без следа.

Но есть то, что осталось. Это керамика. На ней — отпечатки сетки-плетенки. Сыалахцы не делали специальных штампов для украшения. Они просто лепили сосуды, оборачивая их сеткой, чтобы удержать форму. И сетка оставляла след. Случайно? Возможно. Но этот след сохранился на тысячелетия.

И здесь я вспоминаю старую пословицу: «О чём смотрю — о том и пою». Древний человек не рисовал абстракций. Он изображал то, что видел, то, чем жил. Лось на стене пещеры, сетка на глиняном сосуде — это не орнамент. Это документ. Это песня о том, что было главным.

И если на керамике — сеть, значит сеть была главной. Значит, рыбу ловили сеткой. Значит, ловили сообща. Иначе трудно объяснить, каким образом люди могли эффективно использовать богатейшие рыбные ресурсы северных рек и озёр.

Из чего делали сеть?
Из какого материала делали сетку для невода? Студенты Северо-Восточного федерального университета исследовали это экспериментальным моделированием. Они сплели сетки из трёх доступных материалов: крапивы, конопли и жил (сухожилий).

Результат оказался неожиданным: конопляная сетка дала оттиски, которые наиболее точно совпали с большинством археологических образцов. Крапивная сетка тоже оставила схожие следы, но их было меньше.

Но мне больше нравится другая версия — конский волос. Любой, кто хоть раз держал в руках растительную верёвку, знает: она не для рыбы. Она намокает, разбухает, становится скользкой, гниёт, рвётся. Сделать из крапивы невод, который вытащит несколько центнеров рыбы из ледяной воды, — на мой взгляд, для крупных неводов конский волос мог обладать преимуществами перед растительными волокнами. И даже если бы было возможно, это было бы нерационально: слишком много труда на то, что сгниёт за один сезон. Но тем не менее, исторически сети из: липового лыка, крапивы, конопли, льна использовались тысячелетиями по всей Евразии. Они действительно намокают и гниют, но их регулярно ремонтировали. Это совершенно нормальная технология.

Конский волос — это идеальный материал неолита. В технической литературе он описывается как уникальный материал: обладает необычной прочностью, эластичностью, упругостью, не гниёт в воде, не боится ни солнечного света, ни мороза, ни влаги. Из конского волоса действительно делали рыболовные снасти — и это задокументировано в Большой советской энциклопедии. Для сыалахцев, у которых не было доступа к современным синтетическим материалам, конский волос был буквально даром небес.

И здесь ранее озвученная мысль о древнем одомашнивании лошади обретает новый смысл. Лошадь на Лене: не дикий зверь, а сосед. Лошадь не лось, в лес не убежит. Она тут, под рукой.

Ленская лошадь — уникальная порода, способная тебеневать (добывать корм из-под снега) при морозах до -60°С, выживать без приюта восемь месяцев в году. Предки якутов привели лошадей с собой на Север ещё в глубокой древности, сохранив и развив скотоводческую культуру в условиях, где оленеводы были нормой.

Конечно, это не утверждение. Это гипотеза. Но гипотеза, которая опирается на логику хозяйства, на этнографию и на сам язык, хранящий память о черпаке, о стоге, о штабеле дров. И если мы откажемся от этой логики, нам останется только повторять: «керамика с отпечатками сетки — это просто орнамент». Но тогда мы никогда не узнаем, что на самом деле видел и пел человек, живший на Лене шесть тысяч лет назад.

Как делили улов?
Представим себе уже вечер шесть тысяч лет назад. Работа закончена. В проруби, в матке невода (мешке, куда собирается рыба), лежит куча рыб. Люди проверяют её глубину, погружая туда длинную палку — там может быть тонны рыбы. Теперь надо добычу вытащить — тоже большая работа. И возникает задача, которой ещё не было у охотников на лосей и мамонтов: как разделить добычу? Причём разделить так, чтобы никто не почувствовал себя обманутым. Именно в этот момент хозяйственная задача превращается в математическую.

Мне кажется, происхождение некоторых числительных стоит искать не только в языке, но и в древних технологиях.

Возьмём, к примеру, черпак как меру. Посмотрим на сам процесс раздела улова. Рыбу не считают поштучно — это бессмысленно. Её вынимают из проруби специальным решётчатым черпаком — сюром. Такой черпак может быть берестяным, деревянным или плетёным. Важно не то, из чего он сделан, а другое — его объём.

Черпак-сюр становится мерой. Не нужно отсчитывать каждую рыбешку. Достаточно сказать: «один черпак», «второй черпак», «третий черпак». Любой человек сразу понимает, сколько это. Так рождается не отвлечённое число, а единица распределения.

Мы ведь и сегодня постоянно пользуемся подобными мерами: ведро картошки, мешок муки, воз сена, бочка воды. Никому не приходит в голову пересчитывать каждое зерно или каждую картофелину. Счёт давно уступил место мере. Почему же древние люди должны были поступать иначе?

