Вечность там, где тебе хорошо

В поезде, который идёт в вечность и никогда нигде не останавливается, ехало много пассажиров, и все — по своим делам.
В тамбуре вагона шел дождь, потому что грозовая тучка вышла покурить, и, пока она курила, все, кто там курил, промокли до нитки, и тамбур залило водой по колено, так что пришлось открыть двери в никуда, чтобы вода вытекла.
Там нет ночи, есть только сон внутри поезда или сон внутри сна, который наступает, когда устают даже стены.
Но утро не наступает: просто кто;то открывает глаза и говорит: «Ну что, продолжим?»

У окна сидел кондуктор Семён Семёныч Тишина. Он никогда не говорил, только кивал или показывал пальцем на дверь, если кто;то громко думал и мешал другим.

За окном внезапно отвалилась луна и упала в открытое окно.
Пришлось Семёну Семёнычу брать стремянку и прикручивать её крепко обратно, чтобы она снова не упала кому;нибудь на голову.
Потом Семён Семёныч ушёл в тамбур и не вернулся.
И кто;то сказал: «Он не вернётся. Он всегда хотел посмотреть, что там снаружи, за пределом внутри».

Все смотрели на дверь тамбура. Она была приоткрыта. Оттуда тянуло сыростью и тем особенным ветром, который пахнет ничем и всем одновременно. Парадокс Иваныч, который всё это время сидел на чужом месте (потому что своё он потерял ещё на прошлой станции «Забыть»), задумался. Не думая.
Это была та самая тяжёлая мысль, от которой могла заболеть голова, если не думать о ней слишком долго.

«Эля держала рыбку в руках и гладила, как котёнка. От этого рыбка внутри светилась особенно ярко».

«Ну что ж, — вздохнул Парадокс Иваныч, — давайте назначим рыбку временным кондуктором. Всё лучше, чем ничего».

И тут свинья Глаша сонно произнесла: «А кто пойдёт закрывать дверь в никуда? Там же вода вытекла, но дверь осталась открытой. Вдруг кто;нибудь вывалится? Или, наоборот, кто;нибудь завалится оттуда?»

Все посмотрели на дверь тамбура. Она всё ещё была приоткрыта. Оттуда тянуло уже не сыростью, а чем;то другим. Чем;то, что пахло началом.
На секунду показалось, что оттуда повеяло звёздным светом и холодом бесконечности.

Мистер Фантазёр встал, поправил шляпу и улыбнулся: «Я схожу». Он встал и вышел. А потом дверь захлопнулась.

И все замерли, ожидая, вернётся ли он. Или тоже станет частью того, что снаружи.

И вдруг — бабах! — дверь снова распахнулась, но с такой силой, что слетела табличка «Не высовываться в никуда, если не умеешь держаться на орбите».

Из тамбура, с сияющей улыбкой, вышел мистер Фантазёр. Но он был не один.

За ним, отряхиваясь, как собака после купания, в вагон ввалилось нечто. Это был Человек;Штора. Буквально. Вместо тела — плотная бархатная штора бордового цвета с золотыми кисточками. Он  шуршал при каждом шаге и постоянно задвигался и раздвигался, открывая и закрывая то, что было за ним. А за ним была пустота в горошек.

«Здрасте, — прошелестел Человек;Штора. — Я висел в тамбуре, меня забыли снять после спектакля „Три свиньи в тумане“. Дверь открылась — я и упал. Теперь я с вами».

Глаша икнула и спросила: «А ты зачем здесь?»

«Как зачем? — возмутился Человек;Штора. — Я буду закрывать что;нибудь. Даже то, что закрывать не надо. Я очень нужный, даже там, где совсем не нужный».

И он тут же раздвинулся, закрыв собой окна. В вагоне стало темно и уютно.

За столом сидел свитер и вязал сам себя.

«А свяжете и меня?» — попросила пустота.

«Конечно, без проблем. Вот себя довяжу и примусь за вас», — ответил свитер.

Тут из темноты раздался голос: «Я — планета в клеточку.
Вы не видели планету в полоску? Это мой друг, он заблудился в межзвёздном пространстве».

«Если мы ещё раз откроем дверь в никуда, мы все простудимся», — сказал мистер Фантазёр.

Собачка Бифштекс подошла к планете в клеточку, обнюхала его и сказала голосом старого профессора: «Интересно. А вы, случайно, не из той вселенной, где время вяжут, а не измеряют?»

Рыбка светилась то красным, то зелёным, то фиолетовым — видимо, она настраивалась на новую реальность.

Вошла дама с чемоданом, полным тишины. Она открыла чемодан, и из него вместо тишины вылетели маленькие цветные бабочки, каждая из которых была в виде буквы. Бабочки кружились над головами пассажиров и складывались в слова, которые тут же рассыпались.

