Правило пяти копеек

Адвокат

Леонид Исаев был похож на лысого, насупившегося кролика. Эта нелепая внешность — острая мордочка, вечно дрожащий нос и залысины, которые он тщательно зачесывал, — была обманчива. Внутри сидел хищник, но не благородный волк, а мелкий, юркий хорек, который всегда норовил протиснуться туда, где пахло жареным. Он был адвокатом, и его главным талантом было умение вставить свои «пять копеек» в любой разговор. Он врывался в чужие монологи, как умный ребенок в телевикторину «Своя игра», цитируя статьи Уголовного кодекса с такой интонацией, будто открывал Америку.

Карьера для Леонида была не просто целью, а религией. Он гнался за ней с остервенением фанатика, разменивая годы на безликие дела о разводах и мелких кражах, мечтая о большом процессе. И когда на его горизонте появился писатель Вертоградский — известный, шумный, с деньгами и скандальной репутацией, — Леонид решил, что это его звездный час.

Вертоградский попал в неприятную историю с плагиатом. Леонид пришел к нему в кабинет, сверкая лысиной, и посыпал обещаниями, как золотым песком. «Я выиграю это дело, Владислав Валерьевич! Мы их утопим в судебных издержках! Вы будете купаться в роялти, я вам обещаю!» — тараторил он, потирая свои холодные ладони. Вертоградский, человек доверчивый и уставший от травли, кивнул. Они подписали договор, и Леонид исчез в омуте бумаг.

Прошло полгода. Дело провалилось. Вертоградский не только проиграл, но и должен был покрыть судебные расходы истца. Адвокат, который обещал золотые горы, прислал сухой счет за свои услуги, от которого у писателя отвисла челюсть. Вертоградский позвонил Исаеву и спокойно, по-мужски, сказал, что тот бездарь и обещанного не выполнил.

Это было ошибкой.

Леонид не переносил критики. Его обидчивость была патологической. В его голове щелкнул тумблер. Он не был пьяницей или наркоманом, у него не было вредных привычек, кроме одной — он был болен завистью. И сейчас эта зависть окрасилась в черный цвет унижения. Он гнался за успехом, но успех разбился о реальность, и вместо драгоценного клиента он увидел в Вертоградском своего личного врага, виновного в его профессиональной импотенции.

На следующий день в девять утра телефон Вертоградского завибрировал. Голос Леонида был сухой, как перекати-поле:

— Здравствуйте, Константин. Как вам не стыдно обманывать человека, который пытался вам помочь? Ваша жена, наверное, думает, что вы мужчина, а вы просто неудачник.

Писатель сбросил вызов. Через час звонок повторился. Голос стал вкрадчивее:
— А я слышал, ваша мама болеет. Это божья кара за вашу неблагодарность, Костя. Думаете, я шучу?

Так начался ад. Леонид звонил каждый день, по десять, по пятнадцать раз. Он переключился на голосовые сообщения, на электронную почту, на мессенджеры. Он стал телефонным террористом-одиночкой. Его интеллект, не нашедший выхода в судебных победах, теперь работал на изощренное унижение.

Когда Вертоградский перестал отвечать, Леонид нашел телефон его дочери. Он позвонил ей под видом врача и сказал, что у отца плохие анализы. Услышав ее испуганный всхлип, Леонид почувствовал странное удовлетворение. Это было сладко. Он радовался, когда узнал, что у родственника Вертоградского случился инфаркт. Он переключился на друзей писателя, находил их номера в соцсетях и сообщал им, что Вертоградский плохо о них отзывается, сея хаос.

Он действовал методично, как сапер, только вместо проводов перерезал человеческие связи. В его однокомнатной квартире, заваленной папками с делами, царила пустота. Холодильник был девственно чист, потому что готовить Леонид не умел. Женщины давно не задерживались в его жизни — от него веяло холодом и сыростью, как из подвала. Личной жизни не было, и эту пустоту он заполнял чужими страданиями.

Каждый вечер, сидя в одиночестве, он переслушивал записи своих звонков Вертоградскому. Он улыбался, слыша в ответ гнев или слезы. Ему казалось, что он одерживает верх. Он считал себя обманутой судьбой, гением, которого не поняли.

Но в зеркале, которое висело в прихожей, отражался не адвокат и не триумфатор. Там отражался лысый, насупившийся кролик с безумным блеском в глазах, который вставлял свои злые «пять копеек» в чужие жизни, потому что боялся заглянуть в свою. И в этой пустой, никчемной тишине его квартиры даже телефонный гудок казался радостнее любого человеческого голоса.