И вот здесь мне вспомнилось якутское числительное «сюрбэ» — двадцать.

Современная сравнительно-историческая лингвистика реконструирует древнетюркскую форму этого числительного как yegirmi. Эта реконструкция хорошо объясняет родство многочисленных тюркских языков, однако происхождение самой формы до сих пор остаётся предметом обсуждения. Каким образом возникло это слово — единого ответа нет.

Но якутский язык сохранил удивительное созвучие: «сюр» — черпак, отсюда возникает число «сюрбэ» — двадцать. Одна стандартная мера улова действительно соответствовала приблизительно двадцати небольшим рыбам, и слово, первоначально обозначавшее такой черпак или такую порцию, со временем вполне могло превратиться в числительное.

Подчеркну ещё раз: это лишь гипотеза. Я не утверждаю, что именно так возникло слово «с;;рбэ». Однако мне кажется, что подобную возможность нельзя отвергать только потому, что она лежит на стыке археологии, этнографии и лингвистики.

Язык — отличный историк. Он сохраняет память о вещах дольше, чем дерево, кость или камень.

Двадцать как мера: от черпака к числу
Но мы отвлеклись. Итак, продолжаем анализировать, как могло быть.
Обычное озеро в начале зимы, эпоха сыалахской культуры. После нескольких часов тяжёлой работы начало матки невода-мунхи выведено на поверхность. Добыта огромная масса серебристой рыбы. Поэтому матку тяжело на лёд вытащить, на поверхность приведена только её часть. Теперь самое важное — справедливо разделить улов. Уже смеркается, и если делить по одной рыбине, то можно заниматься этим до утра. Но стоит применить черпак, которым утром очистили лунки ото льда, — дело спорится быстрее. В одну меру входит примерно два десятка рыбешек.

Если кому-то казалось, что черпак положен неполным, он мог потребовать пересчёта — но это было редким исключением, потому что все знали: черпак есть черпак. Спор решался не цифрами, а общим доверием к мере.

Можно было также считать черпаки и учиться складывать их в уме. Такая вот была древняя математика. Это было в интересах самого древнего ленчанина: если ему не доложили, значит, кому-то останется больше. Если он считать не умеет — тогда ему так и надо. Так древние люди научились считать и сложить. Подобная практика вполне могла способствовать развитию навыков счёта и простейших арифметических операций. Математика рождается не из абстракции. Она рождается при распределении.

Мне кажется, именно здесь скрывается одна из самых важных особенностей человеческого мышления. Мы привыкли считать числа чем-то отвлечённым, абстрактным. Но первые числа, вероятно, были совсем не отвлечёнными — они были тесно связаны с конкретными предметами, мерами и ситуациями из повседневной жизни.

Почему лингвисты не видят этого?
Современная сравнительно-историческая лингвистика реконструирует древнюю форму тюркского числительного «двадцать» как yegirmi. Эта реконструкция хорошо объясняет родство турецкого yirmi, татарского егерме, башкирского егерме, казахского жиырма, кыргызского жыйырма и других форм. Однако сама реконструкция отвечает лишь на один вопрос: как, вероятно, звучало это слово в глубокой древности.

Она почти ничего не говорит о другом: почему именно такое слово стало обозначать число двадцать?

Именно здесь, как мне кажется, археология и этнография могут дополнить лингвистику. Не заменить. Не опровергнуть. А именно дополнить.

Язык не существует сам по себе. Его создают люди, а люди живут в совершенно конкретном мире — охотятся, ловят рыбу, косят сено, строят только среди других слов, но и среди вещей.

В традиционных системах счёта многих народов число двадцать часто связано с понятием «полного набора» — двадцать пальцев на руках и ногах человека. Такая система счёта называется вигезимальной (от слова «двадцатеричная»). Археологические находки, этнографические и антропологические исследования показывают, что у многих народов счёт двадцатками был тесно связан с практическими аспектами жизни — подсчётом скота, предметов, дней.

Возможно, в древнетюркском обществе слово, обозначающее «двадцать», отражало не просто числовое значение, а имело связь с каким-то конкретным объектом, мерой или понятием, важным для повседневной жизни.

Поэтому, чтобы глубже понять происхождение слова yegirmi, полезно изучать:
• археологические артефакты, связанные с подсчётом и измерением (например, счётные палочки, узелковые системы учёта);
• этнографические сведения о традиционных системах счёта тюркских и соседних народов;
• культурные практики, связанные с числом двадцать (например, праздники, обряды, деление имущества).

В итоге интеграция лингвистики, археологии и этнографии позволяет получить более полное и многогранное представление о том, как и почему возникло то или иное слово и какую роль оно играло в жизни древних людей.

Отут: тридцать как гарантия жизни скота
Меня всегда занимал вопрос: если число «двадцать» могло быть связано с рыбной ловлей, не кроется ли подобная история за числительным «отут» — тридцать?

