***

Серая высота

Снег уже не падал — он лежал тяжёлым, потемневшим настом, впитавшим копоть и кровь. Над безымянной высотой висело такое молчание, будто сама земля устала слушать выстрелы.

Ефим сидел в неглубокой воронке и согревал ладонями винтовку. Пальцы давно перестали чувствовать холод — они просто выполняли привычную работу. Где-то впереди потрескивали одиночные выстрелы, но до настоящего боя было ещё далеко.

— Дожили... — тихо сказал старшина. — Уже и весна рядом, а всё воюем.

Никто не ответил.

Ефим посмотрел на серое небо. Дома сейчас, наверное, начинал таять снег. По дороге текли ручьи, мать ругала грязь у крыльца, а соседский мальчишка запускал первые щепки по воде. Простые картины приходили неожиданно — и оттого становилось тяжелее.

Приказ был коротким: удержать высоту любой ценой.

Любой ценой...

Эти слова легко звучали на бумаге. Но когда рядом лежал раненый товарищ, а патронов оставалось на несколько минут боя, цена вдруг приобретала человеческое лицо.

Немцы пошли ближе к полудню.

Сначала ударили миномёты. Земля заходила ходуном, снег взметнулся чёрными фонтанами. Потом из дымной пелены появились фигуры.

Ефим стрелял спокойно. Не от ненависти — от необходимости. Каждое движение было точным, почти будничным. Война давно отучила удивляться смерти.

Рядом застонал молодой связной.

— Брат... не бросай...

Ефим оглянулся.

До своих окопов было шагов сто пятьдесят. Под огнём — почти вечность.

Старшина крикнул:

— Не смей! Всем конец будет!

Ефим понимал.

Если он сейчас выйдет — могут погибнуть оба. Если останется — парень умрёт один.

Иногда вся жизнь человека умещается в одно решение.

Он поднялся.

Пули сразу вспороли воздух. Снег брызнул у ног.

Каждый шаг казался последним.

Связной был совсем мальчишкой. Лицо белое, губы дрожат.

— Потерпи...

Ефим взвалил его на плечо.

Обратно идти оказалось тяжелее.

Казалось, сама высота не отпускала.

Он уже видел своих, когда ударило совсем рядом. В ушах зазвенело, ноги подкосились.

Очнулся вечером.

Высота осталась за ними.

Связной жил.

Старшина молча сел рядом, долго курил и наконец сказал:

— Знаешь... по уставу ты был неправ.

Ефим усмехнулся усталыми глазами.

— Может быть.

— А по совести?

Ефим долго смотрел в темноту.

Где-то далеко снова грохотала артиллерия. Война продолжалась, будто ничего не случилось.

— По совести... — тихо ответил он. — По совести человек не должен привыкать к чужой смерти.

Старшина ничего не сказал.

Иногда молчание бывает честнее любых слов.