«Простите, — сказала дама извиняющимся тоном, — я перепутала чемоданы. Вместо тишины взяла чемодан с алфавитом».

И в этот момент поезд дёрнулся и остановился. Впервые за всю вечность.

Из репродуктора, который висел на потолке и считался сломанным ещё со времён динозавров, раздался голос:

«Уважаемые пассажиры! Наш поезд прибыл на станцию „Стоп;Кадр“.
Стоянка — одна вечность. Просьба не выходить из вагонов, если вы не готовы стать частью следующей сцены».

Все посмотрели на дверь тамбура, которая снова была открыта. Оттуда пахло жареной картошкой и новым началом.

И Глаша, не открывая глаз, сонно пробормотала: «Ну кто пойдёт первым? Или будем стоять и ждать, пока картошка остынет?»

Поезд дёрнулся ещё раз — будто чихнул от удивления, что вообще смог затормозить. И сразу в вагоне всё чуть;чуть сдвинулось.
Человек;Штора нервно зашуршал кисточками.

«Я закрою! Я сейчас всё закрою!» — прошелестел он и в панике задвинулся прямо на репродуктор. Голос из него сразу стал глухим, будто говорил сквозь подушку: «Уважаемые пассажиры… Просьба… не паниковать… И не закрывать динамики шторами… Это технически не предусмотрено…»

Парадокс Иваныч вздохнул, поправил место, которого у него впрочем не было, и пробормотал: «Ну вот. Теперь даже объявления слышно с помехами. Как будто реальность ловит сигнал из соседней вселенной.
Тут надо слушать тишину. Или хотя бы не мешать ей быть».

И в ту же секунду в вагоне стало так тихо, что все услышали, как где;то далеко, за пределами поезда, кто;то громко и с чувством напевает: «Ля;ля;ля, вечность не вечна…»ля-ля-ля

Мистер Фантазёр поправил шляпу и улыбнулся: «Это, наверное, стражник времени или начальник станции. Он всегда так поёт, когда открывает ворота.

А вдруг планета в полоску как раз там, на станции? Он всегда жарит картошку, когда нервничает!»-сказала с надеждой планета в клеточку

Собачка Бифштекс подняла морду, принюхалась и авторитетно заявила своим профессорским голосом: «Вероятность того, что запах жареной картошки коррелирует с присутствием планеты в полоску, составляет примерно… э;э;э… сто процентов в данной вселенной. Погрешность — плюс;минус бесконечность».

«А может, там конец света? Ведь свет же где;то кончается, и у него есть конец и начало», — пробормотал кто;то.

Человек;Штора тут же метнулся вперёд: «Стойте! Я должен вас закрыть! То есть… защитить! То есть… я должен быть полезным!»

«Ты будешь полезным, если не закроешь мне вид на картошку», — серьёзно сказала Глаша.

И они вместе, в сопровождении шуршащего Человека;Шторы, вышли на перрон станции «Стоп;Кадр».

А там… там время действительно стояло. Не текло, не бежало, не капало — просто стояло, как старый чемодан у стены, и ждало, когда его откроют.

На платформе никого не было, кроме одной фигуры в фартуке, с большой лопаткой в руке. Это и был дежурный по станции — тот самый, что напевал «ля;ля;ля».
Рядом с ним на переносной плитке шкворчала огромная сковорода, а над ней поднимался такой густой аромат, что даже тишина пахла картошкой.

«Садитесь», — сказал он. — «Время тут не идёт, так что торопиться некуда».

Планета в полосочку сидела и настраивала гравитацию, чтобы картошку можно было ловить ртом, не вставая со стула. И планета хмурилась всеми своими полосками сразу.

«Нет, ну почему она всё время падает? Я же просил: пусть будет левитация!»

Тем временем в вагоне остальные пассажиры тоже не теряли времени (которого, впрочем, и не было).
Свитер наконец довязал себя, огляделся и вежливо спросил у пустоты: «Так вы хотели, чтобы я вас связал? Честно скажу: вязать пустоту — дело тонкое.
Нужна особая пряжа. Из снов».

Пустота задумалась, потом кивнула: «Да. Из снов. Только пусть она будет тёплой. Чтобы не зябнуть».

И тут репродуктор снова захрипел, но уже без помех: «Внимание, пассажиры! Стоянка продлена на пол вечности в связи с высокой популярностью жареной картошки.
Просьба не терять друг друга и помнить: если кто;то исчезнет, проверьте сначала под скатертью, потом в кармане времени и только потом объявляйте тревогу».

В вагоне стало уютно, тепло и как;то по;домашнему, несмотря на то, что за окном стояла вечность, а в углу вязалась пустота.