К тому времени хозяйство древних северян претерпело значительные изменения. Наступила эра ымыяхтахской культуры. Рыболовов постепенно сменили люди, для которых главным богатством стали домашние животные. Эта смена эпох принесла новые вызовы. В эпоху ымыяхтахцев вчерашние рыболовы становились скотоводами, где основным животным была лошадь. На Севере, где зимы суровы, жизненно важным становилось заготавливать сено впрок. Общество начало расслаиваться: появились «баи-феодалы» со своей карающей силой, такими как Кёрдюгенский воин, и «рабочий люд» — бывшие рыболовы, оказавшиеся в зависимости. В новом обществе возникли новые повинности, в том числе и заготовка сена.

Мы привыкли представлять древнее скотоводство по южным степям, но северное скотоводство — это совсем иной мир. Здесь невозможно просто перегнать стадо на новое пастбище. Здесь восемь месяцев лежит снег. Здесь ошибка в заготовке кормов означает неминуемую гибель животных, а вместе с ними — гибель семьи.

Именно здесь, в тесной связи с необходимостью сохранить жизненно важные ресурсы, могло появиться числительное «отут» (тридцать). Привязка к слову «от» (трава) делает эту гипотезу особенно убедительной: «тридцать копен травы» — это минимально необходимая единица для выживания. Работник мог сделать больше, вложить в стог и сорок копен за свой счёт, но не меньше тридцати.

Чтобы корм не испортился в осенние дожди и мог прокормить скот зимой, один стог сена должен был состоять не менее чем из тридцати копен. Меньший объём не гарантировал сохранности. Тридцать копен — это примерно чуть больше одной тонны сена, что хватает на перезимовку одного поголовья крупного рогатого скота.

Вот почему на Севере сено становится почти таким же ценным, как хлеб в земледельческих странах. Его нужно не только накосить. Его необходимо грамотно сложить, высушить, укрыть от осенних дождей и сохранить до весны.

Разговаривая со стариками, изучая этнографические описания и наблюдая за современными сенокосами, я всё чаще ловил себя на одной мысли: для крестьянина главное — поле, для северного скотовода главное — стог.

И если это так, то, возможно, именно вокруг стога однажды возникла новая единица счёта. Это лишь предположение, но оно кажется мне не менее естественным, чем связь древних мер длины с человеческой рукой или древних мер веса с конкретными сосудами. Возможно, когда-то слово «отут» обозначало не отвлечённое число, а минимальный объём заготовленного сена, достаточный, чтобы пережить долгую северную зиму.

Если это так, то и здесь мы вновь сталкиваемся с одной и той же закономерностью: число рождается из труда, а не наоборот.

Возражения и ответы
Конечно, любой лингвист возразит: созвучие ещё не означает родства. Слова нередко бывают похожими совершенно случайно; история языка знает множество подобных совпадений. Поэтому одного лишь сходства между «с;;р» и «с;;рбэ» недостаточно, чтобы считать вопрос решённым. И я с этим полностью согласен.

Но мне кажется, здесь важно поставить другой вопрос: что именно мы пытаемся объяснить?

Если задача сравнительно-исторической лингвистики — восстановить древнее звучание слова, то реконструкция yegirmi виртуозно справляется с этой миссией. Она сплетает воедино множество тюркских языков, выстраивая стройную систему фонетических закономерностей.

Но за этой звуковой гармонией кроется другая тайна. Почему именно это слово стало синонимом числа двадцать? Разгадать эту загадку, опираясь лишь на законы фонетики, куда труднее.

Именно здесь, на стыке лингвистики и истории культуры, открывается пространство для новых гипотез. Возможно, за каждым числом, которое мы сегодня воспринимаем как абстрактную величину, стоит своя, уникальная история, уходящая корнями в повседневную жизнь и борьбу за выживание наших предков. Числа могли быть не просто маркерами количества, а символами жизненно важных ресурсов, мерилами труда и залогом будущего.

В случае с «отут» (тридцать) и «с;;рбэ» (двадцать) мы видим не просто совпадения, а потенциальные отголоски глубоких культурных смыслов. «Двадцать» — как мера улова, обеспечивающая пропитание, «тридцать» — как мера сена, гарантирующая жизнь скота. Эти числа, возможно, были не просто цифрами, а своего рода «единицами выживания», сформированными в условиях сурового Севера.

Такой подход позволяет взглянуть на язык не только как на систему звуков и правил, но и как на живой архив человеческого опыта. Он напоминает нам, что слова, даже самые, казалось бы, простые, могут хранить в себе целые пласты истории, экономики и мировоззрения. И задача исследователя — не только реконструировать их первоначальное звучание, но и попытаться разгадать их первоначальный смысл, вдохнуть в них жизнь, понять, почему именно эти слова стали теми, чем они стали.

Язык — не стихийное явление. Его творят люди, неотрывно связанные с осязаемым миром вещей. Поэтому я убеждён: объяснение следует искать не только в царстве звуков, но и в глубинах хозяйственной жизни.