«Да чтоб тебя, гравитация! — проворчала планета в полосочку. — Я же не прошу невозможного! Я прошу, чтобы картошка зависла на уровне рта! Это базовый комфорт!»

«А ты не проси у гравитации комфорта, — хмыкнул начальник станции. — Гравитация — она как тёща: делает всё по;своему и обижается, если кому;то это не нравится».

Глаша задумалась и сказала «Знаешь, я начинаю понимать, почему время тут стоит. Оно просто боится вмешаться и всё испортить. То, что и до неё уже не работало.

На скамейке сидела женщина, и у неё была сумочка с непонятными вещами, у которых даже не было названия, и вообще было непонятно, для чего они нужны. И там был кармашек, где было всё, что ей совсем было не нужно. И всё, что ей было не нужно, она носила с собой.

Сумочка упала и рассыпалась, и оттуда вылетело часть содержимого — три сломанных зонтика, один огромный носок, моток колючей проволоки, маленькая табличка «Осторожно, тут время спотыкается», банка с надписью «Тишина (просрочена)» и дырявый сачок.

«Сачок! — радостно завопил Человек;Штора. — Это же идеально! Картошку ловить!»

Он схватил сачок и начал носиться по платформе, пытаясь поймать летающие кусочки. Картофелины, впрочем, оказались хитрее: они подпрыгивали, делали кульбиты и даже пару раз притворялись облаками, так что он их не заметил.

«Ну вот. Теперь у нас не станция, а цирк. И я в нём — главный клоун».

«Зато весело», — спокойно сказала Глаша и поймала одну картофелину прямо ртом. Пожевала и кивнула: «Да. Это хорошая картошка. В ней есть смысл».

Все вернулись в вагон.

Тем временем в вагоне свитер деловито перебирал петельки: «Так, пряжа из снов… Она должна быть пушистой, но не слишком. Иначе пустота будет чесаться».

Пустота посидела, подумала и осторожно призналась: «Знаешь… я не уверена, что хочу быть связанной. Вдруг меня затянут в узел? И я стану не пустотой, а… дыркой от бублика».

Свитер замер, потом медленно кивнул: «Ты права. Это серьёзный риск.
Давай тогда не вязать, а… плести. Как сеть. Чтобы ты оставалась собой».

Рыбка села свитеру на плечо, как попугай, и засветилась мягким зелёным светом, от которого в вагоне стало ещё уютнее, будто кто;то зажёг ночник в самой середине бесконечности.

А из репродуктора снова раздался голос, теперь уже бодрее: «Внимание, пассажиры! На станции „Стоп;Кадр“ открылся филиал кафе „Вечность на вынос“.
В меню: картошка с гравитацией, чай из чужих воспоминаний и бутерброды с вчерашней надеждой. Спешите, пока надежда не зачерствела!»

Парадокс Иваныч посмотрел на пустой стул, которого у него впрочем не было, вздохнул и пробормотал: «Вот и получается: время стоит, а жизнь идёт. Или наоборот. Или вообще по диагонали. И логика — это не правило, а предложение».

В этот момент дверь вагона снова приоткрылась, и на пороге появилась дама с чемоданом, полным тишины. Только теперь чемодан был другой — на нём висела табличка «Осторожно: тут тишина свежая, может оглушить».

«Простите, опять перепутала! — вздохнула она. — Но зато в этом чемодане есть… вот!» — и она вытащила маленький стеклянный шар, внутри которого кружилась крошечная станция, поезд и даже фигурка Глаши, которая ловила картошку ртом.

«Это что?» — спросил Парадокс Иваныч.

«Сувенир, — гордо сказала дама. — „Станция „Стоп;Кадр“ в миниатюре“. Чтобы помнить, что иногда можно просто постоять и ничего не делать. И это тоже движение. Но не вперёд, а внутрь.

Свитер аккуратно доплетал сеть для пустоты — не тугую, не давящую, а лёгкую, как утренний туман. Пустота сидела, закутавшись в эту сеть, и выглядела теперь не пугающей, а уютной, будто в ней было место, куда можно спрятаться от слишком громкого мира.

«Вот. Теперь тут тепло. Даже если снаружи бесконечность».

Парадокс Иваныч посмотрел на этот шар, в котором были все они, потом на пустой стул, которого у него впрочем не было, и вдруг улыбнулся чему;то своему.

Поезд снова дёрнулся мягко, по;домашнему, словно устраивался поудобнее. Не как раньше, будто чихал от удивления, — это был вздох облегчения. И сдвинулся с места, унося героев в вечность.

Все сидели и смотрели, как станция «Стоп;Кадр» медленно тает за окном, превращаясь в воспоминание. И все кивнули, потому что поняли: вечность — не там, где ничего не меняется. А вечность там, где есть жизнь. Вечность там, где тебе хорошо.